Власть цифры

Переопределение природы государства
Ян Авриль | Fitzroy Magazine

Перед своим официальным утверждением в должности новый российский премьер-министр Михаил Мишустин внёс неожиданный вклад в науку о государстве, попытавшись дать свежее определение этому древнему феномену. По его словам, “государство должно являться цифровой платформой, которая создана для людей”. Тем, кто сравнивает Мишустина с Михаилом Фрадковым и Виктором Зубковым, заслужившими в новейшей истории репутацию “премьеров-прокладок”, стоит обратить внимание на этот могучий замах; вышеупомянутые личности столь значимых заявлений не делали и вообще старались не высовываться, а тут — такой яркий старт. Возможно, Мишустин — не калиф на час и не безвольная тень патрона, как уже было решили многие, а подлинный реформатор со своими собственными идеями, способный как следует пришпорить клячу нашей истории?

Цифровая платформа — суть государства?

Всё это можно было бы принять за шутку, но дело не в одном лишь Мишустине. Возглавляя отечественных мытарей, он уже успел показать себя как матёрый практик цифровизации, в чём мог убедиться каждый, кому в последние годы приходилось непосредственно иметь дело с ФНС. Но ведь и Сергей Собянин, которого тоже прочили на пост премьера, разделяет с ним это увлечение и недавно даже высказал мечту о том, чтобы чиновника Петрова И.И. когда-нибудь заменил просто ИИ — искусственный интеллект. А цифровая мания Германа Грефа и вовсе вошла в поговорки. По-видимому, в этом вопросе Мишустин отражает общее и очень серьёзное умонастроение российской элиты.

Но одно дело — развитие цифровых платформ для нужд государства и его граждан, и совсем другое — переопределение самого государства через эти платформы. Именно этот момент в высказывании Мишустина интереснее всего, и у нас нет никаких оснований считать его простой оговоркой.

В конце концов, ни одно государство прошлого не обходилось без материальной базы. Но вряд ли шумерские или египетские писцы могли назвать своё государство “глиняным” или “папирусным”. Да и чиновникам эпохи гоголевского Акакия Акакиевича наверняка не приходило в голову, что сущность государства заключена в совокупности столов и стульев, а также бумаги, чернил, гусиных перьев и сургуча. Если мы утверждаем, что материальная база государства изменилась в наше время столь радикально, что стала диктовать саму суть государственного управления, то чем мы можем это аргументировать?

Например, тем, что во времена Акакия Акакиевича никто не мог арендовать особняк, поставить туда свои столы и стулья, рассадить своих людей под видом коллежских регистраторов и самочинно исполнять функции государства. Такой человек быстро отправился бы в Сибирь за самозванство. В наше же время вполне можно снять подвал, набить его серверами и перехватить у государства какой-нибудь ценный кусок его работы — например, такой, как эмиссия валюты. При всех трудностях, с которыми сталкивается рынок криптовалют, похоже, что монополия на денежную эмиссию окончательно уплывает из рук традиционных государств, и в каком-то смысле мы возвращаемся в феодальную эпоху, когда каждое княжество или герцогство норовило чеканить свою монету.

“Уберизация” экономики также создаёт немалые трудности для государства, в том числе и в плане сбора налогов. А крупные платформы социального общения, такие как Facebook, фактически исполняют государственные функции, вводя собственные стандарты свободы слова и распространения информации, практикуя собственные формы наказания за несоблюдение этих стандартов, и это важно, коль скоро именно социальные сети становятся главными инструментами общественной дискуссии. В самом деле, не уходить же нам общаться в заводские дома культуры и клубы по интересам. Получается, что негосударственная, да ещё и иностранная контора занимается практической реализацией фундаментальных конституционных гарантий.

Словом, технический прогресс оставил государству немного вариантов действий: либо спокойно смотреть, как граждане уходят от него в электронные сети, предлагающие им более дешёвые, более эффективные и труднее контролируемые формы организации собственной жизни, либо с этими сетями бороться (хотя мы помним, сколь безуспешной была борьба российских властей с сервисом Telegram), либо самому идти в эти сети, возглавив движение, которое оно не в силах остановить.

Что подразумевает цифровая трансформация государства?

В формулировке “цифровая платформа, которая создана для людей” слова после запятой очень важны и, несмотря на почти советский пафос, совершенно правдивы. В отличие от антиутопий про восстание машин, в тот цифровой рай, который создаётся на наших глазах, никого не приходится загонять насильно. Население идёт в него строем и с песнями. Было время, когда ультраправославные протестовали против ИНН со ссылкой на Откровение Иоанна, но и то слабенько. Ныне же никакого антицифрового луддизма не наблюдается даже среди самой радикальной оппозиции, а удобство сервиса говорит само за себя. Мы уже привыкли платить через сайт госуслуг всё, что с нас причитается, от квартплаты до автомобильных штрафов, а индивидуальные предприниматели, которых в стране 4 миллиона, рады пользоваться возможностью нажатием кнопки отправлять в ФНС налоговые декларации с электронной подписью. К тому же государство, обитавшее в тусклых и душных присутственных местах с бесконечными очередями и сакраментальным “вас много, а я одна”, было страшным, отталкивающим, с ним не хотелось лишний раз иметь дело. А государство, поселившееся в наших смартфонах, страшным быть перестаёт. Оно как будто бы становится уютным и свойским. Это буквально “карманное государство” — по крайней мере, стойкая иллюзия именно такова.

Но если отношение населения к оцифровыванию государства измеряется степенью удобства, то в восприятии этого явления чиновничеством, в том числе ведущими цифровыми энтузиастами, можно почувствовать определённый привкус мистицизма. Речь идёт о вере в машину, в её всепобеждающую эффективность и спасительный беспристрастный интеллект. Эта вера развивается параллельно недоверию к человеку. Как говорил один из моих университетских преподавателей: “Сделано человеком — значит сделано плохо”.

Человеческий фактор чреват не только арифметическими ошибками. Человек на хлебном месте стремится грести под себя — таковы уж традиционные российские нравы. Несмотря на весь нынешний “37-й лайт”, мы наблюдаем, как в кресла, прежних обитателей которых увозят в чёрных воронках, садятся другие люди и начинают заниматься теми же самыми сомнительными делами. Устранить живого и тёплого чиновника и заменить его машиной — вот “эврика” наших дней. Чиновник Петров И.И. берёт взятки, организует откаты и выдаёт подряды родственникам, а просто ИИ, который “искусственный интеллект”, ничего этого делать не будет. У него же нет жены, детей, любовниц, однокурсников и даже соседей по дачному кооперативу.

Возможность переложить ответственность на беспристрастный и бескорыстный интеллект цифровой платформы была бы очень полезна, когда дело доходит до “непопулярных решений”. Вам отказали в пособии, льготе, лицензии? Это сделал не конкретный злой чиновник. Это сделала машина, стало быть, это справедливо.

Нам, конечно, известна научная истина о том, что машина ни в коем случае не научится по-настоящему мыслить, что за ней, какие бы сложные вещи она ни делала, всегда стоит человек, мыслящее белковое существо. Но одно дело — научная истина, а другое — общественное сознание. Чтобы приписать машине интеллект, достаточно в него поверить — а во что только не верят люди в наше время? Объективировав через посредство машины принимаемые решения, общество может фактически оказаться во власти машины.

За выгоды цифровизации приходится платить. Их цена известна: тотальный контроль над гражданами. Формулу Мишустина следует переписать так: “государство — это цифровая платформа, осуществляющая тотальный контроль над людьми в их собственных интересах”. Не стоит говорить про коварство “кровавого режима”: делая ставку на цифровизацию, наша элита всего лишь следует общемировому тренду. Цифровая гонка — это лунная гонка сегодня, причём куда более прагматичная. Для России цифровое государство — это шанс обнулить свою технологическую отсталость, резко повысить конкурентоспособность. То есть цифровой энтузиазм патриотичен — однако то будущее, которое он нам сулит, возможно, не оставляет места для традиционной демократии. Той самой демократии, которая у нас, по сути, ещё не возникла.

Здесь следует вспомнить о рабочей группе по внесению изменений в российскую конституцию, которая только что приступила к работе. Очевидно, и в самой рабочей группе, и вокруг неё будет немало споров о том, какими именно должны быть эти изменения, какие ветви и учреждения власти следует усилить, а какие ослабить. Но в этих спорах вряд ли найдёт отражение та новая концепция государства или, может быть, та гипотеза о новой сущности государства, которая была заявлена главой правительства. Есть опасность, что отредактированная конституция, как бы тщательно ни были выверены в ней правовые тонкости, разминется с надвигающейся реальностью.

Игорь Караулов

При копировании или перепечатке материалов активная индексируемая ссылка на сайт fitzroymag.com обязательна.

4 1 голос
Оцените статью
Подписаться
Уведомить о
0 Комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии

Вам также может понравиться