19695216223.1677ed0.5e7ee8b24e274332bc9d1fc593dd00ec

Интервью с Сергеем Станкевичем

“...Перестроечное время — это было время таких коллективных либеральных мечтаний”

Тринадцать дней, которые изменили всё

Ю.Ч.: Обычно в передачах и ток-шоу Вам не дают закончить мысль. Поэтому сегодня я вижу свою задачу в том, чтобы задавать вопросы и выслушивать Ваши ответы не перебивая, до конца.

С.С.: Ток-шоу — это своеобразный жанр, который не предполагает больших содержательных высказываний. Это — гладиаторское ристалище. Скорее зрелище, чем какой-то информационный обмен мнениями.

Ю.Ч.: Сегодня мой первый вопрос будет таким: какое у Вас самое яркое “перестроечное” впечатление?

С.С.: Пожалуй, это открытие Первого Съезда народных депутатов СССР. Действительно, это было невероятное событие, и все 13 дней первого съезда — это была такая максимально насыщенная историческая поэма, можно сказать.

В принципе, есть совершенно справедливое суждение о том, что историческое время течёт по-разному. Оно, во-первых, ускоряет свой ход в те или иные моменты, потом замедляется. И течёт оно по-разному в разных регионах. Существует такая неравномерность в темпе развития событий, если время мерять не астрономическими годами, а плотностью событий и интенсивностью перемен. Эта неравномерность — и географическая, и по эпохам — иногда почти физически ощущается. В тот момент, когда открывался Первый Съезд и ещё 13 дней после, чувствовалось, что ход времени ускорился буквально в сотни раз. Плотность перемен, плотность событий была невероятной! 

Вот, собственно, это и запомнилось из эпохи Перестройки больше всего. Хотя были и яркие события, и замечательные встречи, и неожиданные повороты. Время было крайне любопытное, и я считаю, что сейчас оно — в значительной мере несправедливо — очерняется, представляется как сплошной какой-то тёмный период, смутные времена, Смута.

Смута как раз была чуть позже. К Смуте и даже гражданской войне (гражданская война — уже несколько иное, отдельное понятие), можно отнести, скорее, 1993 год, а годы Перестройки были временем таких коллективных либеральных мечтаний, совершенно искренней попытки огромного советского общества изменить ход своей истории, изменить себя. И поскольку основная часть тех устремлений, которые существовали тогда в обществе, были совершенно бескорыстными, идеалистическими и романтическими, благонамеренными, нет никаких оснований третировать этот период как какую-то мрачную эпоху, состоявшую из преступлений и предательств.

Ю.Ч.: Ваша Межрегиональная группа сразу сложилась или постепенно?

С.С.: Нет, тогда единого плана с такой глубиной проработки не было, и мы исходили из складывающейся обстановки.

Накануне съезда, сразу после завершения выборов (а у меня лично был ещё второй тур в апреле 1989), возникла Московская депутатская группа, в состав которой вошли, во-первых, депутаты, избравшиеся по территориальным округам, т. е. прошедшие реальную избирательную компанию, и, кроме того, депутаты, прошедшие от общественных организаций, но занимавших достаточно прогрессивную позицию. В частности, от Академии Наук, делегировавшей часть депутатов, прошли такие серьёзно, по-прогрессивному мыслящие и вполне, кстати, благонамеренно, лояльно настроенные академики, как Аганбегян, Шаталин и Святослав Фёдоров от Академии Медицинских Наук. Выделялся, конечно, своей монументальностью Андрей Сахаров.

Сергей Станкевич на съезде народных депутатов СССР в Кремле | Леонид Паладин | Фото из личного архива С. Б. Станкевича

Эта самая Московская депутатская группа стала собираться в Центре микрохирургии глаза, у Святослава Фёдорова. Он был вполне благополучным учёным-практиком и одновременно реальным предпринимателем советского типа, который уже в тех условиях эффективно продавал свои медицинские услуги, зарабатывал валюту на зарубежных операциях. У него было довольно богатое заведение, много всякой хорошей техники, что было тогда редкостью, и он предоставил нам своё помещение — мы там собирались, планировали свои выступления на Съезде народных депутатов, пытались какую-то тактику выработать.

В итоге возобладала тактика Андрея Дмитриевича Сахарова, который сказал историческую, с моей точки зрения, вещь: “Дорогие друзья, я, в отличие от всех вас, молодой начинающий политик, но вот что мне кажется — вполне вероятно, что весь этот эксперимент с разрешённой свободой продлится вообще недолго. Может быть недели три, а в лучшем случае пару месяцев. Поэтому нельзя тратить ни одного дня. Как только съезд откроется, надо будет любыми путями попадать на трибуну и просто говорить людям правду, адресуясь не к тем, кто в зале, а к огромной советской аудитории. И если мы там продержимся хотя бы две недели, то у нас будет совсем другая, живая страна”. И действительно, эта, казалось бы, простая тактика в итоге и победила. Мы продумывали много других вещей, но ни одна из них не состоялась. А вот это сработало.

Я до избрания депутатом работал в Академии Наук, был кандидатом исторических наук, защитил диссертацию по политической борьбе в американском Конгрессе, позже изучал различные парламентские процедуры и связанную с ними политическую борьбу. Словом, был больше других подготовлен. И меня делегировали от нашей московской группы в Секретариат съезда. Он распределял порядок и квоты выступлений, оценивал поступившие письменные предложения и организовывал работу с поправками к различным резолюциям. Это была наиболее удачная для меня, с профессиональной точки зрения, роль. Удалось в полной мере использовать накопленные в предыдущей жизни, знания. И прямо скажем, эти тринадцать дней, действительно, как и предполагал Андрей Дмитриевич Сахаров, изменили страну.

В России за эти тринадцать дней, что люди слушали съезд, появилось гражданское чувство. Не гражданское общество, а гражданское чувство, гражданское самосознание. Способность реагировать на вдруг появившуюся в стране политику, дискутировать на эти темы. Потому что в огромной стране, смотревший на Кремль, на Москву, ежедневно проходили сотни тысяч других дискуссий, потому что всё это обсуждалось, всё это оценивалось, появлялись и сторонники, и противники, формировалось это активное гражданское самосознание, которое действительно создавало новое качество народной жизни. В этом и состояло огромное историческое значение Первого Съезда.

Земский Собор 2.0

Чуть позже, после нескольких съездов, мне стал понятен исторический смысл, который крылся в этом необычным институте. Ведь съезд не был парламентом: 2 250 депутатов не в состоянии работать в режиме нормального парламента. Съезд удивительно удачно воскрешал вроде бы забытую историческую традицию русского Земского собора. Потому что главное в этом съезде было представительство всех существовавших в советском обществе сословий: военные, учёные, художники и писатели, творческая интеллигенция, священники, женщины, комсомол… Разумеется, представлены все регионы — земли. То есть действительно это было представительство всего тогдашнего советского общества по принципу Земского собора. Если бы это всё продлилось, то этот съезд, как Земский собор, обладая властными и учредительными функциями, мог бы содействовать мирному переучреждению Союза на новых государственных началах. И действительно жаль, что история этого института оказалась относительно короткой.

Ю.Ч.: Виталий Алексеевич Коротич рассказывал мне: “Всё гудит, и я выхожу к трибуне. Вы знаете, тогда я ощутил… я всегда ощущаю хорошее или плохое расположение аудитории. Из зала пёрла ненависть. Как ветер”. Чувствовали ли Вы нечто подобное?

С.С.: Да, конечно. Там в чём был любопытный момент — когда наш оратор с трибуны говорил что-то такое резкое и яркое, зажигательное, мы его поддерживали, аплодируя стоя. Чтобы он нас в зале видел. Мы составляли меньшинство — те, которых тогда называли демократами, — меньше одной пятой было нас, более или менее демократически мыслящих граждан. И когда звучало наше выступление, мы вставали в зале и стоя аплодировали этому человеку. А остальной зал сидел, и шёл такой гул раздражённый… не то что уж совсем ненавидевший, но недоброжелательный, осуждающий гул шёл по рядам, когда мы стояли и аплодировали. Сохранились, кстати, видеозаписи, можно посмотреть эти моменты, когда одиночные люди встают в разных рядах, а остальной зал осуждающе гудит.

Ю.Ч.: Вас всех рассаживали по делегациям, верно?

С.С.: Рассаживали по территориальным делегациям: так Москва сидела вместе, Ленинград сидел вместе, области сидели вместе. Рассадка по территориальным группам делалась для того, чтобы избранные на съезд региональные партийные руководители, знающие состав своей команды, присматривали за ними и одёргивали при необходимости. Вот такой был замысел. А внутри территориальной делегации мы сидели по алфавиту. Я сидел в шестом ряду прямо напротив трибуны. А буквально через несколько кресел сидел Сахаров. И я периодически поглядывал, что он там делает. Мне тогда было 35 лет, к Сахарову я относился с естественным почтением. Однажды сижу, на трибуне идёт какое-то дежурное выступление, а Сахаров кладёт блокнот на колени и пишет: “Проект Конституции СССР. Статья первая…” Вот такие сцены порой приходилось наблюдать…

“Партия, дай порулить!”

Ю.Ч.: Как известно, Сахаров выступал за отмену 6-й статьи Конституции о руководящей роли партии. Что Вы сделали со своим партбилетом? Оставили его на память, выкинули, порвали, сожгли?

Сергей Станкевич и А. Д. Сахаров | Валерий Лозовский | Фото из личного архива С. Б. Станкевича

С.С.: Нет, не выкидывал, ну что вы? Оставил на память, конечно, почему нет? Я отношусь к этому достаточно трепетно, к этим артефактам истории.

Ю.Ч.: Вы как-то говорили, что вступая в партию, хотели помочь реформам…

С.С.: Ну что касается моего краткого романа с Коммунистической партией, то это был рациональный шаг. Как историк и политолог, я понимал тогда лучше многих: чтобы переделать такую огромную страну и при этом не скатиться в революционный хаос, не утратить стратегическую управляемость, нужна партия как инструмент преобразований. Чтобы разъяснять реформаторские решения и проводить их в повседневную жизнь. Чтобы обеспечивать упорядоченные перемены с горизонтом в 10–15 лет. Сделать это без партии с её всепроникающей сетевой структурой было крайне трудно, почти невозможно.
Это было понятно мне вполне, исходя из моего предшествовавшего образования.

Уже в 1986 году я участвовал в неформальном политическом движении в Москве. И видел, что это разрозненные кружки интеллигенции, которым организационной мощи на серьёзное дело не хватит. А тут КПСС возглавил глашатай перемен Горбачёв, а в Москву с Урала перевели неистового борца с бюрократией Ельцина. Я подумал, что “вот оно, начало настоящего обновления”, и написал заявление о вступлении в КПСС. Тогда я был уже старшим научным сотрудником в Институте всеобщей истории Академии наук. В заявлении я так и написал: хочу помогать Перестройке и сделать её необратимой.

Это мне казалось принципиально важным, поскольку в России часто реформаторские усилия были очень даже обратимы. В 1987 году меня приняли в партию, но очень скоро произошёл конфликт между мной, молодым коммунистом, и партией.

В октябре 1987 года на пленуме ЦК КПСС исключали из руководства Бориса Ельцина. А он тогда для нас уже был своего рода знаменем. Он приехал в Москву и развернулся достаточно серьёзно как внутрипартийный бунтарь. Быстро стал невероятно популярен, и мы на него ориентировались. А тут вдруг его осуждают и изгоняют. Мы с другими молодыми московскими “неформалами” стали выступать, наоборот, в поддержку Ельцина. Тогда мы впервые вышли в пикеты в Черёмушкинском районе Москвы. Мне на работу потом звонили из райкома партии, требовали приструнить.

Между тем, Горбачёв провёл конституционную реформу, создавшую Съезд народных депутатов СССР, и объявил первые полусвободные выборы. Естественно, я не мог быть в стороне. Тут мы познакомились с опальным Ельциным и его тогдашним окружением. А тогда у него главным человеком был Александр Коржаков, бывший личный охранник из 9-го управления КГБ, оставшийся с ним после увольнения.

Произошло это почти как в кино. В одном из наших подвалов на Юго-Западе Москвы, где собирались политические “неформалы”, внезапно открылась дверь и появилась группа людей: плечистых, в одинаковых серых пальто и одинаковых шапках (была зима), со строгими лицами и взглядами. В установившейся тишине (все думали, что они сейчас скажут: “всем на выход с вещами”), старший сказал: “Товарищи, мы от Бориса Николаевича”. Познакомились. Гости сказали, что Ельцин в тяжёлом психологическом положении, ему надо помогать, возвращать его в политику. И мы начали возвращать его в политику. И себя в ней утверждать.

В январе 1988 года на шумном собрании избирателей в кинотеатре “Черёмушки” я был выдвинут кандидатом в народные депутаты СССР. Там из 20 возможных кандидатов собрание проголосовало за моё выдвижение.

Дальше мне расписали график моих встреч с избирателями. И в день, когда у меня должна была состояться встреча с избирателями, утром, меня приглашают в Черёмушкинский райком КПСС чтобы “побеседовать”. Приезжаю, меня встречает первый секретарь. И говорит: “Кроме меня ещё несколько товарищей хотят побеседовать. Пойдёмте”. И в соседнюю комнату проводит. А там всё бюро райкома партии в полном составе!

Оказывается, они собрались, чтобы мой вопрос рассмотреть. Дальше был весь классический сценарий “партийной казни”: “Поставил себя вне партии… Связался с авантюристами… Ведёт подрывную работу… Мы сделали ошибку, приняв его в наши ряды, и эту ошибку сейчас надо исправить!”

Потом один берёт слово, один из подготовленных ораторов, и говорит: “Ну зачем сразу так резко? Да, молодой коммунист совершил ошибки. Надо дать ему возможность исправиться. Надо дать ему возможность выступить со статьей в партийной печати, в газете “Московская правда”, где он осудит прежние свои действия: хождение по всяким пикетам и митингам, и займёт правильную партийную позицию. Готовы ли Вы, Сергей Борисович, показать себя с правильной стороны, вернуться на партийную позицию?”
Я сказал, что не готов. “Тогда делать нечего, будем исключать. Ставлю вопрос на голосование”, — говорит председательствующий. А первый секретарь райкома, который там находился, говорит: “Так, минуточку-минуточку с голосованием! Вы знаете, какую сейчас ошибку мы допустим? Мы сейчас его исключим, а что же тогда произойдёт? На самом деле ведь та публика, которая там собирается вокруг него, они же это наоборот воспримут, со знаком плюс! Это же ему только придаст популярности в определённых кругах. Он станет пострадавшим, станет гонимым у нас. Вот тут к нему и кинутся всякие безответственные политиканы. Не будем ему делать такого подарка. Давайте так, обсуждение состоялось, позиция бюро понятна. А выборы сейчас пройдут через пару месяцев, и мы повторно соберёмся по этому же вопросу. Конечно же, ни о каком его избрании не может быть и речи, мы же знаем, чем это кончится, поэтому сразу после выборов вернёмся к теме и доведём вопрос до конца”. Так они и решили. А мне после этого “чистилища” пришлось ехать на встречу с избирателями.

Такие были дела у нас. Это я просто картинку даю, в каком состоянии у нас была Коммунистическая партия тогда. 

Против меня в моём Черёмушкинском районе выдвинули двух “неубиваемых” кандидатов в депутаты. Один из них был Харченко — известный медик, начальник крупнейшего медицинского центра в нашем районе. А второй был Артюх — он возглавлял крупнейшее военно-промышленное объединение, которое работало на космос, делало жаропрочную плитку для космических аппаратов с помощью сверхвысоких частот. Одновременно это объединение наладило тогда (чем он, Артюх, очень гордился) выпуск СВЧ-печей для народа.

Райком был абсолютно убеждён, что либо тот, либо другой — они победят. Что они выйдут во второй тур вдвоём и между собой разыграют победу. Но неожиданно из семи кандидатов как раз двое неформальных выдвиженца и вышли во второй тур. Это был я при поддержке Московского Народного Фронта (наша организация 1988 года), в руководство которого я входил, а второй был — Михаил Яковлевич Лемешев, известный профессор-эколог правонационалистической ориентации.

В итоге мы вышли во второй тур, а райкомовские кандидаты не прошли. И во втором туре была, конечно, эпохальная борьба на территории Черёмушкинского района. Мы подтянули все силы Московского Народного Фронта из всех городских районов. Прямо-таки политическое ополчение созвали. Из Зеленограда даже приехали люди в завершающие дни. Там были многотысячные научные институты, которые над микроэлектроникой ещё советской работали. А националисты мобилизовали все свои силы, тогда объединённые в общество “Память”.

Решающие грандиозные по тем временам митинги состоялись у метро “Беляево” и метро “Тёплый стан”.

Во втором туре я победил с результатом 57 % голосов.

Иногда обстановку тех дней изображают карикатурно: дескать, демагоги прорвались на примитивных криках “долой КПСС”, “даёшь демократию и многопартийность”. На самом деле ничего подобного. Да, поначалу хватало пустых горлопанов, которые во всяком революционном процессе немедленно появляются. Но естественный отбор происходил быстро и достаточно жёстко. Надолго обмануть народ какими-то внешними эффектами было невозможно… Интернета тогда не было. Доступа к телевидению тоже. И деньгами ничего нельзя было решить, потому что денег ни у кого не было. Работала только прямая агитация — глаза в глаза, слово против слова. Ежедневно, месяц за месяцем. А потом — впервые разрешённые массовые митинги. Тот, кто не способен был просто и внятно говорить о главном, объяснить себя, привлечь людей, кто не способен организовать сторонников для коллективных политических действий — тот быстро отсеивался. Это и был самый естественный политический отбор.

Ельцин: начало

Сергей Станкевич, Борис Ельцин и Михаил Горбачёв на 1-м съезде народных депутатов СССР, 1989 год | Фото из личного архива С. Б. Станкевича

Ю.Ч.: Вы подробно рассказали о роли А. Д. Сахарова в выборе стратегии поведения на съезде и о состоянии партийных организаций в то время. Теперь мне хотелось бы спросить Вас о двух людях, чьё противостояние тоже оказало решающее влияние на ход Перестройки. Позволю себе процитировать В. А. Коротича ещё раз. Он рассказывал: “Эти два человека (Горбачёв и Ельцин — Ю. Ч.) были по-своему хороши. Но каждый, по-своему, был настолько ограничен, что я мог себя представить в какой-то связке, в паре, с Яковлевым, или с каким-то человеком большего интеллектуального потенциала. Но пойти в связке с этими — это подставиться, потому что они всё равно не простили бы, что ты книжек больше читал, что ты больше знаешь…”

А как они виделись Вам? Осталось ли у Вас похожее чувство?

С.С.: Чувство, что “читал больше”, конечно, было. Но в политике это никогда не было решающим преимуществом. Куда важнее была способность лидера влиять на настроения людей и на ход событий. Эта способность изначально была и у Горбачёва, и у Ельцина. Но по ходу революционных событий один влияние терял, а другой наращивал.

К Горбачёву я всегда испытывал до сих пор сохраняющуюся человеческую симпатию. Мне всегда казалось, что он был человеком более благонамеренным, более искренним, менее замкнутым на себя. Может, так казалось потому, что с Горбачёвым я меньше общался.

А с Ельциным, напротив, мне довелось общаться очень тесно. Наше знакомство началось, когда Ельцин, образно говоря, просто лежал в руинах, низвергнутый со всех партийных постов и ожидавший какой-то окончательно расправы с ним. В таком состоянии он был к концу 1987 года. А в начале 1988 мы с ним познакомились через Александра Коржакова и его команду.

Всё, что делал Ельцин в 1988 и даже ещё в ходе избирательной кампании 1989 года в народные депутаты, он первоначально делал в надежде на свою реабилитацию в составе Коммунистической партии. Он вполне себе оставался коммунистом на этом этапе, просто мыслил себя кем-то вроде Николая Бухарина. С учётом того, что Бухарин тоже хотел зажиточного крестьянства, кооперативов, выдвигал лозунг: “Обогащайтесь!” и так далее.

Тогда ещё жива была вдова Бухарина — Анна Михайловна Ларина. Я с ней встречался — интерес историка — и рассказал Ельцину. Он после пару раз говорил мне: “Ну вот, хорошо, Бухарина реабилитировали посмертно. Ну что, обязательно сохранять эту традицию и всех реабилитировать посмертно? Почему меня при жизни нельзя реабилитировать?” Он искренне предполагал, что его в конце концов реабилитируют, и он займёт полагающуюся ему позицию снова в руководстве КПСС. 

Взгляды Ельцина стали меняться уже к концу избирательной кампании 1988 года, когда он увидел массовые митинги, которые мы собирали в его поддержку. Он понял, насколько реально велика поддержка в народе и демократического обновления, и его как народного лидера перемен. Стало ясно, что Ельцин практически неизбежно побеждает своего соперника на выборах — гендиректора завода ЗИЛ Евгения Бракова, на которого сделал ставку московский горком КПСС. Более того, к Ельцину потянулись ходоки со всей страны, особенно с его родного Урала. С этого момента он стал довольно быстро дрейфовать к какой-то новой идеологии стихийного демократического популизма.

После избрания в депутаты становление Ельцина как “радикального демократа” стремительно ускорилось. Он попал в новую для него среду — Межрегиональную Депутатскую Группу, академики, писатели и поэты, журналисты, публицисты, кинематографисты, историки — тут просто нельзя было не стать демократом и радикальным перестройщиком.

Впрочем, осознав себя демократом, Ельцин до последнего оставался по стилю работы партийным функционером, аппаратным бойцом. Став впоследствии президентом, он постепенно избавлялся от соратников, которые видели его на этапе падения, которые участвовали на ранних этапах его восхождения. Он стал менять соратников на функционеров, потому что соратники позволяли себе говорить какие-то неприятные для него вещи, считая, что это их естественная привилегия.

Похожий эффект был видимо в штабе большевиков, которые тоже считали, сразу после победы большевистской революции 1917 года, что у них есть некоторые привилегии, что они могут заходить в кабинеты больших начальников и говорить им правду, что они могут быть хранителями заветов и традиций, этакими отцами-основателями наряду с вождём. И кончилось это для них быстро и печально. Вот нечто подобное было и в данном случае. Ельцин тоже начал избавляться от соратников, позволявших, с его точки зрения, слишком многое, и заменять их на послушных функционеров, которые пели дифирамбы и с восторгом принимали любую его идею. В этой обстановке ему было привычнее и комфортнее. 

Демократия с французским акцентом

Ю.Ч.: А почему потом Вы решили баллотироваться в Моссовет?

С.С: Тут необходима краткая предыстория. Из состава съезда нужно было избрать постоянно действующий законодательный орган — Верховный Совет. Когда избирали Верховный Совет, то все демократы, засветившиеся к тому времени, были заблокированы, в состав Верховного Совета они не прошли. Потом, правда, произошла знаменитая рокировка депутата Казанника — он подал в отставку из состава Верховного Совета с условием, что вместо него будет избран Ельцин, и это было сделано. Тем самым формальная привязка нас как оппозиционеров к Верховному Совету вроде бы состоялась. Но ситуация нам была ясна: 1) наши важнейшие предложения не принимаются в ходе голосования; 2) мы в меньшинстве так и останемся до конца.

В такой ситуации было решено организационно оформиться во фракцию меньшинства. Объявить об этом было доверено экономисту Г. Х. Попову. Он с трибуны сказал, что мы формируем Межрегиональную Депутатскую Группу, и мы открыли запись.

В группу записалось 340–350 депутатов, но твёрдых “искровцев”, то есть твёрдых демократов, которые регулярно в чём-то участвовали, было на сотню меньше, человек 250.

Мы провели тогда программное собрание в Доме Кино в Москве, летом. Утвердили нашу политическую программу, избрали координационный совет из 25 человек, включая меня. В группе было пять сопредседателей: Борис Ельцин и Андрей Сахаров как два очевидных лидера, туда же вошёл историк Юрий Афанасьев, прославившийся речью об “агрессивно-послушном большинстве”, Гавриил Попов и академик из Эстонии — Виктор Пальм, который обеспечивал контакт с балтийскими республиками.

Наша Межрегиональная Депутатская Группа стала достаточно регулярно собираться, чтобы вырабатывать тактику дальнейших движений. В частности, по моему предложению была принята тактика “укоренения”. Смысл был в том, что нам предстоит на союзном уровне долго быть в оппозиции; как мы тогда полагали, лет 15 может быть. Будет практически невозможно настоять на каких-то содержательных решениях. Поэтому нужно стараться победить на местных выборах. Завоевав в отдельных местах большинство, можно хотя бы частично реализовать свои идеи. И перейти от политической борьбы к практике. Эта “тактика укоренения” была утверждена.

По решению координационного совета МДГ, Гавриил Попов и я пошли на местные выборы в Москве, а Анатолий Собчак был делегирован на выборы в Ленинград. Были даны персональные рекомендации и по другим городам. К этому моменту организационно оформилось массовое движение “Демократическая Россия”, ядром которого были избиратели, поддержавшие депутатов МДГ. Это движение, ставшее нашей политической опорой, уже на первых же местных выборах весной 1990 года победило в 20 крупнейших городах России, включая Москву и Ленинград. Пожалуй, произошла малая электоральная революция. Причём в Москве, как в самом продвинутом городе, движение “Демократическая Россия” завоевало две трети мест в тогдашнем Московском Совете.

Сергей Станкевич в 1989 году | Фото из личного архива С. Б. Станкевича

Ю.Ч.: Был ли инцидент с Поповым, когда он набрал меньше голосов, чем Вы, но Ельцин всё равно приказал утвердить его кандидатуру? Это правда?

С.С.: По содержанию это правда, но немножко не так в деталях. Действительно, у меня поддержка внутри Московского Совета была значительно больше. А когда прошли первые голосования по программным вещам, было видно, что я собираю практически три четверти голосов, а Попов — близко к половине.

Когда встал вопрос об избрании председателя Моссовета, у меня была прямая возможность избираться. Но руководство МДГ, посовещавшись, решило иначе. Ельцин лично мне сообщил, что есть такое мнение — мне нужно уступить первенство Попову. Мне “некуда торопиться”, ещё молодой, а первым председателем должен стать Гавриил Харитонович. Будучи ответственным членом команды, я при голосовании снял свою кандидатуру, призвав поддержать Попова. В итоге Г. Х. Попов стал председателем Моссовета, а я его первым заместителем. 

Среди первых задач мы работали вместе с Поповым над реформой административно-территориальной системы в Москве. За опытом поехали в Париж, по приглашению Жака Ширака, который тогда был мэром Парижа. Несколько дней там провели. Ширак вызвал руководителей всех департаментов парижской мэрии, сказал открыть все документы, снять копии, ответить на все вопросы, дать рекомендации и т. д., то есть оказать всемерную помощь.

Вернувшись, мы пригласили российских специалистов по городскому управлению, сопоставили французский опыт с нашими реалиями и прописали реформу. В Москве тогда было 33 района и город-спутник Зеленоград. Они превратились в 10 префектур, делившихся на муниципальные районы с управами. Так в Москве появились мэр, префекты, поначалу были даже супрефекты, позднее ставшие главами управ. Французский акцент в терминах отражал изначальное влияние парижской мэрии. 

Марат, Робеспьер и Лужков

После того, как форма была утверждена Моссоветом, встал вопрос о выборах мэра города. И тут второй раз возникла эта проблема… Попов уже сам со мной говорил, и Ельцин тоже передал, что, мол, Сергей Борисович, Вам не стоит здесь вступать в какую-то конкуренцию, пусть Гавриил Харитонович избирается. На вас у нас есть другие виды. Под “другими видами” он имел в виду, что я вошёл в избирательный штаб Ельцина — он собирался выдвигать свою кандидатуру на пост президента. Я стал заместителем руководителя его избирательного штаба, ответственным за идеологию, с тем, чтобы впоследствии, как мне было сказано, перейти в Кремль, в команду президента. А город нужно было уступить старшему товарищу. И Попов пошёл на выборы мэра.

До этого, правда, у нас ещё появилась фигура Юрия Михайловича Лужкова. А произошло это следующим образом. Когда Попов стал председателем Моссовета, а я его первым заместителем, нам надо было кого-то поставить на городское хозяйство. Потому что ни Попов, ни я не имели практического опыта городского управления. Одно дело прописать хорошую реформу (с чем мы справились), а другое дело — управлять повседневно городским хозяйством, в котором работало свыше полутора миллионов человек. Тут, конечно, нужно было опереться на профессионала с серьёзным опытом. Мы просмотрели всех возможных кандидатов из старой команды и остановились тогда на Лужкове. 

Хотя перед этим была одна любопытная попытка. Последний советский исполком Моссовета возглавлял Валерий Сайкин. С нашей точки зрения, он был неплохим управляющим. Но до нашего прихода в Моссовет, когда стали понятны результаты выборов, Сайкин подписал распоряжение, по которому передал все здания райкомов КПСС и прочую недвижимость в городе Москве в собственность Коммунистической партии. До того компартия могла безвозмездно и бессрочно пользоваться городским имуществом. То есть, огромная городская собственность по распоряжению Сайкина перешла к партии.

Мы с этим не могли согласиться. Пригласили Сайкина на беседу — вдвоём с Поповым с ним говорили. Сказали, что готовы продолжить сотрудничество, его послужной список у нас не вызывает вопросов, кроме одного — “подарка” от города в пользу партии. В новой политической реальности такая “щедрость” неприемлема. Надо отменить это распоряжение как принятое помимо необходимой процедуры. Сайкин отказался, что исключило дальнейшее сотрудничество с ним.

Тогда мы стали искать кого-то другого. Обратили внимание на Юрия Михайловича Лужкова, поскольку он совмещал два несомненных плюса (а мы напротив каждой фамилии ставили плюсы-минусы). Во-первых, Лужков возглавлял агропромышленный комплекс в городском управлении, а вопрос продовольствия для города был тогда одним из острейших. Во-вторых, именно он первым стал привлекать кооперативы в качестве поставщиков продовольствия в город после принятия в 1988 году закона о кооперации. То есть он проявил себя прогрессивным хозяйственником, открытым новым формам в экономике.

Мы обстоятельно побеседовали с Лужковым. Он взял время подумать. А потом сообщил, что да, он готов взяться за городское хозяйство, но с одним важным условием: работать будет только со своей командой, которую сам отберёт. Таким образом, утвердить его в должности председателя исполкома нужно было единым списком с предлагаемой им командой. А если мы утвердим его одного, а потом дадим ему своих руководителей направлений, он браться за дело не станет. Вот такое условие он поставил. Нам пришлось условие принять.

Затем мы с Гавриилом Харитоновичем Поповым поехали к Ельцину на “смотрины”. Тогда у него кабинет был на Новом Арбате, 19. Приехав, мы втроём зашли в кабинет Ельцина. Представили Лужкова как нашего кандидата, объяснили свой выбор. Ельцин попросил оставить его с глазу на глаз с Лужковым, мы удалились, а они минут сорок беседовали. Это была классическая тактика Ельцина при принятии кадровых решений.

Когда нас снова попросили зайти, Ельцин, выдержав долгую значительную паузу, произнёс с растяжкой “Да-а!” В смысле — решение утверждено. Вот такая была сцена.

После этого нужно было это решение провести через сессию Моссовета, что было задачей крайне нелёгкой. У Попова отношения с сессионным большинством не складывались. Он был человек резковатый, раздражительный, не очень мог терпеть высказывания не самых просвещённых, но настырных депутатов.

Тогда в Моссовет, состоявший из 450 депутатов, революционная волна вынесла самых разных людей. Далеко не все действительно понимали, где и зачем оказались. Многие воспринимали городскую власть в основном как политический форум и арену для самоутверждения.

У Попова не было шансов провести через сессию утверждение нового состава Исполкома Моссовета. Он тогда вообще перестал руководить сессией, передав её мне как первому заместителю. Так что груз лёг целиком на меня.

На сессии Моссовета я подробно обосновал выбор Лужкова. Объяснил, почему нужно голосовать за него вместе с командой единым списком. Сослался на авторитет Ельцина. Но не тут-то было: сопротивление оказалось огромным. У депутатских групп уже были свои кандидаты на руководство строительством, торговлей, бюджетной политикой, сферой ЖКХ. В ходе жарких дебатов самая радикальная часть фракции “Демократической России” объявила меня “предателем революции”. В знак протеста радикалы — около 30 человек — покинули сессию.

Во главе группы радикалов были депутаты Седых-Бондаренко и Икищели, своеобразные якобинцы, я их называл “нашими Робеспьером и Маратом”. 

Они тогда сказали: “Станкевич всё похоронил, мы уходим в оппозицию, мы покидаем сессию!” Они ушли, но кворум сохранился. Лужкова вместе с командой утвердили во главе Исполкома. В команде были многие люди, ставшие широко известными и влиятельными: Владимир Ресин — руководитель строительного комплекса, Игорь Малышков — глава департамента потребительского рынка, Александр Матросов — руководитель ЖКХ, Виктор Коробченко — аппарат исполкома. Вся эта команда была утверждена тогда. И, как выяснилось, очень надолго. 

Ю.Ч.: Огромное спасибо за сегодняшнее интервью, было много интересного, но наша беседа, видимо, сильно затянулась, а потому продолжим в следующий раз.

С.С.: Спасибо Вам и удачи!

Интервью брал Юрий Чекалин

Добавить комментарий

Оставлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.

Вход

Вступить в клуб