Общество
2 мин
07.04.2022

Мы «нация — Дон Жуан»

Как великая опера показывает особенности русского национального характера

Дон Жуан

Почему Россия — да, то есть вся российская нация — постоянно, на протяжении всей своей истории, ведёт себя самым неожиданным образом, не так, как от неё ожидалось внешним миром или кем-то ещё? Понятно, что сегодня самое время с изумлением смотреть на самих себя и продолжать разгадывать загадку под названием «российский национальный характер».
И вот неожиданное наблюдение, возникшее из тихого вечера с очень громкой музыкой: мы — нация Дон Жуана. Точнее, «нация — Дон Жуан».
Вопрос в том, какой именно. Их ведь было в мировой культуре много. А ещё был настоящий, и тоже не один: попробуйте ввести в строку поиска «Дон Жуан прототип», и вас ждёт шок. Дело в том, что был дон Хуан Тенорио из XIV века, ещё есть дон Хуан Тенорио де Маранья из следующего века — а это, шутки в сторону, полководец и государственный деятель, один из тех, кто огнём и мечом создавал современную Испанию, отвоёвывал её у мавров. И единственное, в чём ему не повезло — католическая фанатичка королева Изабелла женила его на даме, которая считала, что брак — это когда вместе молишься. Отчего дон Хуан и занялся известно чем, став мировым символом соблазнения дам.

Если читателям Fitzroy кажется знакомым этот сюжет, то так и есть — смотрите очень эффектно сделанную публикацию на эту тему.
Но я веду разговор не о том, каким тот идальго был на самом деле и сколько их было. А только об одном Дон Жуане — Моцарта. Более того, поставить оперу ведь можно по-разному, вплоть до обессмысливания её с помощью осовремененного сюжета. Тем более что у Моцарта название — «Дон Жуан, или Наказанный развратник»: можно с помощью вдохновенной режиссёрской работы и правда изобразить наказанного злодея, которого духи ада не зря утаскивают в преисподнюю.
Но тогда вы убьёте музыку. Мы же говорим об одной, в сущности, постановке — московской, Бориса Покровского, в Камерном музыкальном, от 1987 года. Да, она и сейчас там идёт. Вот где режиссура полностью совпадает с музыкой — и прежде всего речь об одном из шедевров всех времён и народов, предпоследней сцене, когда герой лицом к лицу встречается с призраком Командора.
И это гениальный диалог мёртвой поступи аккордов и бешеных, восторженных взлётов скрипичных голосов.

— Дай мне руку, Дон Жуан.
— А вот она!
— Это твой последний шанс, покайся.
— Нет!
— Кайся!
— Нет!

За восхищавшимся своим героем Моцартом и его музыкой стоял великий восемнадцатый век, когда рассыпались в обломки безжизненные, отжившие остатки угрюмого средневековья, умерших догм, бессильных запретов. И это тот момент, который переживаем мы сегодня — когда старый мир рушится под моцартовские скрипки.
Но давайте не будем увлекаться — если говорить о нашем национальном характере, то тут всё гораздо сложнее и интереснее.

Да, в самые острые моменты мы — это коллективный вызов, явленный вроде бы вопреки всему. Но не все моменты острые.

Посмотрим, что на этих днях произошло с нашей повседневной жизнью, кроме украинских событий: маски сорваны. Те самые, вполне физические. Сорваны в один день. В метро, в магазинах и прочих местах можно встретить разве двух-трёх персонажей, всё ещё натягивающих маски на нос и шарахающихся от людей. В других странах масочников куда больше. Ведь говорили медицинские специалисты, что какие-то люди просто не смогут без посторонней помощи выйти в мир без этих бессмысленных приспособлений. Диагноз один американский психиатр ставит вот какой: бредовый психоз, он же галлюцинаторный психоз (delusional psychosis). Но таких, с диагнозом, у нас, повторим, единицы.
Все прочие — это было интересно: раньше в том же метро утром в масках замечалось явно больше половины народа, поскольку платить штрафы не всем хочется, вечером — когда проверки менее вероятны — скорее меньше половины, и вдруг раз — и почти никого.

А это означает две вещи. Во-первых, мы как нация долго терпим, но не ломаемся, не покоряемся практически никогда. А во-вторых, в какой-то момент всё происходит мгновенно — и окружающие нас люди (и народы) в изумлении.

То есть мы — нация-партизан, причём непобедимый? Но ведь и наш моцартовский Дон Жуан тоже не каждый день бросал свой вызов, в повседневной жизни он делал что хотел (по части женщин прежде всего), уходил от преследователей, смеясь, и нужно было сильно его достать, загнать в угол, чтобы получить то самое — взрыв ярости и непокорности.
Вот здесь у нас для определения особенностей национального характера возникает персонаж куда более серьёзный, чем даже «настоящий» Дон Жуан (который освобождал Испанию от мавров). Цезарь. Да, тот самый — Гай Юлий. Человек, легко входящий в первую десятку величайших героев — по крайней мере, истории Запада.
Если вы думаете, что он был первым из череды римских императоров, которая перешла затем в череду европейских абсолютных и неабсолютных монархов — то это не совсем так. Первым, как ни парадоксально это звучит, был его наследник, Октавиан Август. Вот уж кто долго и нудно выстраивал принципат на месте полностью развалившейся и морально сгнившей республики, новую систему со всей полагающейся бюрократией, законами и прочим. И выстроил на века, но при этом Октавиана никто не любил — на редкость был неприятный человек. А Цезарем восхищаются до сих пор.
Почему так получилось? Потому что перед Октавианом всегда стоял образец обожаемого народом Цезаря, который был абсолютным монархом как бы по факту. А сам Цезарь жил среди руин демократии, когда говорить о том, что это руины, было нельзя. Но то был человек, делавший именно то, что нельзя, постоянно бросавший вызов — как и Дон Жуан («что значит нельзя, если эти женщины только о том и мечтают?»). Да, Цезарь, всю жизнь проведший в политике, умел долго терпеть и подчиняться обстоятельствам — но в какие-то моменты у него наступало великое русское «от винта» и он делал невозможное. Невозможное по всем тогдашним нормам. Мне даже кажется, что он в такие моменты смеялся беззвучным смехом — в отличие от Дон Жуана, смеявшегося в полный голос.
А ещё Цезарь (в отличие от Октавиана Августа) был абсолютно не злым человеком. Он никогда не мстил, он постоянно всех прощал — Марка Юния Брута прощал минимум дважды (как выяснилось, зря). Тоже штрихи к российскому национальному характеру?

6
1
6
1

Комментарии