Сияние: оптические иллюзии Кольского полуострова

Часть 3. Непобедимое северное солнце
Порт в мурманске
Фото предоставлено автором

Часть I | Часть II | Часть III

Гавань — место, где корабли спасаются от бурь
и терпят бедствие от таможенных пошлин.

Амброз Бирс, “Словарь Сатаны”

Мы возвращаемся в наш “эскимосский лагерь” на щите — промёрзшие и приунывшие. Студент не понимает нашего расстройства:
— Хрен ли там делать? Что вас всех тянет в эту Териберку. Езжайте в Мурманск. Там с Алёши такие виды открываются, куда той Териберке — в ней ведь и нет ничего.

Под “ничего” Студент подразумевает закрытый рыбзавод. Тот самый, что был восстановлен, но который не удалось сохранить. Официальная причина — нехватка рабочей силы: село опустело, а нанимать и возить сотрудников из области невыгодно. Причина поглубже — в отсутствии сырья, точнее — в законах, по которым рыбакам выгоднее продавать улов в Европу. Ещё глубже — в том самом Левиафане, который перемолол и поглотил владельца этого предприятия — Юрия Тузова, чьё имя в этой поездке мы услышали не раз. Его историю я хочу рассказать, потому что из таких случайно услышанных сюжетов складывается потом законченная история путешествия. Со своими выводами, аналогиями и воспоминаниями.

В путешествии случайностей не бывает. Бывает цепочка событий, попутчиков, встреченных персонажей, наблюдений, которые, в итоге, подчиняют себе случайность и рождают нечто цельное и завершённое. Если не повесть, так опыт. То, ради чего люди всегда отправлялись в путешествие.

Вот и сейчас, запах океана, рыбацкие рассказы и предчувствие новой дороги сделали своё дело, подгоняя сменить локацию. Но сначала история.

Заполярный Левиафан

В 2012 году заброшенную рыбоперерабатывающую фабрику в Териберке купил мурманский предприниматель Юрий Тузов. У его компании несколько судов, ведущих прибрежный лов, и при постоянном источнике сырья, фабрика могла приносить доход. Завод обошёлся ему недёшево — пришлось менять всё оборудование. И с людьми было непросто: квалифицированных специалистов давно переманили норвежцы, а оставшиеся пили или уходили в сезон сбора морошки не на фабрику, а в тундру за ягодой. Знакомые крутили пальцем у виска — зачем вкладываться в этот убыточный посёлок. Тузов решил, что этот проект будет не столько про деньги, сколько про возможность оставить после себя хорошую память. Его отец 35 лет проходил в Баренцевом море капитаном на траловом флоте, не раз заходил сюда чиниться.

Тузовы занимаются рыбой ещё с 1995 года и являются одними из старейших и влиятельных рыбозаводчиков Русского Севера. Финансовое могущество семьи держалось на историческом принципе перераспределения рыбных квот. Компании, что получили эти квоты ещё в 1990-е, так их и имеют, а новым игрокам в мир рыбного промысла путь заказан. Несправедливо, но прошло проверку временем. Другие пути ведут к удорожанию рыбы.

Накануне очередного распределения в 2018 году Юрия Тузова задержали по обвинению в организации похищения человека. Дело развалилось: все проверки подтвердили невиновность бизнесмена; и “свидетели”, и “похитители” признались, что оговорили рыбопромышленника; оперативники даже задержали следователей, вымогавших у Тузова деньги прямо в Бутырке. Но… бизнесмену всё равно дали девять лет.

О кафкианском суде над Тузовым высказался даже журналист Александр Невзоров: “Мог бы какого-нибудь хотя бы спаниеля украсть этот Тузов, но никого, скотина такая, не похитил, чем выставил Следственный комитет на потеху, за что и был посажен”.

Эта история показалась мне созвучной спрессованному до невыносимости рассказу Звягинцева о столкновении человека с государственной машиной, где человек чувствует себя раздавленным её жерновами. И вообще, какая из этих историй первична в прибрежном северном портале: режиссёра? бизнесмена? местных жителей, у которых, кроме моря, ничего не было и не будет? Или один на всех Левиафан Гоббса, требующий свободу в обмен на иллюзию, завис над всем регионом, живущим, при более пристальном наблюдении, понятиями девяностых: разборки рыбных “королей”, грузовики, с которых братва взымает плату за проезд где-то на границе с Карелией, рыбные базары с ценами выше, чем в Калуге, браконьеры, силовики-пенсионеры, заведующие научными квотами на краба, люди, переезжающие в частный сектор, чтобы “экономить на коммуналке”. Все эти истории могли произойти где угодно, а встретились в одной маленькой Териберке. С ударением на второй слог.

Рыбные магнаты продлевают своё право на квоты раз в пятнадцать лет, и каждый раз отрасль серьёзно потряхивает, ведь это — ключ к большому богатству.

Фото: murmansk.ru

Суровая кольская романтика

Subaru мчит на выход из снежного плена — снова к трассе “Кола”. Здесь все тракты ведут к ней. Кольский полуостров — идеальное место для съемок мистического детектива или конспирологического триллера. Странно, почему такими роскошными локациями только сейчас в полной мере начала пользоваться отечественная киноиндустрия.

Когда едешь по Заполярью, не отпускает ощущение, что ты в одном из северных американских штатов: отличный асфальт, широкие обочины, прямая длинная и безлюдная дорога. Вот-вот тебя обгонит шериф на пикапе. Но условный штат Мэн сменяется поворотом на Мурманск — наш завершающий поездку аккорд.

На въезде залепленный снегом герб города: полярное сияние, под которым судно, под которым здоровенная такая треска. Сразу понятно — морской порт и рыбный промысел для этого места дело градообразующее. Логично, что всякий, приехавший в Мурманск, рассчитывает попасть в две точки: посмотреть на корабли и потолкаться на рыбном базаре. Едем к рыбе.

По пути проезжаем Пять Углов — главную площадь города, почти век соединяющую пять дорог, на которой сейчас возвышается самое высокое здание за Полярным кругом — 18-этажная гостиница “Арктика”. Когда-то, ещё в довоенном её здании, Гитлер планировал встретить новый 1942-й год. Теперь здесь отель и панорамный ресторан “Седьмое небо”. Ужинать там дорого и не особенно вкусно, а вот заскочить на кофе, полюбоваться прекрасным видом — вполне.

Проскакиваем “Маяк” — Мемориал морякам, погибшим в мирное время. Маяк “как живой”, на нём воссоздано настоящее оборудование для подачи сигналов, но использовать его по назначению невозможно — не подходит ни высота, ни расположение.

Заворачиваем к Алёше (пацанская версия — к “Лёхе”). Так ласково местные называют 35-метрового солдата, всматривающегося в портовые корабли. Мемориал “Защитникам Советского Заполярья” красиво стоит на сопке Зелёный Мыс и виден практически из любой точки города. Из российских памятников мурманский Алёша уступает в высоте лишь волгоградской “Родине-матери”. К монументу у мурманчан трепетное отношение — здесь собираются школьные линейки, празднуют свадьбы, назначают свидания. На фотках в интернете вид с Зелёного Мыса потрясающий: порт, сопки сутулятся на той стороне залива, туманы, рассветы… Но нам, увы, достаётся лишь густое вьюжное молоко и полумгла, из которой выступает гигантский силуэт солдата в плащ-палатке.

Вот такая суровая мурманская романтика. Вспомнилось, как о своём родном “городе дорог” речитативил рэпер Guf:

…Я люблю этот город, его северный воздух,
пост ГАИ при въезде на Кольский мост.
Проезжаю мимо Бредово на север —
туда, где возвышается Лёха,
и ветер скользит по щекам размеренно…

На безрыбье

Типичный мурманский рынок отличается от типичного московского разве что наличием морских ежей. В остальном: цены, ассортимент, холодильники — всё то же самое. Разве что больше северной философии у продавцов. Именно там нам философски рекомендуют вместо икры сёмги брать икру горбуши:
— У неё вкус лучше. Сёмга может нереститься три-четыре раза, а горбуша после нереста умирает, поэтому отдаёт своей икре все.

В сетевых магазинах тоже перемороженная рыба, которую наши траулеры продают в море иностранцам, а те успешно возвращают нам (в красивой упаковке и вдвое дороже).

Оказывается, за свежими деликатесами — крабом, гребешком или ежом — местные жители при необходимости идут к браконьерам. У них и цена ниже, и свежесть “только из воды”, а не та перемороженная масса, что лежит на прилавках месяцами. В Мурманске каждый абориген знает, где достать и свежую рыбу, и браконьерского краба по 3 000 за 5 кило конечностей. Но узнаём мы об этом слишком поздно

Решаем поискать свежую рыбу в магазинах ближе к порту. В фирменном, возле судоремонтного завода, предлагают и форель, и зубатку, и палтуса разных способов копчения. Но цены обламывают. Да и икра в Москве дешевле. Это какой-то особый постсоветский парадокс, который я наблюдаю в любом промысловом городе России, куда бы меня не занесло: на иркутских прилавках вы не найдёте ни омуля, ни чира, ни муксуна; якутскую оленину встретите в тундре по заоблачным ценам; как и золотых жереха с осетром на астраханском рынке.

В соседнем норвежском Киркенесе есть причал, на нём цивильный базарчик, который кормит всю округу. “Частник” подходит к причалу, врач тут же проверяет улов, рыба сразу попадает рынок — всегда свежая. Здесь могло быть так же. Но не будет. По нашему закону любой человек может поймать 100 кг рыбы в сутки. Но для себя — продавать её он не имеет права.

Так что, пусть герб не вводит никого в заблуждение — в Мурманске рыбы нет. По большому счёту, порта тоже нет. Такой вот мурманский дзен.

Церковная улица в Киркенесе

Мурманский сверхубыточный

Вы когда-нибудь наблюдали, как замерзает в морозную погоду море? Постепенно, день за днём. Однажды на его поверхности образуются первые кристаллы. Потом эту непрочную плёнку разбивают ветер и волны, замешивая в вязкую массу, которую на севере называемую ледяным салом. Эта снежная крошка замерзает отдельными фрагментами-льдинками, которые однажды, в какой-то чуть более морозный день, смерзаются монолитным слоем. И тогда становится понятно — мороз взял своё. Теперь лёд никуда не денется. Он заключил солёную воду в полости, и, если всматриваться ближе к берегу — видно, как по этим ледяным венам медленно течет жидкость. Между льдом и жизнью много общего…

В России лишь несколько незамерзающих портов: Калининград, Махачкала, Новороссийск, Находка, Сахалин и самый северный из незамерзающих — Мурманск. Остальные порты несколько месяцев в году требуют ледовой проводки судов.

Мурманский порт (как и вся юго-западная часть Баренцева моря) не замерзает благодаря тёплому течению Гольфстрим. И ещё это порт приписки единственного в Мире атомного ледокольного флота. Чтобы не было путаницы, в городе официально три порта: пассажирский, торговый и рыбный (торговый, на минуточку, является крупнейшим и практически единственным крупным перевалочным пунктом угля в Северном морском бассейне). А вот рыбный — проблемный.

Несколько лет назад символ “рыбного Мурмана” — ушёл с молотка по цене корабля (за 1 миллиард 27 миллионов рублей). Говорят, в аукционной документации ни слова не было об обязанности покупателя сохранить профиль предприятия. Местные таксисты уверены — всё по стандартной схеме: стая пираний обглодала Мурманский порт до костей. Хороший порт. Незамерзающий. А таксисты знают всё.
— Наших рыбаков вынуждают продавать улов за границей, вот дешёвой рыбы в магазинах и нет. Половина мурманского флота — “незаходная” именно из-за местной бюрократии, формализма и коррупции. С таким количеством контролёров рыбакам проще разгружаться в соседней Норвегии. Оформить заход в любой иностранный порт, чтобы продать улов и принять топливо — полчаса по радио, а к нам порт — трое суток и куча бумаг, за которые надо платить.

Антон — бывший работник порта. Когда попал под сокращение, пошёл таксовать. Говорит, на проверяющих жалуются все рыбаки без исключения: сдали в портовые холодильники рыбу весом на 20 кг больше — нарушение (у норвежцев 2-3 тонны не проблема). Рыбак засолил себе одну камбалу — штраф. Суп из трески сварили матросы на борту — штраф: надо улов целиком сдавать.

Рыболовецкие суда разделяются на океанические (те, что плавают далеко) и прибрежные (плавают в российской экономической зоне). “Прибрежники” постоянно на виду, часто заходят с рыбой в порт и поэтому являются лёгкой добычей для контролёров.

А контролировать есть что. В 2019 году у мурманских рыбаков “отняли печень” — капитанов начали штрафовать за производство печени трески на судах в Баренцевом море. В 2020 году рыбакам и вовсе запретили шкерить рыбу на борту судна, обязали привозить в порт все уловы нетронутыми для дальнейшей переработки на береговых фабриках.
— Нетронутыми — это с головой, кишками и кровью, понимаешь? В гробу бы перевернулись капитаны прошлого, если бы узнали, что выловленную треску нужно везти в порт с кровью, — возмущается Антон. — Кому за деньги нужна эта неделю провалявшаяся в ящиках на борту судна серая мертвая рыба с несвежими кишками?

Понимаю. Как минимум, то, почему придётся вернуться без свежей рыбы и почему рыбаки на всех парах уходят куда подальше от мурманского берега.

Уезжаем и мы…

Автор фото — Виталий Новиков

Домой

В сгущающихся сумерках громадина ледокола “Ленин” впечатляет. Махину с первой в мире атомной силовой установкой 60 лет назад строил весь СССР. Теперь это музей, где можно увидеть судно изнутри, почувствовать себя покорителем Арктики.

В Мурманске много милитаризированных музеев: музей Северного флота в Сафоново, Музей авиации Северного флота, домик Гагарина, где он жил во время службы в Заполярье.

Это всё о прошлом. А настоящее хорошо видно с узкой объездной дороги, ведущей мимо судоремонтного завода в город. Оттуда как на ладони приземистое портовое здание, на котором висит гигантская растяжка с выведенными по трафарету огромными буквами: “Юра Тузов — мы с тобой!”. Растяжку сочно подсвечивают фонари и прожектора кораблей. Люди с ним. Стойкие, сильные, отзывчивые люди, чей характер закалили суровые условия Севера. Люди, когда-то покорившие не приспособленную для жизни землю, и не бросившие её сейчас, угасающую и обветшавшую. Зрелище — до слёз.

Победить Левиафана, пожирающего всякую другую силу, невозможно. А если всё-таки возможно, то как? Играть по правилам, сидя у него на брюхе и пытаясь постепенно их изменить? Смириться и плыть по течению? Здесь уже у каждого свой личный опыт. Мы прощаемся с гоббсовским безвременьем Заполярья, с мурманским затянутым тёмным небом, с жёлтыми портовыми фонарями, нарядными от эффекта гало.

На выезде из города — как раз в районе сопки Солнечная (куда горожане из года в год поднимаются после полярной ночи встретить первый рассвет) — небо неожиданно расщедрилось, метнуло в нас россыпью чистых звёзд, Север вильнул на прощанье своей яркой туманной дугой — непредсказуемым роскошным феноменом. Сияние было далёким, бледным и никак не могло набрать мощности. А может и не сияние это было уже, а моё воображение.

Впереди — 2 000 км — долгая дорога домой. Плейлист переключается на следующий трек и затягивает голосом Магомаева серенаду Трубадура из “Бременских музыкантов” про луч солнца золотого. Так и закольцовывается в голове на несколько часов это: “Солнце взойдёт… Солнце взойдёт… А-а-а… Солнце взойдёт”.

Текст и фото: Наталья Войкова

Понравилась статья?
Поделитесь с друзьями.

Share on facebook
Share on twitter
Share on vk
Share on odnoklassniki
Share on telegram
Share on whatsapp
Share on skype

При копировании или перепечатке материалов активная индексируемая ссылка на сайт fitzroymag.com обязательна.

Вам также может понравиться

5 3 голосов
Оцените статью
Подписаться
Уведомить о
0 Комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии