Сияние: оптические иллюзии Кольского полуострова

Часть 3. Непобедимое северное солнце
Порт в мурманске
Фото предоставлено автором

Часть I | Часть II | Часть III

Гавань — место, где корабли спасаются от бурь
и терпят бедствие от таможенных пошлин.

Амброз Бирс, “Словарь Сатаны”

Мы возвращаемся в наш “эскимосский лагерь” на щите — промёрзшие и приунывшие. Студент не понимает нашего расстройства:
— Хрен ли там делать? Что вас всех тянет в эту Териберку. Езжайте в Мурманск. Там с Алёши такие виды открываются, куда той Териберке — в ней ведь и нет ничего.

Под “ничего” Студент подразумевает закрытый рыбзавод. Тот самый, что был восстановлен, но который не удалось сохранить. Официальная причина — нехватка рабочей силы: село опустело, а нанимать и возить сотрудников из области невыгодно. Причина поглубже — в отсутствии сырья, точнее — в законах, по которым рыбакам выгоднее продавать улов в Европу. Ещё глубже — в том самом Левиафане, который перемолол и поглотил владельца этого предприятия — Юрия Тузова, чьё имя в этой поездке мы услышали не раз. Его историю я хочу рассказать, потому что из таких случайно услышанных сюжетов складывается потом законченная история путешествия. Со своими выводами, аналогиями и воспоминаниями.

В путешествии случайностей не бывает. Бывает цепочка событий, попутчиков, встреченных персонажей, наблюдений, которые, в итоге, подчиняют себе случайность и рождают нечто цельное и завершённое. Если не повесть, так опыт. То, ради чего люди всегда отправлялись в путешествие.

Вот и сейчас, запах океана, рыбацкие рассказы и предчувствие новой дороги сделали своё дело, подгоняя сменить локацию. Но сначала история.

Заполярный Левиафан

В 2012 году заброшенную рыбоперерабатывающую фабрику в Териберке купил мурманский предприниматель Юрий Тузов. У его компании несколько судов, ведущих прибрежный лов, и при постоянном источнике сырья, фабрика могла приносить доход. Завод обошёлся ему недёшево — пришлось менять всё оборудование. И с людьми было непросто: квалифицированных специалистов давно переманили норвежцы, а оставшиеся пили или уходили в сезон сбора морошки не на фабрику, а в тундру за ягодой. Знакомые крутили пальцем у виска — зачем вкладываться в этот убыточный посёлок. Тузов решил, что этот проект будет не столько про деньги, сколько про возможность оставить после себя хорошую память. Его отец 35 лет проходил в Баренцевом море капитаном на траловом флоте, не раз заходил сюда чиниться.

Тузовы занимаются рыбой ещё с 1995 года и являются одними из старейших и влиятельных рыбозаводчиков Русского Севера. Финансовое могущество семьи держалось на историческом принципе перераспределения рыбных квот. Компании, что получили эти квоты ещё в 1990-е, так их и имеют, а новым игрокам в мир рыбного промысла путь заказан. Несправедливо, но прошло проверку временем. Другие пути ведут к удорожанию рыбы.

Накануне очередного распределения в 2018 году Юрия Тузова задержали по обвинению в организации похищения человека. Дело развалилось: все проверки подтвердили невиновность бизнесмена; и “свидетели”, и “похитители” признались, что оговорили рыбопромышленника; оперативники даже задержали следователей, вымогавших у Тузова деньги прямо в Бутырке. Но… бизнесмену всё равно дали девять лет.

О кафкианском суде над Тузовым высказался даже журналист Александр Невзоров: “Мог бы какого-нибудь хотя бы спаниеля украсть этот Тузов, но никого, скотина такая, не похитил, чем выставил Следственный комитет на потеху, за что и был посажен”.

Эта история показалась мне созвучной спрессованному до невыносимости рассказу Звягинцева о столкновении человека с государственной машиной, где человек чувствует себя раздавленным её жерновами. И вообще, какая из этих историй первична в прибрежном северном портале: режиссёра? бизнесмена? местных жителей, у которых, кроме моря, ничего не было и не будет? Или один на всех Левиафан Гоббса, требующий свободу в обмен на иллюзию, завис над всем регионом, живущим, при более пристальном наблюдении, понятиями девяностых: разборки рыбных “королей”, грузовики, с которых братва взымает плату за проезд где-то на границе с Карелией, рыбные базары с ценами выше, чем в Калуге, браконьеры, силовики-пенсионеры, заведующие научными квотами на краба, люди, переезжающие в частный сектор, чтобы “экономить на коммуналке”. Все эти истории могли произойти где угодно, а встретились в одной маленькой Териберке. С ударением на второй слог.

Рыбные магнаты продлевают своё право на квоты раз в пятнадцать лет, и каждый раз отрасль серьёзно потряхивает, ведь это — ключ к большому богатству.

Фото: murmansk.ru

Суровая кольская романтика

Subaru мчит на выход из снежного плена — снова к трассе “Кола”. Здесь все тракты ведут к ней. Кольский полуостров — идеальное место для съемок мистического детектива или конспирологического триллера. Странно, почему такими роскошными локациями только сейчас в полной мере начала пользоваться отечественная киноиндустрия.

Когда едешь по Заполярью, не отпускает ощущение, что ты в одном из северных американских штатов: отличный асфальт, широкие обочины, прямая длинная и безлюдная дорога. Вот-вот тебя обгонит шериф на пикапе. Но условный штат Мэн сменяется поворотом на Мурманск — наш завершающий поездку аккорд.

На въезде залепленный снегом герб города: полярное сияние, под которым судно, под которым здоровенная такая треска. Сразу понятно — морской порт и рыбный промысел для этого места дело градообразующее. Логично, что всякий, приехавший в Мурманск, рассчитывает попасть в две точки: посмотреть на корабли и потолкаться на рыбном базаре. Едем к рыбе.

По пути проезжаем Пять Углов — главную площадь города, почти век соединяющую пять дорог, на которой сейчас возвышается самое высокое здание за Полярным кругом — 18-этажная гостиница “Арктика”. Когда-то, ещё в довоенном её здании, Гитлер планировал встретить новый 1942-й год. Теперь здесь отель и панорамный ресторан “Седьмое небо”. Ужинать там дорого и не особенно вкусно, а вот заскочить на кофе, полюбоваться прекрасным видом — вполне.

Проскакиваем “Маяк” — Мемориал морякам, погибшим в мирное время. Маяк “как живой”, на нём воссоздано настоящее оборудование для подачи сигналов, но использовать его по назначению невозможно — не подходит ни высота, ни расположение.

Заворачиваем к Алёше (пацанская версия — к “Лёхе”). Так ласково местные называют 35-метрового солдата, всматривающегося в портовые корабли. Мемориал “Защитникам Советского Заполярья” красиво стоит на сопке Зелёный Мыс и виден практически из любой точки города. Из российских памятников мурманский Алёша уступает в высоте лишь волгоградской “Родине-матери”. К монументу у мурманчан трепетное отношение — здесь собираются школьные линейки, празднуют свадьбы, назначают свидания. На фотках в интернете вид с Зелёного Мыса потрясающий: порт, сопки сутулятся на той стороне залива, туманы, рассветы… Но нам, увы, достаётся лишь густое вьюжное молоко и полумгла, из которой выступает гигантский силуэт солдата в плащ-палатке.

Вот такая суровая мурманская романтика. Вспомнилось, как о своём родном “городе дорог” речитативил рэпер Guf:

…Я люблю этот город, его северный воздух,
пост ГАИ при въезде на Кольский мост.
Проезжаю мимо Бредово на север —
туда, где возвышается Лёха,
и ветер скользит по щекам размеренно…

На безрыбье

Типичный мурманский рынок отличается от типичного московского разве что наличием морских ежей. В остальном: цены, ассортимент, холодильники — всё то же самое. Разве что больше северной философии у продавцов. Именно там нам философски рекомендуют вместо икры сёмги брать икру горбуши:
— У неё вкус лучше. Сёмга может нереститься три-четыре раза, а горбуша после нереста умирает, поэтому отдаёт своей икре все.

В сетевых магазинах тоже перемороженная рыба, которую наши траулеры продают в море иностранцам, а те успешно возвращают нам (в красивой упаковке и вдвое дороже).

Оказывается, за свежими деликатесами — крабом, гребешком или ежом — местные жители при необходимости идут к браконьерам. У них и цена ниже, и свежесть “только из воды”, а не та перемороженная масса, что лежит на прилавках месяцами. В Мурманске каждый абориген знает, где достать и свежую рыбу, и браконьерского краба по 3 000 за 5 кило конечностей. Но узнаём мы об этом слишком поздно

Решаем поискать свежую рыбу в магазинах ближе к порту. В фирменном, возле судоремонтного завода, предлагают и форель, и зубатку, и палтуса разных способов копчения. Но цены обламывают. Да и икра в Москве дешевле. Это какой-то особый постсоветский парадокс, который я наблюдаю в любом промысловом городе России, куда бы меня не занесло: на иркутских прилавках вы не найдёте ни омуля, ни чира, ни муксуна; якутскую оленину встретите в тундре по заоблачным ценам; как и золотых жереха с осетром на астраханском рынке.

В соседнем норвежском Киркенесе есть причал, на нём цивильный базарчик, который кормит всю округу. “Частник” подходит к причалу, врач тут же проверяет улов, рыба сразу попадает рынок — всегда свежая. Здесь могло быть так же. Но не будет. По нашему закону любой человек может поймать 100 кг рыбы в сутки. Но для себя — продавать её он не имеет права.

Так что, пусть герб не вводит никого в заблуждение — в Мурманске рыбы нет. По большому счёту, порта тоже нет. Такой вот мурманский дзен.

Церковная улица в Киркенесе

Мурманский сверхубыточный

Вы когда-нибудь наблюдали, как замерзает в морозную погоду море? Постепенно, день за днём. Однажды на его поверхности образуются первые кристаллы. Потом эту непрочную плёнку разбивают ветер и волны, замешивая в вязкую массу, которую на севере называемую ледяным салом. Эта снежная крошка замерзает отдельными фрагментами-льдинками, которые однажды, в какой-то чуть более морозный день, смерзаются монолитным слоем. И тогда становится понятно — мороз взял своё. Теперь лёд никуда не денется. Он заключил солёную воду в полости, и, если всматриваться ближе к берегу — видно, как по этим ледяным венам медленно течет жидкость. Между льдом и жизнью много общего…

В России лишь несколько незамерзающих портов: Калининград, Махачкала, Новороссийск, Находка, Сахалин и самый северный из незамерзающих — Мурманск. Остальные порты несколько месяцев в году требуют ледовой проводки судов.

Мурманский порт (как и вся юго-западная часть Баренцева моря) не замерзает благодаря тёплому течению Гольфстрим. И ещё это порт приписки единственного в Мире атомного ледокольного флота. Чтобы не было путаницы, в городе официально три порта: пассажирский, торговый и рыбный (торговый, на минуточку, является крупнейшим и практически единственным крупным перевалочным пунктом угля в Северном морском бассейне). А вот рыбный — проблемный.

Несколько лет назад символ “рыбного Мурмана” — ушёл с молотка по цене корабля (за 1 миллиард 27 миллионов рублей). Говорят, в аукционной документации ни слова не было об обязанности покупателя сохранить профиль предприятия. Местные таксисты уверены — всё по стандартной схеме: стая пираний обглодала Мурманский порт до костей. Хороший порт. Незамерзающий. А таксисты знают всё.
— Наших рыбаков вынуждают продавать улов за границей, вот дешёвой рыбы в магазинах и нет. Половина мурманского флота — “незаходная” именно из-за местной бюрократии, формализма и коррупции. С таким количеством контролёров рыбакам проще разгружаться в соседней Норвегии. Оформить заход в любой иностранный порт, чтобы продать улов и принять топливо — полчаса по радио, а к нам порт — трое суток и куча бумаг, за которые надо платить.

Антон — бывший работник порта. Когда попал под сокращение, пошёл таксовать. Говорит, на проверяющих жалуются все рыбаки без исключения: сдали в портовые холодильники рыбу весом на 20 кг больше — нарушение (у норвежцев 2-3 тонны не проблема). Рыбак засолил себе одну камбалу — штраф. Суп из трески сварили матросы на борту — штраф: надо улов целиком сдавать.

Рыболовецкие суда разделяются на океанические (те, что плавают далеко) и прибрежные (плавают в российской экономической зоне). “Прибрежники” постоянно на виду, часто заходят с рыбой в порт и поэтому являются лёгкой добычей для контролёров.

А контролировать есть что. В 2019 году у мурманских рыбаков “отняли печень” — капитанов начали штрафовать за производство печени трески на судах в Баренцевом море. В 2020 году рыбакам и вовсе запретили шкерить рыбу на борту судна, обязали привозить в порт все уловы нетронутыми для дальнейшей переработки на береговых фабриках.
— Нетронутыми — это с головой, кишками и кровью, понимаешь? В гробу бы перевернулись капитаны прошлого, если бы узнали, что выловленную треску нужно везти в порт с кровью, — возмущается Антон. — Кому за деньги нужна эта неделю провалявшаяся в ящиках на борту судна серая мертвая рыба с несвежими кишками?

Понимаю. Как минимум, то, почему придётся вернуться без свежей рыбы и почему рыбаки на всех парах уходят куда подальше от мурманского берега.

Уезжаем и мы…

Автор фото — Виталий Новиков

Домой

В сгущающихся сумерках громадина ледокола “Ленин” впечатляет. Махину с первой в мире атомной силовой установкой 60 лет назад строил весь СССР. Теперь это музей, где можно увидеть судно изнутри, почувствовать себя покорителем Арктики.

В Мурманске много милитаризированных музеев: музей Северного флота в Сафоново, Музей авиации Северного флота, домик Гагарина, где он жил во время службы в Заполярье.

Это всё о прошлом. А настоящее хорошо видно с узкой объездной дороги, ведущей мимо судоремонтного завода в город. Оттуда как на ладони приземистое портовое здание, на котором висит гигантская растяжка с выведенными по трафарету огромными буквами: “Юра Тузов — мы с тобой!”. Растяжку сочно подсвечивают фонари и прожектора кораблей. Люди с ним. Стойкие, сильные, отзывчивые люди, чей характер закалили суровые условия Севера. Люди, когда-то покорившие не приспособленную для жизни землю, и не бросившие её сейчас, угасающую и обветшавшую. Зрелище — до слёз.

Победить Левиафана, пожирающего всякую другую силу, невозможно. А если всё-таки возможно, то как? Играть по правилам, сидя у него на брюхе и пытаясь постепенно их изменить? Смириться и плыть по течению? Здесь уже у каждого свой личный опыт. Мы прощаемся с гоббсовским безвременьем Заполярья, с мурманским затянутым тёмным небом, с жёлтыми портовыми фонарями, нарядными от эффекта гало.

На выезде из города — как раз в районе сопки Солнечная (куда горожане из года в год поднимаются после полярной ночи встретить первый рассвет) — небо неожиданно расщедрилось, метнуло в нас россыпью чистых звёзд, Север вильнул на прощанье своей яркой туманной дугой — непредсказуемым роскошным феноменом. Сияние было далёким, бледным и никак не могло набрать мощности. А может и не сияние это было уже, а моё воображение.

Впереди — 2 000 км — долгая дорога домой. Плейлист переключается на следующий трек и затягивает голосом Магомаева серенаду Трубадура из “Бременских музыкантов” про луч солнца золотого. Так и закольцовывается в голове на несколько часов это: “Солнце взойдёт… Солнце взойдёт… А-а-а… Солнце взойдёт”.

Текст и фото: Наталья Войкова

При копировании или перепечатке материалов активная индексируемая ссылка на сайт fitzroymag.com обязательна.

Вам также может понравиться

5 3 голосов
Оцените статью
Подписаться
Уведомить о
0 Комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии