19695216223.1677ed0.5e7ee8b24e274332bc9d1fc593dd00ec

Путешествие по Гималаям без словаря. Часть III

Песни тибетских лам
Наталья Войкова для Fitzroy Magazine | Обработка: Ян Авриль и Алиса Курганская

Ранее: Путешествие по Гималаям без словаря. Часть II.

Тень палатки скрывает нашего собеседника, и от неожиданной близости его голоса мы вздрагиваем. Наконец, сумерки приоткрываются, мы обмениваемся с человеком приветствиями.
Лама молодой и выглядит очень аскетично: простая накидка, из-под складок бордового саронга выглядывают смешные кроксы, надетые на тёплые вязаные носки. В руках бутылка кока-колы, рядом на камне лежит мобильный телефон.

Какое-то время мы уже втроём продолжаем всматриваться в звёздную бездну. Зрелище чужих небес и ярчайших незнакомых созвездий ошеломляет: чёткая, выразительная форма Южного Креста, такая близкая Альфа Центавра, яркая туманность Ориона… Наконец, Фредо прерывает молчание. Он просит ламу рассказать о коридоре затмений.

О познаниях тибетских монахов в сфере астрологии и умении составлять гороскопы я слышала. Равно как о целительских способностях и ясновидении многих из них. Лама — это духовный сан. Чтобы его получить, монаху требуется 10–20 лет непрерывного обучения буддийской философии, медицине и астрологии. Процесс этот состоит из нескольких этапов, так что получаемый по итогам обучения титул, наверное, можно сравнить со степенью доктора наук.

Тибетцы именуют ламами лишь духовно реализованных учителей, перерожденцев и настоятелей монастырей (остальные монахи, по их мнению, просто следуют духовным путём). В России с этим проще: в Бурятии, Калмыкии или Забайкалье ламой назовут любого, способного справлять буддийские ритуалы, читать сутры на тибетском и разбираться в тибетской медицине. Впрочем, с 90-х “наших” лам активно подтягивают в индийских школах и на ретритах (хотя вернуть образование на уровень дореволюционного пока не получилось).

Наш лама явно настроен общаться. Он рисует нам красивую картину, которая под воздействием грандиозного планетария над головой оживает в моём воображении: рассказывает, что сюжет затмений пишут лунные узлы, которые выглядят в ведической астрологии как дракон, плывущий через всё небо. Его голова — северный узел — то, куда мы движемся (Раху). А хвост — это южный узел, откуда мы идём (Кету). Это не планеты, а точки, где Луна пересекается с Солнцем. Они крайне важны, поскольку являются сильнейшим космическим инструментом влияния на нас. Узлы могут приоткрыть тайны не только нынешней, но и прошлой, а то и будущей инкарнации.

Всё, что я понимаю из длинного витиеватого рассказа — от нас вообще мало что зависит, всё решают наши временные циклы и карма. Невольно вспоминаю другую историю, в которой мистик Гурджиев делился с философом Успенским своими наблюдениями о влиянии планет:

“Где-то далеко две или три планеты подошли слишком близко одна к другой, и в результате возникло напряжение. Вы обращали внимание, как весь напрягаетесь, когда какой-нибудь человек проходит близко от вас по узкому тротуару? То же самое происходит и с планетами. Для них это продолжается одну-две секунды, а здесь, на земле, люди начинают убивать друг друга в течение нескольких лет. В это время им кажется, что они ненавидят друг друга, или что они должны убивать друг друга ради какой-то возвышенной цели. Люди не в состоянии понять, до какой степени они — лишь пешки в космической игре”.

Шёпотом спрашиваю у Фредо, может ли лама рассказать нам о наших инкарнациях, а ещё лучше — показать какие-нибудь чудеса ясновидения или левитации. На что получаю тихое объяснение: для совершения более-менее серьёзного ритуала любому ламе нужны необходимые условия. Он должен впустить в себя некую энергию (божество), активировать силу этого божества достаточно длительной начиткой мантры, установить связь с высшими силами с помощью подношений — в общем, целая история.

Понимая, что дело непростое и чудес на ночь мне не светит, расслабляюсь окончательно. О чём обычно спрашивают лам — я понятия не имею. Но послушать тибетского ламу живьём — несомненно, хороший опыт. Тем более, что Фредо с удовольствием берёт собеседника в оборот. В отличие от меня, он умеет плести эту неспешную восточную вязь. Из разговоров о дороге я выношу интересное лингвистическое наблюдение: все перевалы на тибетском называются La (“переход”). Таким образом, и покорённые нами перевалы Кардунг Ла, Танганг Ла, Чанг Ла, и мистические переходы в иные миры — легендарные ШамбаЛа и ШангриЛа, — названы по одному принципу.

Фред расспрашивает ламу о новостях из незнакомой мне жизни: когда в этом году фестиваль Наро-Насджал в Сени-Гомпе, как идёт сбор абрикосов в Алчи, и много ли масла получилось отжать в этом году? В первые дни, когда Фред перечислял имена бодхисатв, будд и населённых пунктов на нашем пути, я искренне не понимала, как он это вообще мог удерживать в голове. Но Фредо мог. Потому что сам едва не стал монахом.

В прошлом школьный учитель английского, Фред очень любил проводить отпуск, крутя педали велосипеда за пределами Франции. Он не был патриотом, считал свою страну скучной, бездушной и насквозь бюрократической и мечтал продать дом в окрестностях Граса и переехать на Восток. Однажды обстоятельства занесли его в Китай: велопоездка с компанией по этой стране сорвалась, и Фредо отправился туда один. В Китае он встретил Мастера, который изменил картину мира молодого француза. Фред вдруг понял, что в его жизни не хватает “добрых дел”. Он захотел научиться помогать людям. А учится этому решил радикально — закрывшись в монастыре. Собравшись в монахи, Фредо начал изучать философию буддизма, посещать ретриты, осваивать предлагаемые Мастером практики. Конечно, в каждой версии тибетского буддизма, будь он из Бутана, Непала, Китая, Японии или Бурятии — присутствует свой национальный колорит и свои техники. Но в целом, несмотря на опасения, что тибетский буддизм со временем распадётся на индийскую и китайскую ветви, ему пока ещё удаётся сохранять культурное и цивилизационное единство. Поэтому в процессе своей “духовной подготовки” Фред совершенно естественным образом попал на один из ретритов в индийский Ладакх.

История Фредо закончилась романтично: на высоте 4 210 метров он встретил русскую девушку Машу, которая тоже любила и Гималаи, и буддизм. Они познакомились в решающий для каждого момент: француз собирался уходить в монастырь — “навсегда или на пару лет — как получится”, русская готовилась попрощаться с Востоком, по которому много лет путешествовала, и повернуться к Западу. Эта их встреча стала отсчётом и моей гималайской истории: без Маши я бы не познакомилась с Фредо, и возможно, не решилась бы в одиночку проехать самые грандиозные в моей жизни полторы тысячи километров.

Раздумывая о теории трёх рукопожатий, связывающих всех людей, я не сразу слышу обращённый ко мне вопрос:

 — Как ты решилась на такое путешествие? В горах много опасностей — здесь не только леопарда можно встретить. Здесь водятся шангку (тибетский волк — авт.), а вчера я видел рысь. Встретиться с любой большой кошкой на её территории… — лама цокает языком.

“А вот и ясновидение”, — думаю я, предвкушая чудеса. Но всё куда банальнее — лама просит прощения, что услышал часть нашего разговора, где мы с Фредо обменивались впечатлениями о снежном леопарде, встреча с которым на днях едва не закончилась печально и сильно нас встряхнула.

Мы делимся нашими историями. Выясняем, что нашему ламе немного за 30. Он родился в бедной крестьянской семье здесь, в Ладакхе, в округе Каргил. Был очень задиристым и неуправляемым ребёнком. По традиции этих мест, первого мальчика, рождённого в семье, отдают на воспитание в монастырь. Поэтому во многих ладакхских семьях есть свой буддистский монах. В 17 лет будущий лама завершил образование семинедельным тёмным ретритом, после чего какое-то время был отшельником, а затем, с благословения своего учителя, провёл много времени в Восточной Европе, где помогал открывать буддистские центры. А сейчас много работает в Бодхае с учениками из Чехии и Венгрии.

В Чехии очень много атеистов”, — вспоминаю я недавнее исследование Gallup. Если ему верить, сейчас самая высокая доля атеистов в мире среди китайцев (что-то около 70%). Вслед за Китаем в списке неверующих идут Япония, Словения, Чехия и Южная Корея. Насчет Чехии я потому и запомнила, что вместе с Японией эта страна уже не раз попадает в подобные списки и исследования.

С чехами мне более-менее понятно. Средневековые гуситские войны, жуткая тридцатилетняя война за протестантизм, подавленная свобода (гражданская и религиозная), силой навязанный католицизм. После такой невесёлой истории на возрождение своей веры у людей уже не хватает энергии.

С японцами — тоже. Они уже оторвались и от Востока, и от Запада — давно погружены в свой инопланетный кибер-мир, который наступает где-то за пределами и материального, и духовного. К тому же, японская культура всегда отличалась религиозной терпимостью.

А вот китайцы — жуткие материалисты. Ещё во времена китайских императоров антибуддистские акции стимулировались больше экономическими соображениями, связанными с тем, что у монахов слишком много земли и крестьян, не облагаемых налогами. Конфуцианство — скорее, идеология управления с элементами культа, чем полноценная религия, а даосизм — этическая религия, в которой многочисленные мифологические фигуры не имеют особой власти над мирскими существами. Богов здесь убивают за проступки, они не контролируют судьбу Вселенной, да и с человеком у них практичные отношения: человек платит (жертвует храму) — бог должен решить его проблему вовремя. Если бог этого не делает, человек больше не платит бесполезному богу, и в следующий раз попробует “договориться” с другим божеством.

Но, при всём этом, ни китайцы, ни японцы — не атеисты в смысле отрицания существования Бога. Словно читая мои мысли, лама рассуждает:

 — Какую страну считать атеистической? Ту, где атеизм — часть государственной идеологии, или ту, где много атеистов среди населения? В Чехии много таких людей, у которых атеизм — это позиция. А в Китае атеистическая идеология, очень агрессивная идеология. Тибетцы в Средние Века тоже были агрессивны и проливали кровь. Зато сейчас они очень хорошо понимают, что такое сострадание. Каждый имеет то, что заслуживает. В Индии говорят так: мы одеваемся в белое, едим белое, и мысли у нас светлые. Китайцы же одеваются в чёрное, едят чёрную пищу, и мысли у них чёрные.


Становится шумно. Подъехал большой автобус из Манали, и оттуда высыпала орава галдящей индийской молодёжи. По пути в столовую девушки и молодые люди гурьбой фотографируются на фоне темноты, в которой уже едва угадывается озеро. Все перекрикиваются между собой, кто-то включает музыку. За каких-то пять минут тихое мистическое место превращается в звонкий пионерлагерь.

Индийские туристы в Ладакхе громогласны и не отличаются хорошими манерами. В последние пару лет их стало особенно много в этих краях — всё дело в государственной программе по развитию внутреннего туризма. Билборды со слоганом “Incredible India” постоянно попадаются нам на пути. Глобальную задачу сделать Индию “невероятной” для собственных жителей министерство туризма поставило себе ещё в 2002 году, но лишь несколько лет назад Малый Тибет наполнился местными студентами и жителями больших городов, путешествующими по дальним уголкам своей страны. Говорят, раньше дела обстояли совсем иначе: на дорогах можно было встретить лишь бедных крестьян да малообразованных рабочих, приехавших на заработки. А сейчас индийцы к тому же переняли у иностранцев любовь к мототуризму, и по дорогам Ладакха на легендарных местных байках колесит огромное количество представителей индийского среднего класса.

Русских здесь немного: небольшое количество буддистов, приезжающих на ретриты, и одинокие путешественники —“серьёзные молчуны”, как называет их Фред. По сути, я мало чем от них отличаюсь — разве что своим французским напарником. Русских (как и израильтян), по словам Фреда, редко можно встретить в компании с европейцами.

“Вы очень закрыты, эта внутренняя закрытость сидит глубоко внутри вас”, — говорил он мне в одной из наших бесед-споров. Помню, эту же мысль пытался донести Иван Вырыпаев в фильме “Спасение”, который я посмотрела накануне отбытия в свой высокогорный мототрип. Фильм был о том, как молодая католическая монахиня приезжает в миссию прихода в Гималаи, и, оказавшись в незнакомом ей мире наедине с другой культурой, пытается разобраться в сложных вопросах. В вырыпаевской притче мне оказалась созвучной мысль о том, что лишь окунувшись в другую культуру, познав иную религию, проделав длинное путешествие, можно постичь какие-то простые истины.

Состоящий в русском интегральном клубе Вырыпаев очень понятно воспроизвёл идеи американского философа Кена Уилбера об интегральной духовности (попытке соединения всех значимых практик, методов и опыта, доступных сегодня человечеству). Задаю ламе вопрос, возможно ли сегодня подобное примирение всех религий. Тот отвечает предсказуемо: мол, было бы здорово гармонизировать отношения между всеми религиями, ведь в корне все они уже одинаковынаправлены на развитие любви, сочувствия, сострадания, на позитивные качества. Просто методы у всех разные…

Одно время я с интересом знакомилась с литературой, направленной на поиск этой универсальной духовности, который в России идёт со времен Владимира Соловьёва. И Мережковский, и Бердяев, и Рерихи — все они искали некоего комплексного духовного равновесия. Об этом (или частично об этом) стихи Гумилёва и поэтов-символистов, произведения Абрамова и Успенского, школа Гурджиева и теософское общество Блаватской.

Спрашиваю у ламы, как он относится к Рериху. Его дом находится относительно недалеко от этих мест — в Наггаре, поэтому местные образованные люди об этом персонаже немного наслышаны.

 — Ваш Рерих не был практиком. Он, наверное, был хорошим философом. В буддийской форме очень много методов, которые мы иногда открываем ученикам, когда они готовы к этому. У тибетских школ целая древняя история того, как знание передавалось от мастера Будды Шакьямуни и царей Шамбалы к современным мастерам. Рерих, насколько я знаю, никаких методов не оставил. Поэтому не понятно, какой реализации можно достичь…

Исследователь Харви Кокс в книге “Поворот к Востоку” заметил, что дабы выжить на Западе, все подлинные восточные традиции должны быть упакованы в “лейблы”, продающиеся на рынке, а это кардинально меняет их подлинную природу.

Полагаю, сегодня далеко не каждая посетительница столичного йога-центра с подкачанной адаптированными упражнениями задницей усидит на корточках 12 часов кряду в пыли под горловое пение монахов на сложном буддийском ритуале. Да и не нужны ей эти ритуалы… У Востока свои задачи, для выполнения которых нужны специфические настройки: фатальность, отсутствие свободы в западном её понимании, полное доверие учителю… Не случайно на энергетический потенциал западного человека серьёзные восточные практики могут воздействовать разрушительно. Или, в лучшем случае, очень жёстко.

Наталья Войкова для Fitzroy Magazine | Обработка: Ян Авриль и Алиса Курганская

Вспоминаю, как несколько дней назад мы завернули в Ликир-Гомпу (живописный монастырь XI века) в долине около реки Инда, что севернее Шринагара, чтобы оставить там мотоциклы и пройти пару дней пешком по красивым и диким местам. Но неожиданно застряли в гомпе до позднего вечера, поскольку случайно застали там редкий, мощный по воздействию ритуал — обряд разрушения мандалы.

Десять дней монахи трудятся над этим чудом гравитации (песок, из которого создаётся картина, застывает как камень и не рассыпается при отсутствии всякой клеящей основы): тщательно выверяют положение каждой песчинки, начитывая при этом мантры, демонстрируя высочайший уровень концентрации и постоянно пребывая в медитативном сосредоточении. Для них это сложная духовная практика, позволяющая обрести контроль над своим умом. Зал, где они работают, считается чистой обителью просветлённых существ. В нём действительно царит удивительная атмосфера: мандала дарит покой каждому, взглянувшему на неё с открытым сердцем. Даже совершенно не знакомые с буддизмом люди замирают при взгляде на подобное творение.

Наталья Войкова для Fitzroy Magazine | Обработка: Ян Авриль и Алиса Курганская

Помню собственные внутренние процессы, сопровождавшие ритуал: озарения, смену настроений, неконтролируемые слезы при осознании того, что картина должна быть уничтожена её же создателями. По завершении строительства мандалу обязаны разрушить. Смысл этого ритуала — подчеркнуть одну из главных идей буддизма — о непостоянстве всего сущего.

Монахи вскрывают мандалу в определённой последовательности, сметают песок в чашу, относят в торжественной процессии к реке и высыпают в воду. Не буду описывать подробности длинной церемонии, завершающей многодневные труды монахов над песочной картиной, но то, что испытывает присутствующий на этом ритуале западный человек — непостижимое зрелище.

 — У вас слишком много “мирских привязок”, — объяснил мне один из монахов мои эмоции, — Нам не важно, сколько труда мы вложили в создание этой прекрасной картины. Мы не должны позволять себе привязываться к внешней форме. Всё в этом мире подвержено разрушению, и мандала не исключение.

Тогда меня удивило, как нас, иностранцев, допустили присутствовать на этом тантрическом ритуале? Кроме нас в монастыре в этот день оказались ещё немец и пара бельгиек. Отсидев, отстояв, отходив многочасовую церемонию, мы все сроднились, и в сумерках расставались как ветераны, прошедшие некое посвящение. Наверное, так оно и было… Делюсь этим воспоминаем с ламой, и тот объясняет:

 — Вы увидели в действии учение о непостоянстве и непривязанности, на глубинном уровне поняли, что разрушение мандалы — есть наилучший способ её сохранить. Это очень ценный опыт. Тибетцы не случайно собираются, чтобы посмотреть на внешнюю сторону ритуалов. Это активирует нужные связи и раскрывает заложенный в человека потенциал. Для вас эти переживания тоже навсегда останутся в потоке вашего ума.

Погрузившись в кокон размышлений, достойных сакрального места нашей стоянки, я засыпаю прямо на стуле. Просыпаюсь от ночного холода и воцарившейся тишины. Индийские туристы уснули, Фредо с монахом всё ещё сидят, но чуть в отдалении, и их разговор совсем не слышен. Перебираясь в холодную палатку, устраиваю кокон из верблюжьего одеяла и моментально проваливаюсь в крепкий сон с яркими картинками волн, леопардов и маковых полей.  Выхватывает из всего этого меня шорох моего свежего и бодрого компаньона, собирающего рюкзак (в каком месте у этого человека батарейки?).

Лама уехал на рассвете, когда мы ещё спали. Он оставил моего француза с обнадёживающей новостью — через несколько дней, вполне возможно, мы встретимся с Далай-Ламой в одной из его летних резиденций в Чагламсаре. А значит, очень скоро нам надо снова выдвигаться в сторону города Ле, с которого началось наше путешествие.

Наталья Войкова для Fitzroy Magazine | Обработка: Ян Авриль и Алиса Курганская

Для светящегося от счастья Фредо это была возможность побыть в непосредственной близости от ясного существа, которое знает и помнит свою природу (а значит — шанс вспомнить себя). Для меня — очередное чудо, подаренное мне Дорогой. С некоторых пор я основательно подсела на travel-допинг, который стал главным источником моей внутренней свободы и вдохновения. Ведь, отправляясь в путешествие, всё равно куда, ты как будто просыпаешься. В дороге обнаруживаешь много необычного в, казалось бы, заурядных ситуациях и, прежде всего, — в себе.

У меня не было такой мечты — увидеть Далай-Ламу. Но эта история была о другом. О непредсказуемости пути. Когда неважно, что тебя поджидает впереди: Далай-Лама, снежный леопард или ящик абрикосов на дороге.

Наталья Войкова

Добавить комментарий

Оставлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.

Вход

Вступить в клуб