Путешествие по Гималаям без словаря. Часть III

Песни тибетских лам
Наталья Войкова для Fitzroy Magazine | Обработка: Ян Авриль и Алиса Курганская

Ранее: Путешествие по Гималаям без словаря. Часть II.

Тень палатки скрывает нашего собеседника, и от неожиданной близости его голоса мы вздрагиваем. Наконец, сумерки приоткрываются, мы обмениваемся с человеком приветствиями.
Лама молодой и выглядит очень аскетично: простая накидка, из-под складок бордового саронга выглядывают смешные кроксы, надетые на тёплые вязаные носки. В руках бутылка кока-колы, рядом на камне лежит мобильный телефон.

Какое-то время мы уже втроём продолжаем всматриваться в звёздную бездну. Зрелище чужих небес и ярчайших незнакомых созвездий ошеломляет: чёткая, выразительная форма Южного Креста, такая близкая Альфа Центавра, яркая туманность Ориона… Наконец, Фредо прерывает молчание. Он просит ламу рассказать о коридоре затмений.

О познаниях тибетских монахов в сфере астрологии и умении составлять гороскопы я слышала. Равно как о целительских способностях и ясновидении многих из них. Лама — это духовный сан. Чтобы его получить, монаху требуется 10–20 лет непрерывного обучения буддийской философии, медицине и астрологии. Процесс этот состоит из нескольких этапов, так что получаемый по итогам обучения титул, наверное, можно сравнить со степенью доктора наук.

Тибетцы именуют ламами лишь духовно реализованных учителей, перерожденцев и настоятелей монастырей (остальные монахи, по их мнению, просто следуют духовным путём). В России с этим проще: в Бурятии, Калмыкии или Забайкалье ламой назовут любого, способного справлять буддийские ритуалы, читать сутры на тибетском и разбираться в тибетской медицине. Впрочем, с 90-х “наших” лам активно подтягивают в индийских школах и на ретритах (хотя вернуть образование на уровень дореволюционного пока не получилось).

Наш лама явно настроен общаться. Он рисует нам красивую картину, которая под воздействием грандиозного планетария над головой оживает в моём воображении: рассказывает, что сюжет затмений пишут лунные узлы, которые выглядят в ведической астрологии как дракон, плывущий через всё небо. Его голова — северный узел — то, куда мы движемся (Раху). А хвост — это южный узел, откуда мы идём (Кету). Это не планеты, а точки, где Луна пересекается с Солнцем. Они крайне важны, поскольку являются сильнейшим космическим инструментом влияния на нас. Узлы могут приоткрыть тайны не только нынешней, но и прошлой, а то и будущей инкарнации.

Всё, что я понимаю из длинного витиеватого рассказа — от нас вообще мало что зависит, всё решают наши временные циклы и карма. Невольно вспоминаю другую историю, в которой мистик Гурджиев делился с философом Успенским своими наблюдениями о влиянии планет:

“Где-то далеко две или три планеты подошли слишком близко одна к другой, и в результате возникло напряжение. Вы обращали внимание, как весь напрягаетесь, когда какой-нибудь человек проходит близко от вас по узкому тротуару? То же самое происходит и с планетами. Для них это продолжается одну-две секунды, а здесь, на земле, люди начинают убивать друг друга в течение нескольких лет. В это время им кажется, что они ненавидят друг друга, или что они должны убивать друг друга ради какой-то возвышенной цели. Люди не в состоянии понять, до какой степени они — лишь пешки в космической игре”.

Шёпотом спрашиваю у Фредо, может ли лама рассказать нам о наших инкарнациях, а ещё лучше — показать какие-нибудь чудеса ясновидения или левитации. На что получаю тихое объяснение: для совершения более-менее серьёзного ритуала любому ламе нужны необходимые условия. Он должен впустить в себя некую энергию (божество), активировать силу этого божества достаточно длительной начиткой мантры, установить связь с высшими силами с помощью подношений — в общем, целая история.

Понимая, что дело непростое и чудес на ночь мне не светит, расслабляюсь окончательно. О чём обычно спрашивают лам — я понятия не имею. Но послушать тибетского ламу живьём — несомненно, хороший опыт. Тем более, что Фредо с удовольствием берёт собеседника в оборот. В отличие от меня, он умеет плести эту неспешную восточную вязь. Из разговоров о дороге я выношу интересное лингвистическое наблюдение: все перевалы на тибетском называются La (“переход”). Таким образом, и покорённые нами перевалы Кардунг Ла, Танганг Ла, Чанг Ла, и мистические переходы в иные миры — легендарные ШамбаЛа и ШангриЛа, — названы по одному принципу.

Фред расспрашивает ламу о новостях из незнакомой мне жизни: когда в этом году фестиваль Наро-Насджал в Сени-Гомпе, как идёт сбор абрикосов в Алчи, и много ли масла получилось отжать в этом году? В первые дни, когда Фред перечислял имена бодхисатв, будд и населённых пунктов на нашем пути, я искренне не понимала, как он это вообще мог удерживать в голове. Но Фредо мог. Потому что сам едва не стал монахом.

В прошлом школьный учитель английского, Фред очень любил проводить отпуск, крутя педали велосипеда за пределами Франции. Он не был патриотом, считал свою страну скучной, бездушной и насквозь бюрократической и мечтал продать дом в окрестностях Граса и переехать на Восток. Однажды обстоятельства занесли его в Китай: велопоездка с компанией по этой стране сорвалась, и Фредо отправился туда один. В Китае он встретил Мастера, который изменил картину мира молодого француза. Фред вдруг понял, что в его жизни не хватает “добрых дел”. Он захотел научиться помогать людям. А учится этому решил радикально — закрывшись в монастыре. Собравшись в монахи, Фредо начал изучать философию буддизма, посещать ретриты, осваивать предлагаемые Мастером практики. Конечно, в каждой версии тибетского буддизма, будь он из Бутана, Непала, Китая, Японии или Бурятии — присутствует свой национальный колорит и свои техники. Но в целом, несмотря на опасения, что тибетский буддизм со временем распадётся на индийскую и китайскую ветви, ему пока ещё удаётся сохранять культурное и цивилизационное единство. Поэтому в процессе своей “духовной подготовки” Фред совершенно естественным образом попал на один из ретритов в индийский Ладакх.

История Фредо закончилась романтично: на высоте 4 210 метров он встретил русскую девушку Машу, которая тоже любила и Гималаи, и буддизм. Они познакомились в решающий для каждого момент: француз собирался уходить в монастырь — “навсегда или на пару лет — как получится”, русская готовилась попрощаться с Востоком, по которому много лет путешествовала, и повернуться к Западу. Эта их встреча стала отсчётом и моей гималайской истории: без Маши я бы не познакомилась с Фредо, и возможно, не решилась бы в одиночку проехать самые грандиозные в моей жизни полторы тысячи километров.

Раздумывая о теории трёх рукопожатий, связывающих всех людей, я не сразу слышу обращённый ко мне вопрос:

 — Как ты решилась на такое путешествие? В горах много опасностей — здесь не только леопарда можно встретить. Здесь водятся шангку (тибетский волк — авт.), а вчера я видел рысь. Встретиться с любой большой кошкой на её территории… — лама цокает языком.

“А вот и ясновидение”, — думаю я, предвкушая чудеса. Но всё куда банальнее — лама просит прощения, что услышал часть нашего разговора, где мы с Фредо обменивались впечатлениями о снежном леопарде, встреча с которым на днях едва не закончилась печально и сильно нас встряхнула.

Мы делимся нашими историями. Выясняем, что нашему ламе немного за 30. Он родился в бедной крестьянской семье здесь, в Ладакхе, в округе Каргил. Был очень задиристым и неуправляемым ребёнком. По традиции этих мест, первого мальчика, рождённого в семье, отдают на воспитание в монастырь. Поэтому во многих ладакхских семьях есть свой буддистский монах. В 17 лет будущий лама завершил образование семинедельным тёмным ретритом, после чего какое-то время был отшельником, а затем, с благословения своего учителя, провёл много времени в Восточной Европе, где помогал открывать буддистские центры. А сейчас много работает в Бодхае с учениками из Чехии и Венгрии.

В Чехии очень много атеистов”, — вспоминаю я недавнее исследование Gallup. Если ему верить, сейчас самая высокая доля атеистов в мире среди китайцев (что-то около 70%). Вслед за Китаем в списке неверующих идут Япония, Словения, Чехия и Южная Корея. Насчет Чехии я потому и запомнила, что вместе с Японией эта страна уже не раз попадает в подобные списки и исследования.

С чехами мне более-менее понятно. Средневековые гуситские войны, жуткая тридцатилетняя война за протестантизм, подавленная свобода (гражданская и религиозная), силой навязанный католицизм. После такой невесёлой истории на возрождение своей веры у людей уже не хватает энергии.

С японцами — тоже. Они уже оторвались и от Востока, и от Запада — давно погружены в свой инопланетный кибер-мир, который наступает где-то за пределами и материального, и духовного. К тому же, японская культура всегда отличалась религиозной терпимостью.

А вот китайцы — жуткие материалисты. Ещё во времена китайских императоров антибуддистские акции стимулировались больше экономическими соображениями, связанными с тем, что у монахов слишком много земли и крестьян, не облагаемых налогами. Конфуцианство — скорее, идеология управления с элементами культа, чем полноценная религия, а даосизм — этическая религия, в которой многочисленные мифологические фигуры не имеют особой власти над мирскими существами. Богов здесь убивают за проступки, они не контролируют судьбу Вселенной, да и с человеком у них практичные отношения: человек платит (жертвует храму) — бог должен решить его проблему вовремя. Если бог этого не делает, человек больше не платит бесполезному богу, и в следующий раз попробует “договориться” с другим божеством.

Но, при всём этом, ни китайцы, ни японцы — не атеисты в смысле отрицания существования Бога. Словно читая мои мысли, лама рассуждает:

 — Какую страну считать атеистической? Ту, где атеизм — часть государственной идеологии, или ту, где много атеистов среди населения? В Чехии много таких людей, у которых атеизм — это позиция. А в Китае атеистическая идеология, очень агрессивная идеология. Тибетцы в Средние Века тоже были агрессивны и проливали кровь. Зато сейчас они очень хорошо понимают, что такое сострадание. Каждый имеет то, что заслуживает. В Индии говорят так: мы одеваемся в белое, едим белое, и мысли у нас светлые. Китайцы же одеваются в чёрное, едят чёрную пищу, и мысли у них чёрные.


Становится шумно. Подъехал большой автобус из Манали, и оттуда высыпала орава галдящей индийской молодёжи. По пути в столовую девушки и молодые люди гурьбой фотографируются на фоне темноты, в которой уже едва угадывается озеро. Все перекрикиваются между собой, кто-то включает музыку. За каких-то пять минут тихое мистическое место превращается в звонкий пионерлагерь.

Индийские туристы в Ладакхе громогласны и не отличаются хорошими манерами. В последние пару лет их стало особенно много в этих краях — всё дело в государственной программе по развитию внутреннего туризма. Билборды со слоганом “Incredible India” постоянно попадаются нам на пути. Глобальную задачу сделать Индию “невероятной” для собственных жителей министерство туризма поставило себе ещё в 2002 году, но лишь несколько лет назад Малый Тибет наполнился местными студентами и жителями больших городов, путешествующими по дальним уголкам своей страны. Говорят, раньше дела обстояли совсем иначе: на дорогах можно было встретить лишь бедных крестьян да малообразованных рабочих, приехавших на заработки. А сейчас индийцы к тому же переняли у иностранцев любовь к мототуризму, и по дорогам Ладакха на легендарных местных байках колесит огромное количество представителей индийского среднего класса.

Русских здесь немного: небольшое количество буддистов, приезжающих на ретриты, и одинокие путешественники —“серьёзные молчуны”, как называет их Фред. По сути, я мало чем от них отличаюсь — разве что своим французским напарником. Русских (как и израильтян), по словам Фреда, редко можно встретить в компании с европейцами.

“Вы очень закрыты, эта внутренняя закрытость сидит глубоко внутри вас”, — говорил он мне в одной из наших бесед-споров. Помню, эту же мысль пытался донести Иван Вырыпаев в фильме “Спасение”, который я посмотрела накануне отбытия в свой высокогорный мототрип. Фильм был о том, как молодая католическая монахиня приезжает в миссию прихода в Гималаи, и, оказавшись в незнакомом ей мире наедине с другой культурой, пытается разобраться в сложных вопросах. В вырыпаевской притче мне оказалась созвучной мысль о том, что лишь окунувшись в другую культуру, познав иную религию, проделав длинное путешествие, можно постичь какие-то простые истины.

Состоящий в русском интегральном клубе Вырыпаев очень понятно воспроизвёл идеи американского философа Кена Уилбера об интегральной духовности (попытке соединения всех значимых практик, методов и опыта, доступных сегодня человечеству). Задаю ламе вопрос, возможно ли сегодня подобное примирение всех религий. Тот отвечает предсказуемо: мол, было бы здорово гармонизировать отношения между всеми религиями, ведь в корне все они уже одинаковынаправлены на развитие любви, сочувствия, сострадания, на позитивные качества. Просто методы у всех разные…

Одно время я с интересом знакомилась с литературой, направленной на поиск этой универсальной духовности, который в России идёт со времен Владимира Соловьёва. И Мережковский, и Бердяев, и Рерихи — все они искали некоего комплексного духовного равновесия. Об этом (или частично об этом) стихи Гумилёва и поэтов-символистов, произведения Абрамова и Успенского, школа Гурджиева и теософское общество Блаватской.

Спрашиваю у ламы, как он относится к Рериху. Его дом находится относительно недалеко от этих мест — в Наггаре, поэтому местные образованные люди об этом персонаже немного наслышаны.

 — Ваш Рерих не был практиком. Он, наверное, был хорошим философом. В буддийской форме очень много методов, которые мы иногда открываем ученикам, когда они готовы к этому. У тибетских школ целая древняя история того, как знание передавалось от мастера Будды Шакьямуни и царей Шамбалы к современным мастерам. Рерих, насколько я знаю, никаких методов не оставил. Поэтому не понятно, какой реализации можно достичь…

Исследователь Харви Кокс в книге “Поворот к Востоку” заметил, что дабы выжить на Западе, все подлинные восточные традиции должны быть упакованы в “лейблы”, продающиеся на рынке, а это кардинально меняет их подлинную природу.

Полагаю, сегодня далеко не каждая посетительница столичного йога-центра с подкачанной адаптированными упражнениями задницей усидит на корточках 12 часов кряду в пыли под горловое пение монахов на сложном буддийском ритуале. Да и не нужны ей эти ритуалы… У Востока свои задачи, для выполнения которых нужны специфические настройки: фатальность, отсутствие свободы в западном её понимании, полное доверие учителю… Не случайно на энергетический потенциал западного человека серьёзные восточные практики могут воздействовать разрушительно. Или, в лучшем случае, очень жёстко.

Наталья Войкова для Fitzroy Magazine | Обработка: Ян Авриль и Алиса Курганская

Вспоминаю, как несколько дней назад мы завернули в Ликир-Гомпу (живописный монастырь XI века) в долине около реки Инда, что севернее Шринагара, чтобы оставить там мотоциклы и пройти пару дней пешком по красивым и диким местам. Но неожиданно застряли в гомпе до позднего вечера, поскольку случайно застали там редкий, мощный по воздействию ритуал — обряд разрушения мандалы.

Десять дней монахи трудятся над этим чудом гравитации (песок, из которого создаётся картина, застывает как камень и не рассыпается при отсутствии всякой клеящей основы): тщательно выверяют положение каждой песчинки, начитывая при этом мантры, демонстрируя высочайший уровень концентрации и постоянно пребывая в медитативном сосредоточении. Для них это сложная духовная практика, позволяющая обрести контроль над своим умом. Зал, где они работают, считается чистой обителью просветлённых существ. В нём действительно царит удивительная атмосфера: мандала дарит покой каждому, взглянувшему на неё с открытым сердцем. Даже совершенно не знакомые с буддизмом люди замирают при взгляде на подобное творение.

Наталья Войкова для Fitzroy Magazine | Обработка: Ян Авриль и Алиса Курганская

Помню собственные внутренние процессы, сопровождавшие ритуал: озарения, смену настроений, неконтролируемые слезы при осознании того, что картина должна быть уничтожена её же создателями. По завершении строительства мандалу обязаны разрушить. Смысл этого ритуала — подчеркнуть одну из главных идей буддизма — о непостоянстве всего сущего.

Монахи вскрывают мандалу в определённой последовательности, сметают песок в чашу, относят в торжественной процессии к реке и высыпают в воду. Не буду описывать подробности длинной церемонии, завершающей многодневные труды монахов над песочной картиной, но то, что испытывает присутствующий на этом ритуале западный человек — непостижимое зрелище.

 — У вас слишком много “мирских привязок”, — объяснил мне один из монахов мои эмоции, — Нам не важно, сколько труда мы вложили в создание этой прекрасной картины. Мы не должны позволять себе привязываться к внешней форме. Всё в этом мире подвержено разрушению, и мандала не исключение.

Тогда меня удивило, как нас, иностранцев, допустили присутствовать на этом тантрическом ритуале? Кроме нас в монастыре в этот день оказались ещё немец и пара бельгиек. Отсидев, отстояв, отходив многочасовую церемонию, мы все сроднились, и в сумерках расставались как ветераны, прошедшие некое посвящение. Наверное, так оно и было… Делюсь этим воспоминаем с ламой, и тот объясняет:

 — Вы увидели в действии учение о непостоянстве и непривязанности, на глубинном уровне поняли, что разрушение мандалы — есть наилучший способ её сохранить. Это очень ценный опыт. Тибетцы не случайно собираются, чтобы посмотреть на внешнюю сторону ритуалов. Это активирует нужные связи и раскрывает заложенный в человека потенциал. Для вас эти переживания тоже навсегда останутся в потоке вашего ума.

Погрузившись в кокон размышлений, достойных сакрального места нашей стоянки, я засыпаю прямо на стуле. Просыпаюсь от ночного холода и воцарившейся тишины. Индийские туристы уснули, Фредо с монахом всё ещё сидят, но чуть в отдалении, и их разговор совсем не слышен. Перебираясь в холодную палатку, устраиваю кокон из верблюжьего одеяла и моментально проваливаюсь в крепкий сон с яркими картинками волн, леопардов и маковых полей.  Выхватывает из всего этого меня шорох моего свежего и бодрого компаньона, собирающего рюкзак (в каком месте у этого человека батарейки?).

Лама уехал на рассвете, когда мы ещё спали. Он оставил моего француза с обнадёживающей новостью — через несколько дней, вполне возможно, мы встретимся с Далай-Ламой в одной из его летних резиденций в Чагламсаре. А значит, очень скоро нам надо снова выдвигаться в сторону города Ле, с которого началось наше путешествие.

Наталья Войкова для Fitzroy Magazine | Обработка: Ян Авриль и Алиса Курганская

Для светящегося от счастья Фредо это была возможность побыть в непосредственной близости от ясного существа, которое знает и помнит свою природу (а значит — шанс вспомнить себя). Для меня — очередное чудо, подаренное мне Дорогой. С некоторых пор я основательно подсела на travel-допинг, который стал главным источником моей внутренней свободы и вдохновения. Ведь, отправляясь в путешествие, всё равно куда, ты как будто просыпаешься. В дороге обнаруживаешь много необычного в, казалось бы, заурядных ситуациях и, прежде всего, — в себе.

У меня не было такой мечты — увидеть Далай-Ламу. Но эта история была о другом. О непредсказуемости пути. Когда неважно, что тебя поджидает впереди: Далай-Лама, снежный леопард или ящик абрикосов на дороге.

Наталья Войкова

При копировании или перепечатке материалов активная индексируемая ссылка на сайт fitzroymag.com обязательна.

Добавить комментарий

Вам также может понравиться

Закрыть меню
Личный кабинет

К сожалению, регистрация новых пользователей временно не осуществляется.