Вызовы и перспективы кризиса глобализации в США и России

Левый поворот из одного тупика в другой
Кадр из фильма "Форсаж 7" | Обработка от Александра Воронина | Fitzroy Magazine

Где-то года два-три назад было много разговоров о том, что в мире “наметился” какой-то разворот. “Наметился” — какое странное слово, правда? Оно обезличивает процесс, получается, что не кто-то наметил, а некий “процесс” взял, да и образовался почти из “ниоткуда”. Но ведь так не бывает! Все — а особенно такого рода потенциально тектонические процессы и явления — из-за чего-то возникают и на чём-то базируются. Тему, конечно, пообсуждали, но потом благополучно забыли, тем более что трампономика в отличие от макронономики результаты приносила, да и коронавирус оказался более интересным объектом для оттачивания остроты ума и способностей к конспирологии. Но теперь, как говорил Виктор Черномырдин, человек и ледокол, “никогда не было и вот опять”, — выборный процесс в США и особенно его результаты, кажется, возвращают нас в эту тему, куда более жёстко, чем европейские левые. Приходится признать, что левый поворот никуда не исчез, не рассосался, но, напротив — превратился в основу для практических политических действий.

А куда деваться?

Америка против Америки

Посмотрите на США, где вроде бы работающая, хотя уже и не вполне классическая капиталистическая система, столкнулась с реально массовыми требованиями социальной поддержки. Ситуация заставляет задуматься, если, конечно, вы не собираетесь ограничиться пропагандистским клише “бумеранг цветной революции вернулся в колыбель”. То, что произошло в США, — не цветная революция, это — надрыв системы, основанной на том, что сверхэффективно и сверхприбыльно работающие отрасли, прежде всего, связанные с финансовым сектором и долларовым печатным станком, спасали социальную стабильность. В Европе обратим внимание на Францию и Италию, в меньшей степени (пока ещё!) на Германию, — там у политиков свои “тараканы” в головах, но и в этом ещё недавно благополучном обществе появился запрос на поддержку со стороны государства, а не только на “орднунг”. В той же Франции Меланшон — уже не маргинал, а вполне достойная альтернатива семейству Ле Пен. Да и “атлантическая” Германия начинает дозревать до идеи, что “левые” могут оказаться “меньшим злом” по сравнению с “альтернативщиками”, во всяком случае, они не отрицают ЛГБТ-ценности, они интернационалисты, то есть страдания мигрантов им близки. Проще говоря, — “левые” приблизились к западному политическому мейнстриму больше, чем кто-то мог себе представить, когда падала “берлинская стена”. 

Так откуда взялся пресловутый “левый разворот”? И почему он пришёл в США, как считалось, защищённые самой историей, не говоря уже о политической системе, от “детской болезни левизны”? И, тем не менее, с 2016 года, когда элита Демократической партии США как от зачумлённого бегала от Берни Сандерса, к 2020 году, когда эта же элита включила “левые ценности”, как минимум на уровне пропаганды, в свою политическую платформу, в США произошёл тектонический политический сдвиг, затронувший весь мир.

Дональд Трамп, как мог и как умел, учитывая его специфический жизненный опыт, пытался превратить государственную машину США в инструмент обслуживания бизнес-интересов тех, кого он считал опорой США, реализовав в полной мере формулу, “что хорошо для “General Motors” хорошо для Америки”. Можно долго спорить, тех ли он выбрал в качестве ориентира или просто ошибся 25+ годами, но сама модель, думается, вряд ли вызовет возражения. Трамп был человеком Америки, выигравшей “холодную войну”, гордившейся Люком Скайвокером (искренне считавшей его американцем), верившей, что американская кукуруза лучше всякой другой и биологически неспособной поверить в то, что хоть кто-то может оспаривать первенство США, как любили писать в 1990-е, ощущавшими себя “одиноко на вершине мирового могущества”. 

Но этой Великой Америке противостояла другая Америка, вернее, другие Америки. Одна из них — Америка грязного двора с заасфальтированной баскетбольной площадкой и вечными food stamps, с кем-то давно угнанной ржавой тачкой десяти-, а то и пятнадцатилетней давности, и торговля дурью. Другая — чистая и интеллектуальная, считающая, что она знает мир и что этот мир — плоский и одинаковый, что в Детройте, что в Найроби, что в Тынде, что в Тыгде. Собственно, это и были “граждане мира”, космополитический яппи-интернационал, привязанный к своему смартфону больше, чем к Родине. Для них США были всего лишь опорной точкой для продвижения глобальных ценностей, не более того. И Америкой, как страной, они вполне были готовы пожертвовать. С одной из двух альтернативных Америк Трамп может быть и справился бы, но с их альянсом…? Нет, шансов не было никаких. Тем более, что “альтернативной” как раз все больше становилась та Америка, которую он предполагал вновь сделать великой. 

Но левый разворот-то тут причём? И почему именно Америка так важна для понимания ситуации с “левоповоротными” трансформациями?

Трампономика была весьма забавным явлением. Этакий либеральный фьюжн, где почти не было либерализма, но было несколько очень характерных запятых. Трамп их не видел, а более образованные американские либералы видеть не хотели. Главная “запятая” трампономики называлась “эффективность”, а, проще говоря, качество рабочей силы. 

Откроем, например, одно из недавних исследований экономической конъюнктуры в США, не в “центровом”, но вполне статусном исследовании либерального, хотя уже и антитрамповского Brookings Institution “Знакомьтесь, низкооплачиваемая рабочая сила”, подготовленное Николь Бейтман и Мартой Росс, также — не самыми последними именами в американской социологии. Сухой остаток этого исследования, если отойти от названия, к слову, — прямо оспаривающего любимый клинтонианский тезис об “экономическом выздоровлении Обамы”, сводится на самом деле к констатации неуклонного падения качества рабочей силы, вымывания — в том числе и за счёт “флюидной занятости” — той самой социальной опоры, тех самых “синих воротничков”, которые теоретически и должны были возродить Америку как великую промышленную державу. Неоднократно писалось и о том, что главной проблемой, например, американской автомобильной промышленности является бракодельство, а иногда, — и прямой луддизм. Американские “работяги”, та самая глубинная Америка, вполне адаптировалась к социально-экономическим обстоятельствам, предложенными ей политической и финансовой элитой времен Буша и Обамы, и начала использовать всё, что можно и нельзя, в своих интересах. И ей это стало нравиться. Чем не Советский Союз поздних времён, когда одни делали вид, что работали, другие, — что платили первым зарплату, а третьи, — что борются с мировым империализмом? 

Подчеркну, — речь идёт не о маргиналах, коротавших своё время на площадках для стритбаскета и подпиравших углы “неблагополучных районов” в пригородах американских городов, а о том самом “сознательном пролетариате”, о котором грезили классики марксизма-ленинизма. Но этот новый растущий слой низкоквалифицированных “работяг” создавал совершенно иную социально-экономическую картину, а с ней — и политическую даже и без пресловутого прекариата, в который превратился “креативный класс”.

Фото: Erin Scott | Reuters

И четырёх лет президентства Трампа, заполненных политической борьбой, обвинениями в связях с Россией, конспирологией, громкими и почти никогда не выполнявшимися обещаниями “бахнуть”, бесконечными попытками ловли хайпа на чём угодно, было явно недостаточно для того, чтобы преодолеть эту фундаментальную тенденцию. 

Тут, конечно, возникает вопрос, а чем было это самое “государство Дональда Трампа” и существовало ли оно вообще. И он не случаен. Нет, конечно, американский Президент подобно секретарю райкома из советского фильма садился с бизнесом (“крепкими хозяйственниками”) за большой стол, выслушивал их жалобы и просьбы и многозначительно кивал. В советском фильме ещё обязательно произносилась фраза: “обком вас поддержит”, а Трамп вместо этого писал в Твиттер об очередной “отличной сделке”. И надо сказать прямо, это была, скорее, имитация государства, нежели государство. 

Трамп мог сколько угодно пытаться давить на руководителей автомобильной отрасли с целью предотвратить закрытие предприятий в США. Кое-что у него получалось, но получалось только на время. И при всём желании он не мог заставить американских рабочих выпускать машины лучше корейских или японских. И справиться с растущими масштабами “вредительства”, когда, выводя из строя конвейер, рабочие получали доплату за сверхурочные, Трамп был не в силах. И вывести великую корпорацию “Boeing” из пике, связанного как раз с падением уровня квалификации, хотя и не совсем американских рабочих, мастер “великих сделок” тоже не смог, ибо даже как бы трамповская, “синеворотничковая” Америка в этом случае становилась другой, непонятной и враждебной. Оставалось имитировать внимание государства, чем, впрочем, занимался не только Трамп, но и большая часть крупнейших глобальных лидеров. Их коридор возможностей оказался слишком узким, а главным ограничителем свободы политического маневра выступало собственное общество. И по французским “жёлтым жилетам” об этом можно было догадаться, но… слишком хотелось “продолжения банкета”.

 “Левый” разворот — это прививка государству и элите от имитации своей деятельности, направленной якобы на заботу о народе, на развитие страны и общества. И, как всякая прививка, она может закончиться лёгким насморком, предотвращающим тяжёлую пневмонию, а может, — и некрозом похуже самой пневмонии. Подобно тому, как прививка Февральской революции, классического превентивного левого переворота с целью предотвратить ещё более пугающую альтернативу — разговор с народом “по существу” после победы — закончилась большой кровью и корчами гражданской войны. 

Так и сейчас. Организм стран коллективного Запада не менее ослаблен, чем Российской Империи, а главное, разобщён не только классово и политически, но к тому же ещё и этнически, и религиозно. Запад устал и, возможно, прививка новой крови, а с ней, — и левизны в капитализме, оживит политически мёртвое царство стариков-разбойников. Да, конечно, под снос Дональда Трампа и занос в Белый Дом Джозефа Байдена смогли собрать “большую коалицию”, возможно, величайшую с момента избрания на пост президента Билла Клинтона, но уж больно эта коалиция разношёрстная, уж больно просвечивают через “левые” лозунги интересы крупнейших транснациональных компаний. И продлился бы эффект триумфа победителей недолго, даже если бы Трамп спокойно покинул Белый дом. А теперь ситуация становится ещё более острой. 

Почему-то вспоминаются глубокие и страшные одновременно строки Сергея Есенина 1924 года:

Его уж нет, а те, кто вживе,
А те, кого оставил он,
Страну в бушующем разливе
Должны заковывать в бетон.

Мы же понимаем, что дело не в пресловутом BLM, где хладнокровных кукловодов больше, чем реально “буйных”. И не в очевидных и авторитарных замашках Дональда Трампа. И не в престарелом Джо Байдене, уже и не человеке, но, между прочим, в гораздо большей степени, нежели Трамп, символе той самой победившей в Холодной войне Америки. И даже не в очевидных рудиментах расизма, которые пытаются отрицать только самые упоротые республиканцы. Мы же все понимаем, что далеко не всё в нынешней нестабильности управляется могучей мировой закулисой. И далеко не всё может быть отнесено к “управляемому хаосу”. Есть и элементы хаоса обычного, выросшие из осознания себя реальными действующими лицами американской политики бывшими маргинальными группами — и слева, и справа, и в центре. Группами, на долгие десятилетия от этой политики отодвинутыми, а теперь вырвавшимися на оперативный простор. 

И их придётся “заковывать в бетон”. И, если Есенин выражался фигурально, то американская история знает и примеры прямого толкования этого выражения. А, ведь придётся, чтобы сохранить систему, на которую можно ещё какое-то время будет опираться, толкая вперёд подуставший паровоз глобализации.

Вершители и разрушители

Но, если разобраться, что мы подразумеваем под понятием “левый поворот”? И в чём теперь состоят “левые ценности”, если, конечно, не удовлетвориться ответом, свойственным российским консерваторам, что современный, в особенности западный “левый”, — это перелицованный троцкист, в которого добавили “экологизма”. Это, кстати, кажется абсурдным только на первый взгляд: троцкизм есть глобалистический социализм при максимальной неразборчивости методов его построения, ведь так? Всё остальное, включая сложные отношения с крупным бизнесом (не важно, на какие деньги мы боремся с очередной “тюрьмой народов”, — революционер должен быть в первую очередь прагматиком) и неподдельное сочувствие к ЛГБТ, и стремление разрушить основы классической культуры, — всё это и раньше присутствовало у практически любых левых антисталинского толка. Так что и правда, в современном “левом развороте” удивительно много откровенно троцкистского содержания. 

Но главное не это. Главное, что оказывается общим у троцкистов и глобалистов, оседлавших, скажем прямо, современный “левый разворот”, — нацеленность на глобальность даже ценой разрушения собственного государства, да и не только государства. Наследие рубежа 1990–2000-х годов ещё и в том, что разрушать нужно и общество во всех его проявлениях. Причём об этом писали самые что ни на есть респектабельный умы Запада, такие как Э. Гидденс, многолетний руководитель Лондонской школы экономики и политических наук, написавший (точнее — скомпоновавший из своих лекций) в 1999 году фантастическую по провокативности книгу “Ускользающий мир”. В ней фундаментальной опасностью для демократии объявлялась традиция как таковая. То есть — основа любого общества, базовые принципы отношений между людьми и отношение к людям в принципе. Разрушения общества во всех проявлениях жаждут и Славой Жижек, учащий европейцев “мечтать опасно”, и Бернар-Анри Леви, для которого русофобия — лишь прикрытие куда более глубокого неприятия традиционного общества и его институтов, а Россия лишь наиболее очевидное, простое, если хотите, олицетворение врага.

Фото: Владислав Чомпалов 

Левый ли это разворот? Да, безусловно. Главной “левой” ценностью во все времена является борьба с государством в любом его виде, а не социальная справедливость, хотя и она присутствует и в истории, и в современных лозунгах, но как лозунг пропаганды и агитации. Сейчас этот настрой на разрушение государства как главный императив необходимо особенно внимательно учитывать. Ибо для мировой глобализации важна, критически важна та “вязанка дров”, способная стать решающей в раздувании нового “пожара”. А без него “топка” глобализации, переплавляющая культуры, ресурсы, людей, страны, — всё, в инвестиционные ресурсы, не заработает вновь. И вопрос лишь в том, какая страна сыграет роль этой “вязанки”. Вся сегодняшняя политическая и геополитическая суета — от Венесуэлы до Карабаха, от “жёлтых жилетов” до страданий уйгуров, это, увы, в основном про то, кто станет первой “вязанкой”, кто будет оплачивать долги “коллективного Запада”, сделанные во времена “динамичной глобализации” и “догоняющего потребления”, включая “социальную люстрацию” кредитного среднего класса постиндустриальных обществ. Отсюда — и острота борьба за выборы 2020 года в США — был шанс, что “транснационалам” пришлось бы оплачивать эти долги самим, но, кажется, обошлось.

Феномен ситуации в том, что внутри нынешнего “левого разворота” уже содержится главное его противоречие, делающее его если не бессмысленным, то обречённым. Наблюдаемый нами “левый разворот” вырос из стремления общества внешне благополучных стран к большей защите со стороны государства. Но защите от чего? От закредитованности, от бедности, от преступности, от становящейся явно навязчивой, особенно в Европе, миграции, от того, что транснациональные корпорации стали подменять своими интересами закон не только в Африке или Азии, но уже и в Европе, да и к США во времена Обамы-Клинтон подобрались близко… Получается, общество просит защиты от мира глобализации, промотировавшегося как мир, где средний, ни к чему особо не стремящийся человек может получить ту “уверенность в завтрашнем дне”, чем умилялся сам и умилял других “человек советский”, но превратившегося в мир, где тебе никто ничего не должен, а твоя способность демонстрировать успех и процветание зависит от возможности взять следующий кредит. Но ведь те, кто оседлал “левый разворот”, хотят прямо противоположного! Перефразируя одного неудачливого политика второй половины 1980-х годов из России, они хотят “не в сторону от глобализации”, а ещё больше глобализации, обещая, впрочем, и человеческие лица. Поэтому справедливым будет назвать нынешний “левый разворот” разворотом из неотвратимо сужавшегося “тупика глобализации” в ещё более узкий тупичок. Почему ещё более узкий? Да просто “пряников сладких” стало меньше, а раздавать их придётся всё большему числу потенциальных “акторов”.

Посмотрите: глобализация, начинавшаяся как выбор людей “длинной воли”, фактически, аутсайдеров, готовых идти на край света за мечтой, в XIX веке и остававшаяся таковой, думается, до 1930-х годов (и уж точно в “ревущие двадцатые”), превратилась в удел сильных в 1960-е. Затем она трансформировалась в модель развития для “умниц” в 1980-е (а как ещё можно назвать тех, кто продвигал компьютерные технологии, не до конца понимая, что это?). В 1990-е глобализация прошла период “для рисковых”, и это тоже было неким фильтром, тестом на готовность выйти за пределы обыденности и своего потребительского мирка. И не только на постсоветском пространстве. В начале нового столетия глобализация превратилась в комфортное пространство для “средних” людей, людей, не имеющих амбиций, кроме потребительских. А теперь… теперь современная глобализация становится пристанищем бедных и в имущественном, и в нравственном отношении людей, никуда не стремящихся и ни на что в жизни не рассчитывающих, кроме гарантированного обязательного дохода. Встаёт вопрос, куда деваться тем, у кого остались какие-то амбиции? Впрочем, это — тема для другой дискуссии, но то, что глобализация выгорела с точки зрения человеческой энергетики, — факт. А глобализаторы разделились на потребителей разной степени квалифицированности и откровенных упырей, которым кровушка людская, что водица, главное, чтобы “процесс продолжался”, а они им как бы “рулили”.

Левый поворот: уроки для России

Вернёмся в начало.

Что есть “левый разворот”, если смотреть с позиции России, но не столько в геополитическом ключе (хотя нужно быть предельно наивным, чтобы не понимать, что мы и есть “запланированный” Западом кандидат на роль “вязанки”), сколько с точки зрения внутреннего устройства нашего общества? Это явление в политике и обществе далеко не одномерно и уж точно не может рассматриваться в классической для нашей страны парадигме “красные” против “белых”. И достойно того, чтобы посмотреть на процесс более пристально.

Во-первых, “левый разворот” и в мире, и в России, это отражение запроса на социальную справедливость. Понимание “справедливости” у различных участников “разворота” принципиально различно, что отражает разношёрстность его социальной основы. И кого там только нет… И откровенные маргиналы, и городские “цифровые космополиты” (и тут от печального опыта А.Г. Лукашенко, заботливо растившего собственных “могильщиков”, увы, не отвертеться), и откровенные люмпены без дополнения “пролетариат”, но с дипломами бакалавриатов бесчисленных университетов. И “креативный класс”, превращающийся в прекариат, то есть людей без постоянной работы, но с постоянными социальными амбициями. Иными словами, это — лишние люди глобализации, и с ними надо что-то делать. И очень важно, что первой этой проблемой озаботилась глобалистская элита, а никак не “национальные” правительства, поскольку эти люди, порождение глобализации и постиндустриализма, и есть главная угроза своим “родителям”. России эта проблема касается не в последнюю очередь, учитывая количество людей в сервисных отраслях экономики страны — от клерков в одинаковых синих костюмах, уже ставших первой жертвой цифровизации, до “креаторов” и “специалистов по смыслам”. И здесь — главный вопрос для нашей страны: неужели российское общество позволит именно этим социальным группам не сформулировать такой важный для будущего России запрос на справедливость и давать на него ответ? Это было бы трагедией для страны и общества.

Во-вторых, важна не столько формальная экономика, экономика индикаторов, а её социальный эффект, возможность сбалансированного развития, перспективы, если хотите, “уверенного выживания” и воспроизводства традиционных и комфортных для конкретного общества социальных институтов. Но ведь Россия последних двух десятилетий была страной, не менее, если не более, чем Запад, погруженной в “экономику индикаторов”, причём порой казалось, что рапортовавшие о движении этих индикаторов функционеры не вполне понимали, о чём они говорят. А обществу подобная экономическая схоластика уже давно смертельно надоела. Носители же “левого разворота” выдвигают крайне просто критерий: становится ли лучше жизнь простого человека или нет. И надо быть очень наивным, чтобы не понимать, что такая постановка вопроса найдёт отклик у значительной, если не большей части общества, весьма болезненно переживающего нынешние непростые времена. А главный вопрос, — сможет ли власть вместе с ещё не утратившей здравомыслия частью элиты сформулировать такое “толкование” экономики, которое будет понято и принято обществом. А его формулировать придётся — 2020 год показал, что отгораживаться от общества, кайфовать в тиши особняков и ковидных бункеров становится себе дороже.

В-третьих, всё более очевидным становится протест против аристократизма в политике (а косвенно — и в экономике). Да, Байден, конечно, аристократ, но Демократическая партия, как к ней не относиться, смогла продемонстрировать, что она нечто большее, чем просто миллиардеры — сыновья миллионеров. Она смогла включить в себя — и не только ради демонстрации “народности”, но и для того, чтобы обеспечить доверие общества — вполне знаковых персонажей, начиная от Камалы Харрис и заканчивая острым на язык Хакимом Джеффрисом, ни разу не представляющими американские аристократические кланы. И это было ярким контрастом на фоне “королевской семьи”, что демонстрировал, вероятно, сам того не вполне понимая, Дональд Трамп, особенно на начальном этапе президентского срока. Трамп искренне считал, что “государство” — это он и только он, ну, может быть, ещё Меланья и муж Иванки Трамп Джаред Кушнер. Для России этот вопрос более чем актуален, учитывая количество отпрысков номенклатурных семей — и из 1990-х, и из двадцатилетней эпохи “вставания с колен”. Эти молодые представители молодой российской аристократии оказываются настолько талантливыми, что места для другой, не аристократической молодежи — тоже с амбициями! — наверху просто не остаётся. И не замечать этот феномен уже не просто невозможно, но и опасно.

Фото: Reuters

В-четвёртых, есть дьявольская, как бы сказал В.И.Ленин, разница между “теоретическими” леваками и “уличными”. В России она ярко проявилась в ходе протестного движения 2018–2020 годов, когда “левые” вполне нормально ощущали себя в одном флаконе с “либералами” и даже пресловутыми “агентами Госдепа”, во всяком случае, вполне сознательно действовали по принципу “чем хуже, тем лучше”, пытаясь реализовать ленинский же принцип превращения войны империалистической (а то, что сегодняшняя глобальная конкуренция — это борьба вполне империалистических хищников, думаю, понимает любой вменяемый человек и нечего этого стыдиться: мы воюем за своё пространство развития равно, как наши замечательные партнёры воюют с нами за то, чтобы наше пространство развития стало их пространством) в войну гражданскую. Но дело даже не в этом. Это в соцсетях бушуют страсти по “левой” идее, это на научных конференциях леваки-“книжники” обсуждают, насколько правым был Грамши, а насколько левым Каутский. На “улице” — совсем другие настроения, а политической власти, что в России, что в других странах (но они нас интересуют, по понятным причинам, меньше), придётся выходить на улицу. И там действует не левая теория, с чем еще 70 лет, как утверждают со ссылкой на одного властного человека, были проблемы (да и в последние годы прогресса в теоретическом марксизме мало заметно — проще оказалось перелицевать на себя Троцкого), а левая практика, всё больше укладываемая “замечательными партнёрами” в модель “гибридных войн”. Так что вопрос, кто станет уличной опорой “левого разворота” в России, вернее, кого на эту роль подберут и утвердят, — вполне уместный.

Подведём итоги. Запрос на левый разворот носит не просто объективный, но глобально объективный характер, причём эта тенденция среднесрочная и отражает накопившиеся за последние двадцать лет безудержной глобализации социальные, а не только иные диспропорции. Решить их имеющимися экономическими методами просто невозможно. И для России запрос на “левый разворот” также является объективным: это вполне закономерная реакция общества на десятилетие разрухи, десятилетие чрезмерной сытости элиты и десятилетие демонстративного небрежения интересами общества. Вопрос в том, кто возглавит этот разворот, будет ли он опираться на национальные интересы и национальную почву или, как это уже бывало в российской истории, будет направляться извне. Иными словами, получится ли превратить антигосударственный по своему “запалу” деструктивный процесс в источник развития и укрепления государства.

И, да, совсем забыл — Иосиф Виссарионович Сталин “левым” не был. Он просто состоял в партии левого направления, которую потом сделал основой государства, уничтожив её суть, её смысл. За что его совершенно справедливо, с точки зрения “левых ценностей”, и критиковали “прорабы перестройки”.

Дмитрий Евстафьев

Понравилась статья?
Поделитесь с друзьями.

Share on facebook
Share on twitter
Share on vk
Share on odnoklassniki
Share on telegram
Share on whatsapp
Share on skype

При копировании или перепечатке материалов активная индексируемая ссылка на сайт fitzroymag.com обязательна.

4.8 118 голосов
Оцените статью
Подписаться
Уведомить о
4 Комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии