Якудза: новое начало

Возрождение организованной преступности в послевоенной Японии
Коллаж от Александра Воронина | Fitzroy Magazine

Часть I | Часть II | Часть III 

Быть японцем

У каждого народа в истории есть эпизод — можно назвать его “определяющим” — который накладывает неизгладимый отпечаток на его психологию и образ жизни. Конечно же, это почти всегда не единственный значимый эпизод в истории, но именно он оставляет очень заметный след в облике нескольких следующих поколений, и именно к нему раз за разом возвращаются, когда речь заходит о принятии важных решений. Именно поэтому подобные решения могут иногда нарушать ожидаемую логику, вытекающую из предшествующего исторического развития и культуры народа. На самом деле, они ничего не нарушают, просто ожидания не учитывали кое-что важное.

Японии с ожиданиями и пониманием движущих мотивов повезло меньше, чем многим странам — именно в силу яркости и самобытности тех образов, с которыми она ассоциируется. В особенности это заметно в России (и на постсоветском пространстве в целом). Дело в том, что увлечение Японией и всем японским было относительно распространённым явлением среди советской интеллигенции. Ввиду закрытости и слабой доступности самой страны, информация поступала в основном из книг — либо старинной японской литературы (которая по определению отражала иную историческую реальность), либо из более современной, но очень выборочной и скудной, по которой сложно было составить полное впечатление. Подобная мода на этническую японскую экзотику (в первую очередь, самурайскую) имела место и на Западе, но там она, судя по всему, была менее распространена и устойчива (в советском варианте присутствовал ещё некоторый налёт неясно выраженного “диссидентства”, добавлявший пикантности).

Чего все эти модные веяния не учитывали, так это мнения самих японцев об иностранцах и иностранной культуре. Над теми, кто увлекается Японией и подражает японцам, там в основном посмеиваются (в характере японцев вообще относиться ко всему в жизни с иронией). Ни при каких обстоятельствах их не “примут как своих” — сама постановка вопроса покажется смешной. Если ты не родился японцем, ты им уж точно никогда не станешь.

Дело ещё и в том, что в Японии была (и есть) точно такая же мода на всё западное, европейское или американское, от языка и внешности до манер и поведения. Причём основана она как раз на подчёркнутых, бросающихся в глаза отличиях. Если молодой человек европейской наружности отправится гулять по людным улицам японских городов, скорее всего, через какое-то время он столкнётся со стайкой местной молодёжи, которая следует за ним неотрывно, на некотором расстоянии. Отношение её дружелюбное — и даже более того. Иностранцу буквально “заглядывают в рот”, ему подражают. В какой-то момент к нему могут попытаться прикоснуться и сфотографироваться с ним. Ему могут выражать дружбу на ломаном английском. Без помощи он точно не останется. 

Среди японской молодёжи очень заметна мода на “западную” (как им кажется) внешность. Те, кто побогаче, нередко делают косметические операции, меняя черты лица (например, разрез глаз). Очень многие красят волосы — часто в экзотические цвета, но зачастую просто в “европейские”, не свойственные азиатской внешности — например, в блондина. Конечно, отчасти это влияние субкультуры анимэ, но только отчасти. Мода на то, чтобы “выглядеть, как гайдзин (иностранец)”, бесспорна. 

Кадры послевоенной Японии

В современной Японии, несомненно, существует культ Запада (в широком смысле). Откуда он взялся? Куда делась традиционная японская самобытность? Почему среди японцев (особенно помоложе) трудно встретить антиамериканизм или какую бы то ни было враждебность к “иностранному засилью”? Казалось бы — те же американцы причинили Японии колоссальный вред, разрушили почти всю страну, сбросили две ядерные бомбы, разместили военную базу, по факту — лишили немалой степени самостоятельности. Ещё живы люди, которые застали все эти разрушения. Автор лично знаком с японцами, чьи ближайшие родственники погибли в Хиросиме. Но устойчивой антипатии нет. Нет, японцы очень хорошо помнят все беды и разрушения — но это вроде как и не американцы сделали, те, конкретные, которых сегодня можно увидеть. Это какой-то абстрактный “враг”. От которого, собственно, другого и не ждёшь. В общем-то, в каком-нибудь Вьетнаме американцы сделали, пожалуй, меньше — а чувства там более острые. А в Японии сейчас неприязни практически нет как таковой. Пожалуй даже, нет у Америки сегодня более верного союзника — ну, с той неизменной оговоркой, что у всех в мире есть свои интересы. Почему?

Думается, ответ кроется в том, что представляет для современной Японии тот самый ключевой эпизод в истории, о котором мы говорили. И это не самурайское прошлое, как можно было бы подумать. И не эпоха вестернизации конца XIX — начала XX веков. Нет. Это американская оккупация. Это тот период, когда государственная машина была снова реорганизована (местами, насколько получилось, на американский лад). Именно в это время Япония стала узнаваемой современной Японией. И что более важно, чем простая реформа институтов, именно в этот период произошли глубокие изменения в японской культуре. Нет, её феодальные основы, конечно, никуда не делись. Но в то же время произошёл наплыв массовой культуры — либо западной, либо своей, местной, но “западного образца”. Кино, музыка, литература, живопись. Всё это неизбежно оказывает влияние на общественное сознание. Современный японец — уже не изолированная “вещь в себе”, какой он был сто лет назад, он — часть общей условно “западной” культуры. И это началось именно с оккупации. Можно сказать, что японцы — это лучший пример того самого “завоевания сердец и умов”, о котором так часто говорят американские политики после удачно проведённой военной операции (и которое им так редко удаётся). Вот в Японии оно удалось.

Заботы генерала Макартура в послевоенной Японии

Официально американская оккупация Японии началась 2 сентября 1945 года — сразу после подписания капитуляции на борту линкора “Миссури” в Токийском заливе. Конечно, установлен новый режим был не мгновенно, но уже 8 сентября генерал Дуглас Макартур вылетел с Окинавы и приземлился на авиабазе Ацуги (которую спешно — за 4 дня — перестроили к его прибытию). Проехав по улицам сожжённого Токио, генерал прибыл в американское посольство. Там был торжественно поднят флаг, после чего Восьмой армии США было приказано оккупировать страну и принять управление. 

Теоретически, конечно, Макартур отнюдь не был единоличным правителем Японии в послевоенные годы — как и Соединённые Штаты не были единственным “хозяином положения”. Верховная власть должна была находиться в руках Союзнического совета по делам Японии (Allied Council for Japan), куда, помимо представителя США, входили министры иностранных дел СССР, Китая и трёх стран из числа членов британского Содружества — самой Великобритании, Австралии и Новой Зеландии. Кроме того, существовала ещё Дальневосточная комиссия из 13 членов. На практике, однако, деятельность обеих организаций в основном свелась к содержанию постоянного офиса в Токио. Реальная власть сосредоточилась в руках Макартура, как главнокомандующего силами союзников (по-английски сокращенно SCAP, Supreme Commandant for the Allied Powers). Его миссия заключалась в том, чтобы, ни много ни мало, “создать Японию заново”.

А Япония лежала в руинах. Почти все крупные города (кроме древней столицы Киото) были превращены в развалины. Про Хиросиму и Нагасаки знают все, но на фоне общей картины их ужас был в тот момент не так уж и очевиден. От “обычных” бомбардировок (например, от зажигательных бомб в Токио) погибло больше людей, чем от ядерного оружия. В Токио был разрушен 1 млн построек из 1,65 млн существовавших. ВВП страны по примерным оценкам сократился на четверть. Была уничтожена примерно треть промышленного оборудования, пятая часть сухопутного транспорта, четыре пятых морских судов.

Цифры звучат устрашающе, но на самом деле, всё было не так уж безнадёжно. Американские промышленники, проводившие оценку ущерба для нужд оккупационной администрации (например, Эдвин Поли) подчёркивали, что несмотря на все разрушения Япония сохранила больше промышленного потенциала, чем ей было необходимо для обеспечения её потребностей. Сугубо мирных, конечно. Иными словами, там было, что восстанавливать. 

Перед Макартуром стояли очень объёмные и непростые задачи. Во-первых, ему нужно было демилитаризовать страну — вернуть к гражданской жизни огромное число японцев, которые оказались к концу войны “поставлены под ружьё”. Во-вторых, ему нужно было свернуть и переориентировать военное производство — естественно, то, которое ещё не было превращено в дымящиеся развалины. Что-то необходимо было сделать с огромным количеством произведённого оружия и военной техники — весь этот металл требовалось утилизировать. 

Наконец, каким-то образом необходимо было привлечь к ответственности людей, виновных в развязывании войны или в военных преступлениях. Забегая вперед, скажем, что вот как раз это получилось хуже всего. “Дальневосточного Нюрнберга” не вышло. Процесс частично вылился в неприкрытое политическое судилище, а частично не удался вообще. Очень многие люди, повинные в реальных военных преступлениях (прежде всего, на континенте — в Китае и Корее) не понесли никакой ответственности, а сам факт этих преступлений в Японии так и не был официально признан. 

Бригадный генерал Дуглас Макартур

Lt. Ralph Estep

Как часть “военной ответственности” с самого начала предполагался запрет всех и всяческих тайных обществ и союзов — мы видели, какую роль они играли в японской политике перед войной, в её подготовке и ведении. Это начинание лишь частично увенчалось успехом. Да, тайные общества потеряли немалую часть своего влияния в послевоенный период Японии, но они вовсе не исчезли совсем. Их загнали даже не в подполье, а в туманный “полуофициальный” статус. Дело в том, что осудить эти группы открыто и жёстко означало, по сути, поставить крест на всей японской ультраправой политике, а это победители сделать боялись, имея перед лицом начавшуюся Холодную войну и испытывая большие сомнения на предмет перспектив Японии, если её отпустить в “свободное плавание”. Рядом был Советский Союз, а очень скоро появились коммунистический Китай и КНДР, так что Япония была нужна Америке как противовес. А значит — японским ультраправым предстояла роль того самого театрального “ружья на стене” — а кто его знает, может, ещё пригодится.

Ну и конечно, от Макартура ждали широких преобразований в демократическом ключе. Причём речь шла не только об очевидных вещах, связанных с выборами и правами человека, но и о более радикальных — вроде статуса императора и государственной религии синто. А вот здесь было, о чём поспорить — во многом, с той же самой точки зрения стабильности и надёжности Японии как союзника в Холодной войне — и не просто союзника, а ключевой опоры в масштабах всего региона. И неудивительно, что оккупационная администрация в итоге пришла к очень сдержанному решению. Признавая необходимость преобразований, свести их к возможному минимуму. В результате власть императора была ограничена — ну, примерно, как у английской королевы, но в этих рамках статус его остался неприкосновенен. Религия также была отделена от государства — но и только. Репрессивные органы — вроде тайной “полиции мыслей” (токко) или военной полиции кемпейтай — были упразднены, демократические права населения упрочены (например, женщины окончательно уравнены в правах с мужчинами), но не более того. Япония снова модернизировалась и вестернизировалась, но при этом сохраняла лицо — причём во всех смыслах этого слова.

Дело в том, что у самой оккупационной администрации отнюдь не было единства. Сам генерал Макартур в целом стоял над существовавшими разделениями, но вот на более нижестоящих уровнях они проявлялись в полной мере. Главный раскол был между Правительственным отделом (Government Section) во главе с генералом Кортни Уитни и разведкой (так называемым отделом G-2 штаб-квартиры американских войск), которую возглавлял генерал Чарльз Уиллоуби. Уитни, сделавший успешную юридическую карьеру в Маниле, выступал за всемерную поддержку японских левых — профсоюзов, либералов разного толка, социалистов. Он был готов даже на политику терпимости к коммунистам. Для Уиллоуби, напротив, главной была роль Японии в начинающейся Холодной войне, и здесь он делал ставку в основном на правые круги — и вообще на консервативные силы в японском обществе. 

Этот идейный раскол отражал разделение, существовавшее в американских политических кругах ещё до и во время войны — между сторонниками Нового курса Рузвельта (это они были за союз с левыми, и как следствие — за упразднение императорской власти в Японии) и консерваторами (в основном, из деловой среды), которые боялись левой Японии и потому хотели оставить социальные и экономические структуры страны в неприкосновенности, насколько получится. Не нужно было быть провидцем, чтобы предвидеть, кого в этом противостоянии поддержат якудза.

Мафия в эпоху перемен

Между тем, как ни странно, в новой Японии якудза чувствовали себя прекрасно. Они не только выжили — они стояли на пороге нового расцвета. Для этого им понадобилось снова пересмотреть свою роль — но они продемонстрировали завидную гибкость. Тотальная разруха и бедность — на первых порах заработок среднестатистического японца составлял около 10 йен в день, достаточно, чтобы купить один апельсин — означали, что якудза необходимо было забыть о предвоенных “политических” временах и вернуться к истокам — к чистому, незамутнённому криминалу. В послевоенной Японии расцвёл чёрный рынок — для многих японцев просто не было другой возможности выжить, кроме как чем-нибудь приторговывать. А в этих условиях якудза чувствовали себя как рыба в воде.

Новая реальность породила новые социальные структуры. В Японии родился класс нуворишей, разбогатевших на том самом чёрном рынке и вокруг него. По-английски их называли “New Yen”, термин, который пережил послевоенное время и должен быть знаком тем, кто читал книги в стиле “киберпанк”. Забегая вперёд, скажем, что этот жанр вообще основан во многом на японских культурных реалиях. 

Другой новый класс, занявший заметное место в послевоенной Японии, это так называемые сангокудзин — иностранные рабочие, импортированные в Японию во время войны, чтобы компенсировать нехватку рабочей силы, вызванную широкой мобилизацией собственно японского населения. Слово “сангокудзин” означает буквально “люди трёх стран” — имеются в виду Китай, Корея и Тайвань. Именно оттуда и завозились в Японию рабочие — всего около 2,6 млн корейцев и 50 тысяч китайцев. Трудились и жили они, по сути, в рабских условиях, но тем не менее, хотя большая их часть после войны была репатриирована, немало их предпочло остаться в оккупированной Японии и “попытать счастья”. Американцы активно и с удовольствием пользовались их услугами в качестве осведомителей и вообще доверенных лиц — они доверяли им больше, чем японцам. Многие из них прямой дорожкой шли на чёрный рынок. Но там они быстро схлестнулись с якудза. Да и вообще японская мафия не готова была безропотно терпеть активность “чужаков”, притеснявших коренных японцев и чинивших произвол на территории, которую якудза считали своей.

Вскоре начались серьёзные стычки. В городе Кобэ группа из примерно трёхсот сангокудзин захватила полицейский участок и взяла сотрудников в заложники. Тогда мэр города обратился за помощью к боссу местного клана якудза, Кадзуо Таоке. Дело ещё и в том, что в рамках “антивоенных” реформ оккупационной администрации японская полиция была разоружена — мечи, которые полицейские носили раньше, были заменены палками. Но якудза-то эти ограничения не касались! Группа, атаковавшая захваченный участок, была вооружена мечами, огнестрельным оружием и даже гранатами. Победа якудза над чужаками была полной.

В Токио сангокудзин чувствовали себя, пожалуй, вольнее всего — они даже устраивали манифестации перед императорским дворцом. Их группировки подчинили себе весь район вдоль главной торговой и деловой улицы Японии — Гиндзы. Якудза, конечно, были в ярости, но ничего не смогли поделать. Но подлинной “горячей точкой” столицы стал район Симбаси. В войну он был практически полностью разбомблен, и в выжженных окрестностях железнодорожной станции возник один из самых известных и успешных чёрных рынков. Доминирующее положение на нём захватили тайваньцы. Впрочем, вскоре район привлёк внимание традиционных японских “хозяев” уличной торговли — текия (помните этих предприимчивых парней, наследовавших группам матти-якко?). Текия решили проблему радикально: летом 1946 года в районе Симбаси развернулось настоящее сражение.

Текия установили на крыше близлежащей школы авиационный пулемёт, снятый с разбитого истребителя. Оттуда по “чужакам” был открыт шквальный огонь, заставивший их спасаться бегством, бросая свои лавки. Подобно побоищу в Кобэ, эта стрельба осталась в памяти многих японцев окрашенным в патриотические тона эпизодом, в котором якудза представали героями.

Кадры из фильма “Ржавый Нож” 1958 года

Что же касается оккупационной администрации, то для неё события в Симбаси стали моментом, заставившим взглянуть на проблему организованной преступности по-новому. Началось всё с того, что на сцене появился новый следователь Отдела общественной безопасности, по имени Гарри Шупак. Он обратил внимание не только на лежащий на поверхности этнический конфликт, но и на процессы, происходившие в среде самих якудза. А там всё было непросто.

Гиити Мацуда, босс той самой группировки, которая и организовала стрельбу в Симбаси (она называлась Канто Мацудзакая Мацуда-гуми), был затем застрелен одним из своих же людей. Судя по всему, это была попытка переворота, причем провалившаяся. Фактическая власть над кланом оказалась в руках вдовы погибшего, Ёсико. 26 августа её вызвали в полицейскую комиссию для допроса. Сведения, которые она предоставила о реальном положении вещей в Токио (а она рассказывала о нём открыто, даже с гордостью), стали первой основой для понимания американцами всей системы оябун-кобун — по сути, окном в совершенно другой мир. Здесь был ключ к тому, как реально делались дела в Японии.

Рассказ строился на конкретном примере клана покойного мужа. Он был создан в 1945 году, когда очевиден стал бум чёрного рынка — и вообще уличной торговли. Клан Мацуда завоевал себе “место под солнцем”, вытеснив конкурентов. Как и было издавна принято у текия, Мацуда-гуми действовали совместно и в полном взаимопонимании с администрацией и полицией. Они продавали уличным торговцам лицензии на ведение их деятельности, а также взимали с них плату за аренду мест, за уборку и за электричество. Они также отваживали конкурентов — вполне успешно, до тех пор, пока на сцене не появились сангокудзин.

По сути, показания миссис Мацуда вскрыли одну очень важную черту мира послевоенных якудза. Дело в том, что поражение в войне выбило верхнее звено существовавшей системы — политическое, “цивилизованное”, тесно сросшееся с государством и крупным бизнесом. Но нижнее осталось в целом нетронутым. Образовавшийся вакуум, конечно, тут же начал заполняться — но чем? Демилитаризация страны одномоментно, огромной волной, выкинула в “свободное плавание” очень много неустроенных, не имеющих теперь своего места в жизни людей. Конечно, почти все они до войны это место имели — но ведь поражение разрушило экономику Японии. Многим попросту некуда было возвращаться. А человек, которому некуда идти, чаще всего пополняет ряды живущих вне закона. В этой среде закономерно родился принципиально новый вид якудза — свободный от многих традиционных ограничений, условностей и разделений. Именно им было суждено отныне играть определяющую роль в японской организованной преступности.

Новая разновидность кланов называлась “гурентай”, и основная их особенность заключалась в том, что они стояли вне всей традиционной системы. Используя тот резерв неустроенных кадров, который освободился с окончанием войны, они не принадлежали ни к классическим бакуто, ни к текия, не были связаны обычными условностями и могли играть абсолютно на любом поле. Журналисты называли их “толпой вооружённых хулиганов”, и изначально, наверное, оно так и было. Но гурентай быстро превратились во что-то большее. Дело в том, что традиционные якудза всё же существовали в определённых рамках, пусть и неочевидных для остальных, но хорошо понятных для них самих (тут напрашивается аналогия с уголовными “понятиями”). Если ты из клана бакуто, то ты занимаешься преимущественно игорным бизнесом — ну и сопутствующими. Если ты из текия, то твоя область — контроль за уличной торговлей. Ну и опять-таки, сопутствующий бизнес. Понятно, что “сопутствующие” области нередко пересекались, и в борьбе за контроль над ними бакуто вполне могли схлестнуться с текия. Но всё же основной, “профильный”, бизнес у каждого был свой. А у гурентай главный бизнес был — делать деньги, любым способом. Разделений для них не существовало, они могли заниматься чем угодно. Этим и был обусловлен успех новой модели.

Среди прочего, большой интерес гурентай привлекла как раз-таки та “этническая мафия”, с которой пытались бороться привычные якудза. Может быть, стоило не искоренять, а контролировать? Способствовало этому и то обстоятельство, что гурентай — как когда-то и “обычные” якудза — часто начинали со строительства, а на рынке рабочей силы в Японии (особенно низко квалифицированной) “чужаки” часто занимали заметные позиции. Их проще было использовать, а не вытеснять.

Продолжение следует

Антон Попов

При копировании или перепечатке материалов активная индексируемая ссылка на сайт fitzroymag.com обязательна.

4.3 7 оценок
Оцените статью
Подписаться
Уведомление о
0 Комментариев
Inline Feedbacks
View all comments

Вам также может понравиться