Другие двадцатые

Десятилетие, которого больше не будет
Ян Авриль

Магия цифр всегда побеждает здравый смысл. Летоисчисление от Рождества Христова началось не с нулевого года, а всё-таки с первого, стало быть, двадцатый — это последний год десятых, так же, как и новое тысячелетие началось вовсе не в двухтысячном. Но выскакивают сразу две новых цифры, и вот мы мысленно уже в двадцатых годах. А как там было в прошлый раз?

В Европе мировую войну уже стали забывать. У неё ещё нет порядкового номера — всем кажется, что такой кошмар не может повториться. Отплясала “испанка” — грандиозная пандемия гриппа, унёсшая куда больше жизней, чем любые военные действия. Рухнули сразу несколько огромных империй. Европейцы отходят от шока, на Востоке — в России — происходит вообще нечто непонятное. Миллионам людей голодно, нет работы, перспектив никаких. Зато небывалое чувство свободы (после таких-то страданий!) и тяга к построению на осколках старого мира нового общества.

Бенито Муссолини по время «Похода на Рим», октябрь 1922 года

Муссолини пошёл на Рим и победил. Настоящий народный лидер: прекрасный оратор и талантливый журналист, заботится о бедных, но без репрессий богатых, развивает культуру, удачно договорился с Ватиканом, повыгонял из страны смертельно надоевших всем мафиози — с таким живи да радуйся! Все в восторге: каждый порядочный и прогрессивный итальянец теперь фашист. Из СССР похваливает и передаёт приветы дедушка Ленин, которому, в отличие от жизнерадостного Дуче, позирующего обнажённым по пояс, жить остаётся немного. Проблемы пойдут позднее, когда опьяневший от успехов итальянский народ, воодушевлённый патриотической пропагандой, и в самом деле поверит в своё наследование великим предкам и начнёт ломиться во все пределы завоёвывать неразумных ближних и дальних.

Но апофеоз европейских двадцатых — это, конечно, Веймарская республика. Несуразный уродец на теле стиснутой железными прутьями Версальского мира ещё вчера великой страны. Гиперинфляция, после которой старые марки обменивались по курсу триллион за одну новую. Обнищавшие, недоедающие миллионы людей бок о бок с тысячами развлекающихся богачей, совершенно не стесняющихся подобного соседства (знакомо, правда?). Нас предали! — уверенно заявляет какой-то ветеран войны. Как же ещё мы могли проиграть! Мы всё вернём назад! Человек со смешными усиками вскакивает на стол в пивной и произносит горячую речь. Кто это? Да чёрт его разберёт, какой-то герр Гитлер. Из какой-то новой рабочей партии, сейчас их полно, всего-то бывший ефрейтор, зато с двумя железными крестами. И складно так заливает, давай послушаем — толкают друг друга в бока приятели и прихлёбывают пиво.

1923 год, подготовка к «Пивному путчу» | Das Bundesarchiv

Путч. Колонна прёт напролом, руки в сцепке, посторонись! Не будет же полиция стрелять в своих сограждан! Ах нет, будет. Будет. Залп. Идущий рука об руку с Гитлером его близкий друг Макс Эрвин фон Шойбнер-Рихтер падает замертво. Отклонись пуля на несколько сантиметров в сторону — и погиб бы бывший ветеран, ранее так и не принятый в Венскую академию художеств, круглым неудачником. А в живых остался бы “русский немец” Шойбнер-Рихтер, выступавший за связи с русскими эмигрантами и белогвардейцами и категорический противник “похода на Восток”. Но нет, падающее тело друга вывихивает будущему фюреру руку, а на смену погибшему вскоре придёт уже другой “русский немец” — недотёпа Розенберг, крупный специалист по “славянским недочеловекам”, и с этого момента всё пойдёт к чертям. Но до этого ещё далеко, путч удачно и быстро подавлен, Гитлер в тюрьме, демократии ничто более не угрожает.

Джаз. Лучшее выражение эпохи. Всё вроде вразнобой, каждый сам по себе, но вместе возникает какая-то завораживающая какофония, звук плывёт, вдруг резко даёт в сторону, ухает вниз, чтобы в следующие полсекунды рвануть вверх, ещё выше, к небесам, на штурм… Нет, какой штурм, это всё потом, сейчас ещё пара коктейлей и пляшущие до изнеможения девчонки. Обычно голодные, так что алкоголь берёт их быстрее, а там уж как пойдёт! Вот ещё один крысолов на сцене не сладил с дудочкой и вылетел из ритма. Не беда — уже подходит следующий.

Освальд Шпенглер | набросок Рудольфа Гроссмана, 1922 год

Герр Гитлер, меж тем, пишет в тюрьме книгу. Сумбурно, с кучей повторов и длиннот. С юмором описывает, как его принимали в эту самую “национал-социалистическую рабочую”, попутно закладывает основы современного пиара (вот уж лет сто скоро, а “теория создания врага” описана так, что спецы по ней шпарят до сих пор), ну и разоблачает происки, как без этого. Кто-то же должен быть во всём виноват! Кто? А вот тут всё подробно описано и разжёвано. Два тома всего, вместо собрания сочинений на пару полок, а какой общественный резонанс! Десятки миллионов убитых, выбомбленные в пыль города, выгоревшие под ноль деревни, великое переселение беженцев, липкий дым из аккуратных рядов печных труб, синхронно уходящий в небеса ровными струйками. А что ещё нужно начинающему писателю, мечтающему о славе на тюремной койке?

Изобразительное искусство сошло с ума. Тогда ещё художники умели рисовать, изучали всякую там перспективу и анатомию, технику мазка и прочее. (Сейчас с этим намного проще). А вокруг творилось нечто настолько невообразимое, что привычных средств уже было мало. Реальность хлестала по щекам, приговаривая “не будь, скотина, реалистом, тебе что, всего этого мало что ли?” Как только не приходилось выкручиваться! Потом это назовут “дегенеративным искусством”, война его не убьёт, оно будет жить несчастливо, но долго, а потом всё. Ему на смену придёт дегенеративное искусство без всяких кавычек, неумелые потуги наглых выскочек, распиаренная грязь нудных имитаторов и нескромных содержанок обоего пола. Но ещё не скоро.

“Моя борьба” так и осталась бы главной книгой десятилетия, если бы не другой автор, тоже немецкий. Первый том “Заката Европы” вышел сразу после войны, в 1918, второй — в 1922, окончательная редакция — в 1923. И вот тут современники не поверили. Это уж было как-то слишком. Но заумно, так что особо вчитываться мало кто стал. Оба писателя, кстати, были знакомы. Один язвительно называл другого “пролет-арийцем”, а тот делал вид, что не замечает. Он даже не отправил своего собрата по перу куда-нибудь на перевоспитание, то ли из уважения, то ли желая показать, что и ему не чужда корпоративная солидарность.

Иван Ильин и князь Сергей Трубецкой на «Философском пароходе», 1922 год | ИИЕТ РАН

В СССР не читавшие Шпенглера коммунисты строили новое общество. Ужасы Гражданской уходили в прошлое, реквизиции сменились НЭПом, жизнь вроде бы налаживалась. Как ни странно, ещё можно было уехать, что некоторые и делали, но большинство надеялось на лучшее и оставалось. “Они любили Родину больше истины”, извиняя их, скажет позже Ахматова. Не поверим прекраснодушной (в данном случае — в иных она находила слова и пожёстче) поэтессе, похоже, для многих всё объяснялось нутряным прагматизмом. Куда ехать? Нищенствовать в десятиметровой парижской гарсоньерке? А тут “великие стройки”, много новых вакансий, глядишь, всё же удастся пробиться. Власть ведь на глазах добреет. Этого ужасного заводилу Троцкого (уж с ним бы всё пошло прахом!) тихо попёр какой-то невзрачный нацмен Сталин. Чего его бояться? Нет, точно всё наладится, большевики вон стали Империю собирать обратно. Так и успокаивали себя умные люди, по ходу жалея насильно высланных пассажиров “философского парохода”, бедующих теперь за границей.

Эпоха подготовки будущих диктаторов аукнулась и на другом конце мира. В США “сухой закон” — идеальный питательный бульон для мафии. Сбежавшие от Муссолини сицилийцы постепенно обжились и стали неплохо зарабатывать на контрабанде спиртного, приносившей миллионы. Глядя на них, сорганизовались и другие этнические мафии. А Великая Депрессия спазмом экономики только расчистила путь наверх широко шагающему Рузвельту. Этот невзрачный старик, приросший к инвалидной коляске, с ногами, полуприкрытыми пледом, вскоре железной рукой ухватит Америку. Отменит всем надоевшие ограничения на торговлю алкоголем (да поздно — мафия уже успеет сформироваться и устроит “Чикаго тридцатых годов”), даст работу безработным по прокладке дорог, осушению болот и расчистке зарослей (его немецкий коллега не станет мелочиться и сразу возьмётся за автобаны), в начале войны загонит в концлагеря соотечественников японского происхождения (с конфискацией имущества, естественно, которое потом уже не вернут).

King & Carter Jazzing Orchestra, Houston Texas, 1921 | Robert Runyon | The University of Texas at Austin

Когда Господь приберёт его в 1945, ужаснувшиеся его четырём переизбраниям американцы законодательно ограничат президентство двумя четырёхлетиями. Нам тоже повезёт — хищный калека явно не ограничился бы Хиросимой и Нагасаки, а куда полетели бы следующие бомбы, догадаться нетрудно — о необходимости разворота военной машины на борьбу с русскими (неважно, какая там у них власть — царь или Советы одинаково чужды и враждебны) говорили немало. Да, это дела последующие, но инкубационный период всё тот же — эти “ревущие” года.

Вот это были двадцатые. Сжимающаяся пружина, которая ударит чуть позже. Социальные эксперименты, которые провалятся. Разочарование в человеке, подготавливающее бегство масс в объятия сверхчеловека.

Больше такого десятилетия не будет.

И слава Богу.

Максим Брусиловский

При копировании или перепечатке материалов активная индексируемая ссылка на сайт fitzroymag.com обязательна.

Добавить комментарий

Закрыть меню
Личный кабинет

К сожалению, регистрация новых пользователей временно не осуществляется.