Сентябрейший государь

Юмор и сурьёз императора Николая Павловича
Александр Воронин | Fitzroy Magazine

Светский юмор — по преимуществу, досужий. Он рождается в атмосфере прекрасного ничегонеделания. В начале XIX века русские острословы достигли вершин изящества — правда, по большей части — на французском языке. А Николай Павлович из афоризма своего далёкого предка царя Алексея Михайловича — “Делу время, потехе час” — предпочитал первую часть. Он говорил: “Я смотрю на человеческую жизнь как на службу, ибо каждый служит”. И юмор был для него, прежде всего, лёгкой приправой, а не способом скоротать свободный вечер.

То было время расцвета салонного остроумия. Но хмурый, сосредоточенный царь, вжившийся в амплуа благородного отца, не соответствовал светским установкам… Тем он и интересен. Он был инженером среди мотов и вертопрахов. Ленивое остроумие мимоходом — это не его стиль.

Ординарно застёгнутый на все пуговицы идеальный служака с оловянным взглядом — таким его частенько вспоминают. Пожалуй, это впечатление усиливают и портреты императора. В екатерининские времена кисть добряка Боровиковского придавала русским вельможам обаяние весёлого барственного жизнелюбия. Художник показывал их как будто после сытного обеда — благодушными. Если обратиться к установкам Грибоедова, это были времена Фамусовых. А Николай на портретах — романтический герой без страха и упрёка. Готовый погибнуть за свои идеалы. Жизнелюбие и ирония в этой системе ценностей — на третьем плане. А он и был романтиком. И любил романы Вальтера Скотта о доблестных рыцарях и несгибаемых пуританах. У романтиков и юмор особый — в ритмах бури и натиска. Зачастую это юмор солдатский, за который Николая Павловича журили эстеты. Характерный пример — его казарменная похвала скульптору Петру Клодту: “Ну, брат, ты лошадей делаешь лучше, чем жеребец!” А фельдмаршала Ивана Паскевича он называл своим старым командиром и общался с ним по-военному: “Желал бы с тобою быть неразлучным; за невозможностью сего прошу тебя, в замену оригинала, принять и носить подобие моей хари”.

Но начнём с начала…

Екатерина Великая так зафиксировала появление на свет своего очередного внука:

... Сегодня в три часа утра мамаша родила большущего мальчика, которого назвали Николаем. Голос у него бас, а кричит он удивительно; длиною он аршин без двух вершков, а руки немного меньше моих. В жизнь мою в первый раз вижу такого рыцаря. Если он будет продолжать, как начал, то братья окажутся карликами перед этим колоссом.

Он радовал её неуёмным аппетитом и богатырскими ухватками. Старая самодержица даже предвидела, что он, несмотря на старших братьев, сможет со временем занять престол…

Но Николая готовили не к престолу, а, скорее, к военной и военно-инженерной карьере. Это сказывалось. В том числе и на остроумии, и на сарказме. Он лучше познал мир и людей, чем его старший брат и предшественник, воспитанный в дворцовых покоях, в ореоле оранжерейной бабушкиной любви.

“При нём не стеснялись… Великий князь мог наблюдать людей в том виде, в котором они держались в передней, то есть в удобнейшем для их наблюдения виде. Он здесь узнал отношения, лица, интриги, порядки… Эти мелкие знания очень понадобились ему на престоле”, — рассуждал историк Василий Ключевский.

Император Николай I на Сенатской площади
Император Николай I на Сенатской площади

Венценосный театрал

Подобно бабушке, он любил театр. Сценические зрелища ему не приедались. Мы часто забываем, что многие традиции русской Мельпомены восходят к пристрастиям Николая Павловича! В нём и впрямь витало нечто актёрское. “Император всегда в своей роли, которую он исполняет, как большой актёр. Масок у него много, и когда под ними ищешь человека, всегда находишь только императора”, — утверждал маркиз Де Кюстин, существо необъективное, язвительное, но и наблюдательное.

Однажды во время антракта император разговорился с актёрами на сцене Александринского театра. В шутку государь обратился к знаменитому комику и драматургу Петру Каратыгину.
— Вот ты, Каратыгин, очень ловко можешь превращаться в кого угодно. Это мне нравится.

Каратыгин, поблагодарив государя за комплимент, согласился с ним и сказал:
— Да, Ваше Величество, я действительно могу играть и нищих, и царей.
— А вот меня ты, пожалуй, и не сыграл бы, — шутливо заметил Николай Павлович.
— А позвольте, Ваше Величество, даже сию минуту перед вами я изображу вас.
Добродушно настроенный царь заинтересовался: как это так? Пристально посмотрел на Каратыгина и сказал уже более серьёзно:
— Ну, попробуй.

Каратыгин немедленно встал в позу, наиболее характерную для Николая I, глаза его приобрели оловянный блеск, и, обратившись к тут же находившемуся директору императорских театров, он императорским голосом произнёс:
— Послушай, Гедеонов, распорядись завтра в двенадцать часов выдать актёришке Каратыгину двойное жалованье за этот месяц. И ящик французского шампанского прикажи доставить ему на квартиру!

Государь рассмеялся:
— Недурно играешь.

Распрощался и ушёл. На другой день в двенадцать часов Каратыгин получил, конечно, двойной оклад. И шампанское Каратыгину доставили без проволочек.

Николай I и комедия “Ревизор”

Но главная театральная легенда николаевского времени — это, конечно, “Ревизор”.
“Публика хохотала до упаду и осталась очень довольна исполнителями. Государь, уезжая, сказал: “Тут всем досталось, а более всего мне”. Несмотря на то, запрещения комедии не последовало, и она игралась беспрестанно”, — говорилось в одном из свидетельств о премьере. Этот царский афоризм забыть трудненько.
Более подробный отчёт оставил известный цензор и цепкий мемуарист Александр Васильевич Никитенко:

... Комедия Гоголя “Ревизор” наделала много шуму. Её беспрестанно дают почти через день. Государь был на первом представлении, хлопал и смеялся. Я попал на третье представление. Была государыня с наследником и великими княжнами. Их эта комедия тоже много тешила. Государь даже велел министрам ехать смотреть “Ревизора”. Впереди меня в креслах сидели князь А.И. Чернышев и граф Е.Ф. Канкрин. Первый выражал своё полное удовольствие, второй только сказал: “Стоило ли ехать смотреть эту глупую фарсу”. Многие полагают, что правительство напрасно одобряет эту пьесу, в которой оно так жестоко порицается.

То есть, деловитый Канкрин — министр финансов — пьесу непременно запретил бы, а император дал ей ход. Гоголь и сам считал, что, “если бы не высокое заступничество государя, пьеса моя не была бы ни за что на сцене, и уже находились люди, хлопотавшие о запрещении её”.

Образ Ревизора долго преследовал императора. Он снова и снова к нему возвращался. Ведь Николай I и сам любил неожиданно наведываться с проверками и в армейские подразделения, и в чиновничьи ульи. И подчас чувствовал себя подобием если не Хлестакова, то так и не появившегося на сцене истинного ревизора.

“Не одного, а многих увидишь подобных лицам “Ревизора”, но остерегись и не показывай при людях, что смешными тебе кажутся, иной смешон по наружности, но зато хорош по другим важнейшим достоинствам, в этом надо быть крайне осторожным”, — наставлял император сына, когда тот собирался в длительное путешествие по России.

Однажды, как водится, в дороге, из-за каких-то неприятностей императору довелось на несколько дней задержаться в Пензенской губернии, в уездном Чембаре. На утро он заметил, что в передней толпятся “лучшие люди городка” — посмотреть на императора. Лица их были приторны до невозможности. Император шепнул по-французски губернатору с усмешкой:
— Послушайте, ведь я их всех не только видел, а даже отлично знаю!
— Когда же вы изволили лицезреть их, ваше величество?
— Я видел их в Петербурге, в театре, в очень смешной комедии под названием “Ревизор.

Неудивительно, что Гоголь так и остался одним из самых верных сторонников императора.

Монарх забавляется

Иногда император, шутя, просто развлекался. Это было остроумие трудоголика, которому требуется кратковременная разрядка в череде хлопот — ведь он, по собственному признанию, был “каторжником Зимнего дворца”. Столь своеобразное остроумие проявилось уже в первые месяцы правления Николая I.

Репризы рождались ежедневно. Вот один благонамеренный дворянин решил подать Николаю I прошение о приёме своего сына в кадетский корпус. Опыта в подобных делах он не имел и долго ломал голову над тем, как следует обращаться к царю в таких случаях. Подумав немного, помещик вспомнил, что царя именуют “Августейшим”, но так как дело происходило в сентябре, то он написал “Сентябрейший государь”. Получив бумагу, Николай, недолго думая, начертал такую резолюцию: “Непременно принять сына, чтобы, выучившись, не был таким дураком, как отец его!”

Жертвой его розыгрышей нередко становился прямодушный Михаил Петрович Бутурлин — герой войны 1812 года, за несколько десятилетий так и не вникнувший в хитросплетения статской службы. Он точь-в-точь напоминал карикатурных гоголевских героев.

Когда Бутурлин губернаторствовал в Нижнем — Николай I наведался туда. Он по секрету рассказал губернатору, что собирается осмотреть местный Кремль, но строго наказал держать этот план в секрете. Бутурлин тут же созвал всех полицейских чиновников и под величайшим секретом объявил им о намерении императора. В результате в урочный день в Кремле яблоку было негде упасть. Тысячи людей хотели поглазеть на императора.

Тем не менее, Бутурлин стал столичный полицмейстером.

Однажды весной, с утра пораньше, царь подмигнул ему: “Слыхал ли ты, что Медного всадника с постамента украли? Приказываю до вечера найти вора, а статую водрузить на прежнее место”. Бутурлин срочно побежал на Сенатскую площадь — и убедился, что величественный медный император на вздыбленном коне по-прежнему скачет над Петербургом. О чём и доложил императору с подобающей торжественностью. Но Николай Павлович только улыбнулся: “Да сегодня же 1 апреля, и как ты поверил подобной чепухе? Разве можно украсть такую тяжёлую и громадную вещь?”.

На следующий год 1 апреля Бутурлин задумал угодить императору. Когда Его Величество находился в театре, он доложил ему: “Зимний дворец горит!”
Император срочно поспешил во дворец. Разумеется, никакого пожара не обнаружил. “Сегодня 1 апреля!” — улыбнулся Бутурлин. Но в ответ услышал: “Ты, Бутурлин, дурак. Только не подумай, что я говорю неправду ради 1 апреля. Приди ко мне завтра — и я повторю тебе то же самое”.

Николай I и императрица Александра Федоровна в коляске у сада Аничкова дворца | 1820-е годы
Николай I и императрица Александра Федоровна в коляске у сада Аничкова дворца | 1820-е годы

Анекдоты про Николая I

Придворным мемуаристам царь запомнился отчаянным русификатором. При дворе стали всё чаще говорить по-русски. “Даже с женщинами!” — добавляла графиня Антонина Блудова не без удивления. Николай Лесков в “Левше” заметил: “Государь Николай Павлович в своих русских людях был очень уверенный и никакому иностранцу уступать не любил”. Сказано точно.

“Он был красив, но красота его обдавала холодом; нет лица, которое так беспощадно обличало характер человека, как его лицо. Лоб, быстро бегущий назад, нижняя челюсть, развитая за счёт черепа, выражали непреклонную волю и слабую мысль, больше жестокости, нежели чувственности. Но главное — глаза, без всякой теплоты, без всякого милосердия, зимние глаза”, — формулировал Александр Герцен.

Он нагнал страху на мемуаристов, и они, как водится, многое упустили. Народные анекдотчики во многом оказались прозорливее. Про этого основательного монарха и анекдоты рассказывали основательные. Как правило, комплиментарные. В них он представал богатырём, который одним движением руки улаживает все неурядицы.

До Петра самодержцев чаще представляли небожителями, которым не подобает действовать активно. Их почитали как фреску — за ореол, за Божье благословение. Какие уж тут походы, путешествия и неожиданные встречи с подданными… И — тем более — какие анекдоты… Всё это проявилось при Петре — деятельном, дерзновенном, сломавшем все представления о приличиях. Вот уж кто вовсю показал силушку молодецкую.
Николай I (и не он один, конечно) считал Петра образцом. Он тоже знал службу. Тоже возвышался в любом строю. И о нём тоже рассказывали почтительные анекдоты.

Любимый сюжет историй о Николае I, которые с восторгом и улыбкой пересказывали современники — это неожиданные встречи царя (он же — воинский начальник) с солдатом или офицером, пребывающим в ненадлежащем виде. Так, однажды, встретив в стельку пьяного офицера, Николай прилюдно отчитал, а выволочку свою закончил вопросом:
— Ну, а как бы ты поступил, встретив подчинённого в таком состоянии?
Офицер гаркнул:
— Я бы с этой свиньей и разговаривать не стал!
Николай расхохотался и завершил дело примирением: “Бери извозчика, отправляйся домой и проспись!”

В кабаках царских портретов не вешать!

Многие сюжеты, связанные с Николаем I, перешли по наследству его внуку — Александру III — хотя по характеру эти два могучих императора вовсе не были сходны. Например, известный анекдот о том, как некий купчишка в кабаке до того расхрабрился, что, глядя на портрет императора, честил того дураком. 
Изначально дело было так. У солдат русской императорской армии большой популярностью пользовалась так называемая “Царская корчма”. Царской её называли, потому что там на самом почётном месте красовался портрет Николая I. И, как вспоминал некий военный врач:

... Один старослужащий солдат в день своих именин, получив из деревни денежное подкрепление, пригласил нескольких своих друзей в эту корчму. Пили, пели, и именинник, перехватив лишнего, стал бушевать и придираться к корчмарю, а одного из своих друзей даже побил. Когда его стали увещевать и указывать, что он ведёт себя недостойно перед портретом Государя, то он и вовсе распоясался: “Что мне портрет, я сам портрет”. И мало того, свою реплику он сопроводил плевком в висевший портрет.

Фельдфебель был возмущён до крайности и дал делу ход. Всё закончилось резолюцией самого царя: “Объявить перед фронтом рядовому Агафону Сулейкину, что я сам на него плюю. А так как этот несчастный в пьяном виде не ведал, что творит, то дело прекратить, а в кабаках царских портретов не вешать”.
Говорят, Сулейкин после этого дал обет — никогда не пить водки. Ни капли. И не нарушил клятвы.

А вот вам ещё история на все времена. В разгульные времена бонапартизма в Париже решили поставить бульварную пьеску из жизни Екатерины II, в которой русская императрица была представлена в весьма легкомысленном свете — как любвеобильная дама и только. Узнав об этом, Николай I через нашего посла выразил своё неудовольствие французскому правительству. Они ответили с вызовом: во Франции с давних пор царит свобода слова, и отменять спектакль из-за чьих-то политических претензий никто не собирается. Тогда Николай I просил передать французам, что в таком случае на премьеру он пришлет 300 тысяч театралов в серых шинелях, и уж они наверняка зашикают премьеру.
Едва царский ответ дошёл до Парижа, там без промедления отменили скандальный спектакль. А фразу про театралов остряки ещё долго повторяли на разные лады. Мрачноватый юмор императора в этой истории сказался как никогда выразительно. Воистину, классическим становится только тот литературный анекдот, в котором время и личность угаданы безошибочно. И, даже если это ложь, правды в ней поболее, чем в любом документе с печатью.

Александр Пушкин и император Николай I

Всё это весьма и весьма почтительные шутки. И даже Пушкин — неудержимый эпиграммист — избежал соблазна зло посмеяться над императором, который “Россию оживил”. Он представлял Николая I — в отличие от его старшего брата — форменным героем без страха и упрека. Без насмешек. “Нет, я не льстец, когда царю хвалу свободную слагаю”.
Хотя в минуты раздражения и записывал в свой дневник чью-то фразу: “Кто-то сказал о государе: в нём много прапорщика и мало Петра Великого”. Конечно, трудно, обладая ироническим складом ума, сохранить благоговейное отношение к правителю при коротком знакомстве. Но это самое едкое пушкинское (да и то не вполне пушкинское) замечание о Николае Павловиче.

Создавался идиллический миф о всемогущем императоре. В “Москве и москвичах” Михаил Загоскин рассуждал: “Вы посмотрели бы на Кремль тогда, как загудит наш большой колокол и русский царь, охваченный со всех сторон волнами бесчисленной толпы народа, пойдёт через всю площадь свершать молебствие в Успенском соборе… Нашему царю стража не нужна: его стража весь народ русский”. Даже под пером памфлетиста — маркиза де Кюстина — он предстал сильной личностью.

Да, это был император, катавшийся с горки с мальчишками, повсюду шествовавший без телохранителей… Больше таких не было. Вскоре после смерти Николая Павловича самодержавная идиллия рассыпалась — он был последним русским императором, свободно гулявшим по своей столице без охраны. И, как истинный рождественский дед, не боялся, что злые силы могут поколебать его власть. Кстати, немецкая традиция наряжать под Рождество ёлку получила широкое распространение тоже в николаевскую эпоху.

Николай I во время эпидемии холеры в Петербурге в 1831 году
Николай I во время эпидемии холеры в Петербурге в 1831 году

Только ты, да я не воруем…

Складывалось впечатление, что без личного участия самодержца в России ни одна коляска не может с места сдвинуться. Свою миссию “главного инженера страны” он исполнял до изнеможения. Почтительные легенды слагались о том, как бравый царь, проезжая по России, примечал недостатки и незамедлительно исправлял их. Как пожарная команда. Так год за годом и шла в империи политическая жизнь.

Известно, что Николай Павлович сочувствовал идее освобождения крестьян, но на полноценную реформу не решался. Однажды по этому вопросу было созвано экстренное заседание Государственного совета. Председательствовал сам и император. Ждали только прибытия графа Павла Киселёва, ответственного за крестьянскую реформу. Прошло полчаса, а графа всё нет. Государь не скрывал волнения.
— Вы разве не посылали ему извещения? — спрашивает он попеременно то членов совета, то государственного секретаря.

Все отвечали утвердительно.

Наконец, когда стрелка показала целый час опоздания, с шумом раскрываются двери, и взъерошенный Киселёв появился в зале — с порванной эполетой и одним аксельбантом. Император окинул его суровым взглядом.
— Простите, государь, — растерянно залепетал Киселёв. — Я не виноват, со мной случилась беда. Жена, от которой я не мог скрыть цели сегодняшнего заседания, вчера от радости проболталась прислуге, а с утра вся дворня разбежалась кто куда и оставила меня вот в таком виде…

Николай Павлович зычно расхохотался. С тех пор остроумца Киселёва (которого, кстати, и многие декабристы прочили в министры, а то и в диктаторы) он называл “начальником штаба по крестьянской части”. В 1837 году графа назначили главой Министерства государственных имуществ, и он не худшим образом провёл реформу управления государственными крестьянами.

Николай не слишком увлекался живописью, но хороших портретистов ценил высоко. Немецкому художнику Францу Крюгеру, создавшему недурное изображение императора, Николай велел подарить золотые часы, усыпанные бриллиантами. Однако чиновники дворцового ведомства преподнесли Крюгеру только золотые часы. Бриллианты отсутствовали… Николай Павлович, конечно, узнал об этом и сказал художнику: “Видите, как меня обкрадывают! Если бы я захотел по закону наказать всех воров моей империи, для этого мало было бы всей Сибири, а вся Россия превратилась бы в Сибирь!”
Это характерный юмор сильного правителя, ощущающего своё превосходство над нерадивыми соратниками. Подобным образом лидеры иронизируют и в наше время.

“Сначала я никак не мог вразумить себя, чтобы можно было хвалить кого-нибудь за честность, и меня всегда взрывало, когда ставили это кому-либо в заслугу. Но после пришлось поневоле свыкнуться с этой мыслью”, — рассуждал император, набравшись политического опыта. Честность оказалась диковинным качеством.

Из той же оперы такие его саркастические высказывания: “Среди всех членов первого департамента сената нет ни одного, которого можно было бы не только что послать с пользою для дела, но даже показать без стыда”, “В Европе государь должен обладать искусством быть то лисою, то львом. Так учил политиков генерал Бонапарт. В России — только львом”.

Но, несмотря на политическую изощрённость, до последних дней он считал своей путеводной звездой солдатское прямодушие. И он не лукавил, когда говорил: “Честный человек, даже среди поляков, отдаст мне справедливость, сказав: я ненавижу его, потому что он не исполняет наших желаний, но я уважаю его, потому что он нас не обманывает”. Он действительно на это надеялся, отбрасывая цинизм.

Любимому сыну и наследнику, Александру Николаевичу, он говаривал: “Пожалуй, во всей России только ты, да я не воруем”. И это, пожалуй, тоже вечная история.

Уход императора сравним с последними днями Перикла. Свою вахту он отстоял. “Сдаю тебе мою команду, к сожалению, не в том порядке, как желал, оставляя много хлопот и забот”, — такое завещание услыхал от него сын в горькие дни Крымской войны. Но величие политика, к счастью, определяется не только его последними днями.

Арсений Замостьянов, заместитель главного редактора журнала “Историк”
специально для
Fitzroy Magazine

При копировании или перепечатке материалов активная индексируемая ссылка на сайт fitzroymag.com обязательна.

5 1 оценка
Оцените статью
Подписаться
Уведомление о
0 Комментариев
Inline Feedbacks
View all comments

Вам также может понравиться