Путь в Европу. Российская империя становится великой державой

Часть II. “Утечка мозгов” в стиле XVIII века
Екатерина II
Обработка от Александра Воронина | Fitzroy Magazine

Часть I | Часть II

В то время как в России ещё только присматривались к происходящему во Франции, тамошние революционеры решили нанести упреждающий удар в ответ на призывы Австрии и Пруссии к восстановлению законности и порядка. Идея превентивной войны была крайне популярна среди лидеров Законодательного собрания, которые уже строили планы экспорта революции в другие страны Европы, одновременно приступив к “округлению” французских границ. Ещё до начала боевых действий французы, не прибегая к излишним доказательствам своей правоты, аннексировали Авиньонскую область и независимые немецкие княжества Эльзаса. Депутаты Законодательного собрания, по большей части бывшие адвокаты, были плохо знакомы с военным делом и историей, полагая, что при появлении революционных войск угнетённые народы немедленно восстанут, и поэтому война превратится в триумфальное шествие идей революции. Похожие иллюзии в XX веке станут питать российских революционеров-большевиков, которые на многие годы — до начала Второй мировой войны включительно — сохранят твёрдую веру в быстрое перерастание “империалистической” войны в революцию.

Осень 1791 года прошла в напряжённых дебатах. С трибуны парламента звучали речи о скором возмездии тиранам и об освобождении народов. Это вызывало беспокойство европейских дворов, но наносить удар первыми они не собирались, хотя французы постоянно пытались спровоцировать агрессию. Депутат-якобинец Клод Фоше, до революции — католический священник, ставший в итоге своей карьеры “конституционным епископом” (главы церковных округов в революционной Франции, назначаемые государственной властью) и, что совершенно естественно, кончивший свои дни на гильотине, в те дни взывал: “Посылайте же, глупые тираны, всех ваших глупых рабов, их армии растают, как глыбы льда на пылающей земле!” Эта фраза стала столь известна, что впоследствии была переосмыслена в консервативном ключе Пушкиным в великом стихотворении “Клеветникам России”: “Так высылайте ж к нам, витии, своих озлобленных сынов: есть место им в полях России, среди нечуждых им гробов”.

Что особенно интересно, позиция русского двора по вопросу иностранного вмешательства во внутренние дела Франции была крайне осторожной. С одной стороны, императрица Екатерина II публично называя себя “роялисткой и по званию, и по долгу”, осуждала французскую революцию как демонстративное попрание законов. С другой стороны, русской правительнице совсем не нравились попытки Австрии и Пруссии оказывать давление на Париж, что не менее явно противоречило идее государственного суверенитета. В сентябре 1791 года в Санкт-Петербург прибыл посланник принцев Конде и д`Артуа граф Валентин Эстергази, потомок французской ветви знатного венгерского рода, чья родня блистала при Венском дворе. Ему было поручено несколько задач: получить финансовую помощь для роялистской эмиграции, убедить Екатерину II оказать давление на Австрию и Пруссию, чтобы те как можно скорее военной силой свергли революционное правительство и, наконец, присоединиться к военным действиям против революционеров.

Императрица денег дала, благо это ни к чему её не обязывало, но зато выставляло с самой лучшей стороны перед всей Европой, а вот от военной помощи и взаимодействия с бряцающими оружием Пруссией и Австрией мягко уклонилась. Императрица в беседе сказала Эстергази, что хотя полностью поддерживает восстановление во Франции законной власти, сделать это должны сами французы, без вмешательства иностранных держав, и войско в Европу она посылать не станет. Очарованный личностью императрицы франко-венгерский граф покинул русскую столицу, везя принцам золото и грустные вести. Впрочем, в те дни все были уверены, что объединённых сил двух крупнейших немецких государств будет достаточно, чтобы сокрушить власть санкюлотов.

Дабы не терять возможность поддерживать связь с лидерами эмигрантов и оказывать на них влияние, Екатерина II договорилась с графом Эстергази о признании одного из принцев династии Бурбонов регентом в связи с фактическим отстранением короля Франции от власти. То ли желая подстегнуть эмигрантов к действию, то ли иронизируя над их пассивностью, императрица привела пример короля Генриха IV, который начал сражаться за власть, имея в распоряжении всего четыреста дворян. Значит, тех нескольких тысяч вооружённых аристократов, что уже записались в различные добровольческие корпуса, уже достаточно для того, чтобы с помощью австрийцев и пруссаков восстановить во Франции закон и порядок. А русские войска находятся слишком далеко и заняты продолжающейся войной с Османской империей. Впрочем, позже Екатерина II изменит свою позицию.

Стоит отметить — происходящие во Франции потрясения временно исключили это государство из европейского концерта держав. Парижскому правительству стало элементарно не до внешней политики — решить бы внутренние проблемы страны. Это привело к тому, что наметившийся в конце “старого режима” курс на сближение Франции и России был остановлен, хотя противостояние с Великобританией естественным образом толкало Францию в сторону Российской империи, которая пребывала в удивительном состоянии — хотя английские негоцианты делали большую долю внешнеторгового оборота русского государства, отношения с Лондоном были весьма прохладными и, чем большими оказывались успехи России во внешней политике — особенно в борьбе с Османской империей и расширением влияния в Европе — тем хуже они становились. Причём это объяснялось не только присущей туманному Альбиону врождённой русофобией. Великобритания всего лишь опасалась усиления позиций России, которые нарушали весьма хрупкий европейский баланс сил.

Несмотря на вежливый отказ в военной помощи эмигрантам, Россия уже начала пользоваться первыми плодами французской революции. Опасения (как показало будущее — весьма справедливые) за свою жизнь заставили множество представителей французской элиты эмигрировать. И тут Россия оказалась одним из самых привлекательных мест для новой жизни. Разумеется, большая часть французов бежала в соседнюю Англию, но жить там мешала дороговизна и полное отсутствие перспектив найти для себя какое-нибудь занятие. Зато Российская империя манила низкими ценами, которые позволяли даже небогатым французам вести достойный образ жизни, доброжелательным отношением к эмигрантам, которых рады были видеть в любом хорошем доме и, что немаловажно — ощущением безопасности, которого не было у беглецов, обосновавшихся в немецких княжествах у границы с Францией. Суверенитет этих государств в значительной мере зависел от благосклонности более сильных соседей, и поэтому любой эмигрант дрожал от мысли, что власти новой “родины” передумают и выдадут его революционным властям.

Французская эмиграция в Россию составила около 15 тысяч человек. Почти девятьсот из них нашли себя на русской государственной и военной службе — и это были отличные специалисты, с хорошим образованием и отличной практикой. Имена многих из них вписаны в русскую историю, например, строитель Одессы герцог Арман де Ришелье, будущий премьер-министр королевского правительства после Реставрации монархии, генерал-губернатор Новороссии граф Луи де Ланжерон, организатор множества морских исследовательских экспедиций адмирал Жан де Траверсе, создатель здания Петербургской Биржи и множества дворцов архитектор Жан Тома де Томон и многие другие — люди искусства, чиновники, дипломаты, офицеры.

В иное время и в иных обстоятельствах они вряд ли оказались бы в далёкой северной стране, которая ещё недавно казалась им дикой и варварской. Но благодаря беспорядкам на родине — посвятили русскому народу долгие годы, а многие — и всю жизнь. Появление в России столь большого числа иностранных интеллектуалов, бежавших от ужасов революции, во многом стало причиной того культурного прорыва, что случился в начале XIX века. Очень интересен профессиональный выбор эмигрантов, сделанный русской императрицей. Если ранее, в начале своего правления, Екатерина II предпочитала общаться с писателями и философами, то теперь её внимание оказалось обращено к более практичным материям — среди контактов правительницы лишь военные и учёные — те, чья работа принесёт наибольшую пользу государству. Идеологи же и вольнодумцы-философы в период революции слишком опасны, и их надо держать от себя подальше.

10 Как только из Франции потёк, всё усиливаясь, поток эмигрантов, русская императрица немедленно стала демонстрировать им своё покровительство. Провозглашая себя защитницей законности, прав короля и аристократии, Екатерина II сделалась очень популярной среди французских роялистов. Она оказывала помощь не только тем эмигрантам, что решали обустроиться в России, но и оказавшимся в других странах. По Европе немедленно прокатился слух о том, сколь хорошо относятся к беглецам в далёкой России, и это очень способствовало увеличению притока эмигрантов.

Адмирал Жан де Траверсе, герцог Арман де Ришелье, граф Луи де Ланжерон

А пока Екатерина II выжидает последствий естественного хода события, вернёмся в Париж. Несмотря на всевластие Законодательного собрания, Франция всё ещё оставалась монархией, и поэтому депутаты требовали от Людовика XVI скорейшего объявления войны. Король, не желая бессмысленного кровопролития, всеми силами затягивал ответ на этот вопрос. К 20 апреля 1792 года тянуть время уже не получалось, и Людовик XVI под давлением радикалов был вынужден выступить в парламенте, поддержав объявление войны Австрии. А на ночном заседании большинство депутатов высказалось в пользу начала боевых действий, что вызвало в народе неподдельный энтузиазм.

В это самое время пламенные контрреволюционеры готовились к битвам. К началу 1792 года дворяне-эмигранты, среди которых было немало офицеров королевской армии, создали три добровольческих корпуса: виконта Андре Мирабо, принца Луи Конде и графа Карла д`Артуа. Принц Конде, до революции большой либерал, быстро понял, что либерализм и революционные порядки сочетаются очень плохо, и в 1789 году, вскоре после взятия Бастилии, предпочёл удалиться в эмиграцию. Там уже в следующем году он издал воззвание, в котором призывал благородных людей со всей Европы отправиться в поход для освобождения “несчастного монарха” Людовика. Несмотря на громкие названия, эмигрантские “корпуса” были скорее символическими военными частями, не являлись серьёзной военной силой, зато оказались как нельзя кстати революционерам в Париже, которые использовали образ вооружённых аристократов-контрреволюционеров в своей пропаганде, рассказывая доверчивому народу, как дворяне с оружием в руках идут вместе с иностранцами восстанавливать старые порядки.

К началу военных действий казалось, что преимущество на стороне французов. Они выставили более 140 тысяч солдат против уступавших им по численности армиям союзников, к тому же принадлежавших нескольким государствам, координация между которыми оставляла желать лучшего. Но как только раздались первые выстрелы, выяснилось, что всего за несколько революционных лет когда-то лучшая армия Европы — французская, полностью разложилась под влиянием революционной пропаганды. Солдаты не доверяли своим офицерам, видя в них тайных контрреволюционеров, а там, где командиров избирали нижние чины, офицерами могли оказаться люди, может быть, очень хорошие и популярные среди солдат, но чаще всего совершенно неспособные к командованию.

План революционеров был незамысловат и полностью традиционен для французской стратегии: прикрывать границу в Эльзасе, направив основной удар на Австрийские Нидерланды (нынешнюю Бельгию), земля которой, населённая по большей части франкоговорящими валлонами, была давним объектом экспансии Франции. План казался весьма реалистичным, тем более что в Австрийских Нидерландах были весьма активны местные сепаратисты, которые ещё в 1790 году попытались устроить переворот (т.н. Брабантскую революцию), но были подавлены австрийцами. Депутаты наивно полагали, что как только французская армия перейдёт границу, народ Бельгии сразу же восстанет и добровольно присоединится к Франции.

Четыре колонны революционной армии двинулись в наступление, но их план провалился по всем пунктам: валлоны не стали восставать против власти чужеземцев, а как только французы увидели стройные линии австрийских войск у города Монс, среди солдат немедленно разнёсся слух об измене, и испуганные французы стремительно бежали. Законодательное собрание сделало вид, что ничего плохого не случилось, и начало тасовать колоду командующих, рассчитывая, что рано или поздно во главе армии окажется действительно талантливый полководец. Но успеха это не принесло, и боевые действия остановились до августа. Французы боялись снова идти в наступление, а коалиция не слишком желала воевать и была вполне удовлетворена первыми успехами.

В июле главнокомандующий союзников герцог Карл Брауншвейгский преодолел все внутренние разногласия и решил перейти к более активным действиям. Поскольку война уже шла и агрессорами в ней выступили французы, герцог 25 июля в Кобленце огласил манифест, адресованный жителям Парижа. В нём говорилось, что французы обязаны подчиняться своему законному королю и вернуть ему свободу действий. В случае неподчинения ответственность возлагалась на депутатов Законодательного собрания, представителей муниципалитета столицы и командование Национальной гвардии. В заключение герцог решил немного напугать парижан, заявив, что если королю будет грозить хоть малейшая опасность, то он войдёт в Париж и отдаст город своим войскам, а все виновники будут казнены. Манифест, как вскоре оказалось, стал очень большой политический ошибкой.

Этот угрожающий манифест оказал совершенно противоположный эффект. Французы не стали трепетать перед угрозами, а восприняли их как вызов своей свободе и независимости. Если ещё недавно большинство граждан с ностальгией вспоминали королевские времена, желали наведения порядка и совсем не хотели воевать, то теперь прозвучал клич “Отечество в опасности!”. Прусские войска, почти не встречая сопротивления, перешли границу Франции. В это время уже шло формирование добровольческих частей в провинциях, а в Париж успели прибыть первые отряды из Марселя. Они вступили в столицу под звуки своей походной песни “Марсельезы”, с того времени ставшей символом революции.

Прибытие радикально настроенных добровольцев привело к нарастанию противоречий между Людовиком XVI и поддерживающими его “конституционалистами” с одной стороны и революционной партией, представленной секциями Парижской коммуны, с другой. К этому времени правительство короля уже полностью утратило власть, которая перешла к комитетам Законодательного собрания. В Париже открыто обсуждалась необходимость провозглашения республики, а Людовика XVI обвиняли в неспособности вести войну, хотя он менее всего желал её начинать и совершенно не мог повлиять на решения депутатов, перехвативших контроль над армией. С конца июля началась подготовка к восстанию, которое несколько раз откладывали из-за плохой подготовки. 3 августа секции Парижа потребовали провозглашения республики. Законодательное собрание несколько дней обсуждало этот ультиматум и отвергло его, как противоречащий Конституции.

Утром 10 августа части Национальной гвардии Парижа, перешедшие на сторону радикалов, вместе с присоединившимися к ним добровольцами из Марселя подошли ко дворцу Тюильри. Король вместе с семьёй в это время уже покинул резиденцию и находился в здании Законодательного собрания, рассчитывая, что единственный законный орган власти сможет защитить его. Тюильри охранял знаменитый полк Швейцарской гвардии, существовавший с 1616 года и имевшей высочайшую военную репутации части, которая никогда не отступала и не сдавалась.

Офицеры Национальной гвардии, среди которых было много людей умеренных взглядов, оказались отстранены от командования, поэтому нападавших возглавлял унтер-офицер Вестерман, он подошёл к выстроившимся во внутреннем дворе швейцарцам и прокричал: “Сдавайтесь!” Хотя гвардейцы вовсе не желали драться, да и защищать им было некого, последовал решительный ответ: “Сдаваться было бы позором для нас”. Завязался бой. Несмотря на численное превосходство атакующих, швейцарцы выбили их на площадь, но тут к восставшим подошли части санкюлотов из Сент-Антуанского предместья, подтащили пушки и начали обстреливать дворец. Поступил запоздалый приказ короля сдаться, но выполнять его было уже бессмысленно — толпа жаждала крови. Дворец был взят штурмом, более шестисот швейцарцев пали в бою или оказались растерзаны победителями.

В Законодательное собрание под грохот орудий явились представители Парижского муниципалитета. Столица оказалась в руках восставших, и они настаивали на выполнении двух требований: низложении короля и созыве нового “народного” парламента. Депутаты считали происходящее государственным переворотом, но противиться силе уже не могли. Большая часть бежала, опасаясь преследований мятежной толпы, а меньшинство проголосовало в поддержку требований муниципалитета. Последняя ширма законности эпохи революции была сметена. Новая власть была установлена с помощью насилия, а закон оказался для неё ничего не значащей формальностью, которой при необходимости можно было легко пренебречь.

Продолжение следует

Михаил Диунов

При копировании или перепечатке материалов активная индексируемая ссылка на сайт fitzroymag.com обязательна.

Вам также может понравиться

5 5 голосов
Оцените статью
Подписаться
Уведомить о
0 Комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии