Приятно и немного блудно

Екатерина Великая и её юмор
Ян Авриль

Она была не первой дамой на российском престоле, но, безусловно, первой остроумной женщиной, носившей шапку Мономаха. Такова суть Екатерины Великой, таков её политический стиль. Эпоха Просвещения — это не только пафос служения государству и обществу в стиле трагедий Корнеля, но и Её Величество Галантность, которая непредставима без умения вести учтивую, но ироничную беседу с налётом легкомысленности. Непредставима она и без юмора.

Богоподобная царевна Киргиз-Кайсацкия орды, северная Минерва, русская Афина-Паллада, невская Семирамида — звучит торжественно. Тут уж не до смешков. Но она была звездой XVIII столетия, звездой первой величины, а в галантный век обойтись без иронии невозможно. А она и не собиралась без неё обходиться!

Право на юмор

Женщина чуть ли не впервые в нашей истории завоевала право на юмор. Причём, умела не только вставить словцо или иронически покачать головой, но действовала активно, со стратегией. Она сама расставляла ловушки, затягивая собеседников в репризный спектакль. И даже на портретах монархини всегда блуждает полуулыбка — почти джокондовская.

Екатерину часто изображают эдакой донельзя рациональной немкой на русском троне. Хладнокровной шахматисткой. Тут и немецкий акцент пришёлся кстати. В недавнем телесериале императрица выглядит сурово, нервически цепляется за власть. Да, она бывала и такой. Но далеко не всегда.

Для нас “царство женщин” русского XVIII века — почти единое историческое пространство. Парики, барочные дворцы, оды Ломоносова… Но современники уже в первые годы екатерининского правления отметили: в империи изменился климат. И, например, поэт Александр Сумароков, которого при Екатерине нередко обижали, скучал по щедрому и шумному елизаветинскому великолепию.

Екатерина занимала покои, построенные по вкусам Елизаветы Петровны, её предшественницы (полугодовое правление Петра III не в счёт). Но двор её мало чем напоминал роскошества времён дочери Петра Великого. Она стремилась к простоте и демократизму — главным образом, с помощью шуток и забав. “Хозяйка здешних мест не терпит принужденья”, — такая надпись появилась при Екатерине у входа в Эрмитаж, в её покои.

Екатерина предпочитала многолюдным балам собрания в сравнительно узком кругу. Несколько десятков гостей — и довольно. Главное, что каждый мог себя показать, прежде всего — острым словом, интересной репликой, репризой. Каждый мог потешить императрицу игрой ума. Ей нравилось, когда собеседники держались игриво, несколько театрально. Когда они умели менять маски. И главное — непринуждённо и не зло шутить. За это искусство императрица могла простить многое. Например, её кабинет-секретарь Александр Храповицкий изрядно пьянствовал. На это увлечение уходили все его силы. Как часто он являлся к государыне с тяжёлого похмелья, с мутным взором. Почти каждое утро слуга пускал ему кровь — только это и приводило кутилу в чувство. Но она считала его незаменимым острословом — и держала поблизости.

В шутах Екатерина не нуждалась. Отпала необходимость в карликах и горбунах, которые потешали цариц в прежние годы. Всё это отныне считалось дурным тоном, пережитками дикой старины. Императрица и её собеседники сами себя развлекали и смешили — по возможности, без чванства.

Для Екатерины образцом было гармонические сочетание государственных забот с забавами и даже — с любовными играми. Шутили между делом, а дела вершили играючи. Частенько — за ломберным столом. Не будучи рабыней азарта, Екатерина любила проводить часы за карточным столом. Ведь это — лучший способ продегустировать остроумие своего ближнего круга. Играть она предпочитала в макао “на камушки” — то есть, на алмазы. Игра не коммерческая, без мудрёной стратегии: в макао всё зависит от везения. В отличие от других самодержиц, в часы потех она никогда не давала волю гневу. И, даже, если кто-то в порыве картёжного азарта позволял себе непристойное выражение в её адрес — закрывала на это глаза, чтобы не испортить потеху. И они играли. “Занимались делом”. “Дней минувших анекдоты”, которые так любили Пушкин и Вяземский, для них были обыденной реальностью.

Комический любовник Екатерины II: князь Григорий Потёмкин

Кто научил её не только изъясняться и хитрить, но и шутить по-русски? Первым педагогом был Григорий Орлов, умевший колобродить с размахом. А довершил образование императрицы Екатерины другой Григорий — Потёмкин, с его образной, а иногда и обаятельно-вульгарной речью. Их и сблизил, в первую очередь, юмор. Будущий князь Таврический славился даром пародиста. Изображал всех — вплоть до самой императрицы. А его словесные репризы открыли Екатерине гибкость и выразительность русской речи. Она, как оказалось, пригодна не только для приказов и воинственных кличей, но и для юмора.

Ян Авриль | Fitzroy Magazine

Переписка Екатерины с Потёмкиным — это и постоянно действовавшее политическое совещание, и любовная игра. Но без юмора не обходилась ни одна их записка. Это то изящный, то грубоватый, то аллегорический, то простодушный юмор XVIII века. Письма Екатерины II Потёмкину можно цитировать бесконечно:
Куда как нам с тобою бы весело было вместе сидеть и разговаривать… Пожалуй, напиши, смеялся ли ты, читав мое письмо, ибо я так и покатилась со смеху, как по написании прочла. Какой вздор намарала, самая горячка с бредом, да пусть поедет; авось либо и ты позабавишься”.
Обратите внимание: главная эмоция здесь — смех. В нём императрица нуждалась более всего. Наслаждалась, выдумывая своему возлюбленному шутовские клички: “Гяур, Москов, козак яицкий, Пугачёв, индейский петух, кот заморский, павлин, фазан золотой, тигр, лев на тростнике”. И он, как никто другой, понимал её шутки.

Ироническое, лёгкое отношение к жизни помогло Екатерине II и Григорию Потёмкину — натурам неуёмным — надолго сохранить близкие отношения. Они оставались любовниками (а, может, и морганатическими супругами) всего лишь 2–3 года. Потом Потёмкина потянуло в Новороссию, а Екатерину — к другим кавалерам. Но он остался вторым человеком в государстве и незаменимым эпистолярным собеседником “матушки”. Она по-прежнему нуждалась в его шутках. По-видимому, они тайно венчались, но узы юмора оказались сильнее брачных.

О любви к стихам

Граф Сегюр — французский посланник, ставший своим человеком при дворе Екатерины — как-то заметил, что “ум Екатерины, обширный в политике, не выдерживал утомительного труда прилаживать рифмы и стихи”. Думается, он просто плохо понимал по-русски. А она однажды, будучи в Крыму, написала Потёмкину такое поэтическое послание, что сам Барков не отказался бы от таких виршей:

Лежала я вечор в беседке ханской
В средине басурман и веры мусульманской.
Против беседки той построена мечеть,
Куда всяк день иман народ влечет.
Я думала заснуть, и лишь закрылись очи,
Как, уши он заткнув, взревел изо всей мочи.
В тот миг мой сон исчез! иман иль бык мычит?
Спросила я вскоча. Нет, с башни там мулла кричит,
Татарин отвечал, изо рта вынув трубку;
Дым лезет снизу вверх, как будто грецку губку
Наполнила вода, равно табашна вонь;
И из беседки той поспешно гонит вон,
Вельми досадно мне, что дым был чрезвычайный.
Ищу причины я, случай необычный!
Татарин не один, лежит их много тут,
Они вокруг меня как пчелы к меду льнут.

Мало кто из русских стихотворцев того времени был способен на столь гибкую речь, которую мы наблюдаем в стихах Екатерины II.
Потёмкин оказывал протекцию своему приятелю, поэту Василию Петрову, который на некоторое время стал придворным стихотворцем и чтецом императрицы. Статный, обаятельный, он славился зычным красивым голосом. Но его клонило к высокопарному стилю — и это Екатерине быстро наскучило. Зато, когда в журнале “Собеседник” она прочитала едкие и остроумные стихи неизвестного анонима — сердце её дрогнуло. Это была ироническая ода, в которой поэт набросал шаржи сразу на нескольких екатерининских вельмож, включая неуёмного Григория Потёмкина и хмурого генерал-прокурора Александра Вяземского. Там о высоком говорилось не напыщенным стилем, а как в шутливом разговоре: “А я, проспавши до полудни, Курю табак и кофе пью…”. Екатерину в этой оде называли Фелицей — и это ей тоже понравилось. Ведь это персонаж сказки, которую она сочинила — премудрая Фелица, дочь киргизского хана.

Автора разыскали, им оказался Гаврила Державин — мелкий чиновник из прокуратуры, бывший гвардеец, завзятый картёжник и почти разорившийся помещик. Держать себя в высшем свете он не умел. Его считали неотёсанным, неуживчивым… Но Екатерина разглядела в его стихах то, что ценила превыше всего — мудрость, перемешанную с остроумием. И умение изъясняться иронически, по определению самого поэта — “в забавном русском слоге”. С тех пор о Петрове Екатерина и не вспоминала, а Державину доверяла даже финансы империи. За остроумие.

Однажды Державин, будучи кабинет-секретарём Екатерины, принялся с такой горячностью рассказывать о несправедливых решениях Сената, что схватил императрицу за край мантильи. Екатерина вызвала другого секретаря — Попова. И молвила ему с улыбкой: “Побудь здесь, Василий Степанович, а то этот господин много воли даёт рукам своим!”. Но и это не омрачило их сотрудничества.

Петру Завадовскому в разгар их романа она давала совет “отвратить мысли ипохондрические и заменить их забавными”, ибо “сие питает любовь, которая без забава мертва, как вера без добрых дел”. Вот такая эпикурейская программа.

Когда умер Потёмкин, Екатерина сетовала: “Какой он был мастер острить, как умел сказать словцо кстати!” Это она ценила в мужчинах превыше всего.

Но с самым остроумным человеком того времени у Екатерины добрых отношений не сложилось. Это однокашник Потёмкина по московской гимназии Денис Фонвизин. Он слишком досаждал своей сатирой, своими конституционными прожектами… А это уже не забавные материи. Екатерина ответила афоризмом: “Плохо мне приходится, знать: уж и господин Фонвизин хочет учить меня царствовать!” А вот Потёмкин умел острить неутомительно!

Комедиограф на троне

Она считала себя писательницей. С годами всё чаще предпочитала вращаться в мире собственных фантазий. Редко расставалась с пером — слагала и стихи, и трагедии, и исторические очерки, не говоря уж об указах. И острила, как могла. Немка на русском троне не любила быстрой езды. И, когда просила кучеров умерить пыл, говаривала так: “Скоро ездят от долгов, чтобы кредиторы не остановили, а мои финансы, благодарю Бога, хороши”. Реплика вполне театральная.

Однажды Екатерина написала комедию “За мухой, с обухом”. В героях этого водевиля — Постреловой и Дурындине — все узнали Екатерину Дашкову и Алексея Нарышкина. Незадолго до этого они поссорились из-за свиньи, забредшей в чужой огород — совсем по-гоголевски, хотя и задолго до Гоголя. С особенным пылом императрица смеялась над хвастливыми рассказами Дашковой о том, как её принимали в Европах.

Ян Авриль | Fitzroy Magazine

Дашкова в очередной раз обиделась на бывшую подругу, но суть не в этом. Главное, что Екатерина — “великая жена” — в пору войн, реформ и бунтов не жалела времени на сочинение комедий, весёлых безделиц. Таков был её образ жизни, порождавший “шумный рой” театральных комедий, даже по названиям которых ясно, что чувство юмора в них ночевало со всеми удобствами: “Именины госпожи Ворчалкиной”, “За вздор пошлины не платят”, “Сказка о горе-богатыре Косометовиче”. Некоторые из этих пьес она целиком написала самостоятельно, к другим приложила руку в соавторстве с друзьями. В комедии “Обманщик” под шутовским именем Калифлакжерстона Екатерина вывела графа Калиостро, знаменитого волшебника-гастролёра, которому повелела убираться из России… Чувство юмора помешало ей поверить в “эликсир бессмертия” и прочие чудеса от Жозефа Бальзамо!

Ирония и афоризмы Екатерины Великой

Она любила и умела вести долгие беседы в режиме самоиронии. Это ещё один необходимый штрих к портрету императрицы. Все её замечания о собственном характере не лишены двойного дна. И для Елизаветы Петровны, и для Анны Иоанновны эта интонация оставалась недоступной. Так, Екатерина посмеивалась над своей боевитостью: “Если бы я была мужчиной, то была бы убита, не дослужась и до капитанского чина”. Это не признание, не декларация, а именно ироническая самоаттестация, которую не следует понимать напрямик.

Однажды она прогуливалась по набережной с неизменной Марьей Саввичной Перекусихиной — главной фрейлиной и подругой императрицы. И попался им некий молодой вертопрах. Поглядел на дам свысока и прошёл мимо, даже не обнажив головы. Неслыханная дерзость! Но это, если не считать, что прогуливались они инкогнито. Впрочем, правило хорошего тона он нарушил в любом случае. “Он вас не узнал!”, — попыталась смягчить ситуацию Перекусихина. “Конечно, не узнал. Но мы с тобой одеты порядочно. Он должен бы иметь к таким дамам уважение”, — ответила Екатерина с обидой, но потом рассмеялась: “А просто устарели мы с тобой. Были бы помоложе — уж он бы нам поклонился”.

Когда губернатор N.N. попался на краже казённых денег — императрица пожаловала ему подарок. Исполинских размеров кошелёк. Такой подарок — страшнее любой выволочки. Иносказательный упрёк.

Остроумие помогало повелевать своенравными, честолюбивыми “орлами”. Когда князь Николай Репнин, немало дел наворотивший в Речи Посполитой, доложил Екатерине, что князь Любомирский добивается польской короны, она ответила русской поговоркой, которую, верно, слыхала от Потёмкина: “Корове седло не пристало”. Остроумие помогало выйти из щекотливого положения, приземлиться по-кошачьи на четыре лапы при падении. Для политика — качество неоценимое.

Трудно не вспомнить и один из самых известных комических сюжетов, связанных с Екатериной. Адмирал Василий Чичагов прошёл не только огонь, воду и медные трубы, но и полярные льды. А его победы над шведской эскадрой при Эланде, Ревеле и Выборге определили исход войны, в результате которой Стокгольм окончательно отказался от притязаний на русские завоевания в Прибалтике. Екатерина знала, что старый моряк не привык гарцевать в светском обществе, но пригласила его на утреннюю аудиенцию. Начал он робко, а потом вошёл во вкус, принялся жестикулировать, повышать голос. И, наконец, когда речь пошла об окончательном разгроме шведского флота, перешёл на непечатные загибы. Сказанул — и тут же осёкся, опасливо поглядывая на императрицу. А она ответствовала невозмутимо: “Продолжайте, Василий Яковлевич, я ваших морских терминов не разумею…”. Получилось и тактично, и едко. Возможно, именно из-за этой легендарной беседы Чичагова включили в узкий круг “екатерининских орлов”, окруживших её пьедестал в композиции памятника, что и ныне стоит возле Александринского театра.

…Когда императрице представили пожилого генерала Фёдора Шестакова, она высказала удивление, что видит его в первый раз. Генерал в ответ брякнул: “Да ведь и я, матушка, тоже вас не знал!” Её ответ острословы пересказывали десятилетиями: “Ну, меня-то, бедную вдову, где же знать! А вы, Фёдор Михайлович, всё же генерал!” Такие байки — конечно, не документ. Но отзвуки истории в них сохраняются, а документы лгать умеют не хуже анекдотов.

Ян Авриль | Fitzroy Magazine

Екатерине Великой, как водится, приписывают немало афоризмов, доказать происхождение которых невозможно. Говорят, именно императрица первой произнесла: “Победителей не судят”, — когда ей предложили наказать генерала Суворова, который, нарушая приказ командующего, разбил турок при Туртукае… Это из вороха легенд. Но несомненно, что она умела демонстрировать снисходительность и терпимость. “Я хвалю громко, а браню потихоньку, с глаза на глаз”, — таков был принцип бережливой екатерининской кадровой политики. Её юмор оптимистичен, жизнелюбив. Даже в дурном Екатерина находила почву для радости — по крайней мере, иронической: “Меня обворовывают точно так же, как и других, но это хороший знак и показывает, что есть, что воровать”. Если бы она впадала в нытьё и поддавалась тревоге, вряд ли достигла бы императорской короны, не имея для того изначальных оснований…

Эпоха Просвещения пронизана ностальгией по идеалам античности. Екатерина, оставаясь христианкой, не принимала апологии страдания. И намеревалась провести земную жизнь в трудах и наслаждениях. Она отдавала должное церковной жизни, усердно изучала православные традиции, без которых невозможно было стать настоящей русской царицей. Посещала монастыри, молилась перед чудотворными иконами. Но это не мешало ей (как и некоторым другим ключевым деятелям той эпохи) видеть красоту рационализма. Она была земной женщиной, не любила обременительных “последних” мыслей и заботилась о душевном комфорте, который связывала, прежде всего, с ироническим восприятием реальности.

Пушкин, рассуждая о Екатерине, почему-то впадал в несвойственное ему ханжество. Тут, скорее всего, не обошлось без семейных счётов. Но он прочувствовал, что даже для разговора о последних минутах Екатерины лучше всего подходит интонация добродушного юмора:

Старушка милая жила
Приятно и немного блудно,
Вольтеру первый друг была,
Наказ писала, флоты жгла,
И умерла, садясь на судно.

Там есть ещё несколько комплиментов и обличений великой императрицы, но самые запоминающиеся строки — из смеховой культуры. Думаю, она сумела бы оценить лукавое обаяние этих строк. Так закончилась эпоха. Нелюбимый сын и нежеланный преемник комедий не сочинял, шутливых бесед не любил и самоиронией не отличался. Серьёзный настрой не помог ему надолго удержаться у власти.

Арсений Замостьянов, зам. главного редактора журнала “Историк”
Специально для Fitzroy Magazine

При копировании или перепечатке материалов активная индексируемая ссылка на сайт fitzroymag.com обязательна.

Добавить комментарий

Вам также может понравиться

Закрыть меню
Личный кабинет

К сожалению, регистрация новых пользователей временно не осуществляется.