19695216223.1677ed0.5e7ee8b24e274332bc9d1fc593dd00ec

Приятно и немного блудно

Екатерина Великая и её юмор

Она была не первой дамой на российском престоле, но, безусловно, первой остроумной женщиной, носившей шапку Мономаха. Такова суть Екатерины Великой, таков её политический стиль. Эпоха Просвещения — это не только пафос служения государству и обществу в стиле трагедий Корнеля, но и Её Величество Галантность, которая непредставима без умения вести учтивую, но ироничную беседу с налётом легкомысленности. Непредставима она и без юмора.

Богоподобная царевна Киргиз-Кайсацкия орды, северная Минерва, русская Афина-Паллада, невская Семирамида — звучит торжественно. Тут уж не до смешков. Но она была звездой XVIII столетия, звездой первой величины, а в галантный век обойтись без иронии невозможно. А она и не собиралась без неё обходиться!

Право на юмор

Женщина чуть ли не впервые в нашей истории завоевала право на юмор. Причём, умела не только вставить словцо или иронически покачать головой, но действовала активно, со стратегией. Она сама расставляла ловушки, затягивая собеседников в репризный спектакль. И даже на портретах монархини всегда блуждает полуулыбка — почти джокондовская.

Екатерину часто изображают эдакой донельзя рациональной немкой на русском троне. Хладнокровной шахматисткой. Тут и немецкий акцент пришёлся кстати. В недавнем телесериале императрица выглядит сурово, нервически цепляется за власть. Да, она бывала и такой. Но далеко не всегда.

Для нас “царство женщин” русского XVIII века — почти единое историческое пространство. Парики, барочные дворцы, оды Ломоносова… Но современники уже в первые годы екатерининского правления отметили: в империи изменился климат. И, например, поэт Александр Сумароков, которого при Екатерине нередко обижали, скучал по щедрому и шумному елизаветинскому великолепию.

Екатерина занимала покои, построенные по вкусам Елизаветы Петровны, её предшественницы (полугодовое правление Петра III не в счёт). Но двор её мало чем напоминал роскошества времён дочери Петра Великого. Она стремилась к простоте и демократизму — главным образом, с помощью шуток и забав. “Хозяйка здешних мест не терпит принужденья”, — такая надпись появилась при Екатерине у входа в Эрмитаж, в её покои.

Екатерина предпочитала многолюдным балам собрания в сравнительно узком кругу. Несколько десятков гостей — и довольно. Главное, что каждый мог себя показать, прежде всего — острым словом, интересной репликой, репризой. Каждый мог потешить императрицу игрой ума. Ей нравилось, когда собеседники держались игриво, несколько театрально. Когда они умели менять маски. И главное — непринуждённо и не зло шутить. За это искусство императрица могла простить многое. Например, её кабинет-секретарь Александр Храповицкий изрядно пьянствовал. На это увлечение уходили все его силы. Как часто он являлся к государыне с тяжёлого похмелья, с мутным взором. Почти каждое утро слуга пускал ему кровь — только это и приводило кутилу в чувство. Но она считала его незаменимым острословом — и держала поблизости.

В шутах Екатерина не нуждалась. Отпала необходимость в карликах и горбунах, которые потешали цариц в прежние годы. Всё это отныне считалось дурным тоном, пережитками дикой старины. Императрица и её собеседники сами себя развлекали и смешили — по возможности, без чванства.

Для Екатерины образцом было гармонические сочетание государственных забот с забавами и даже — с любовными играми. Шутили между делом, а дела вершили играючи. Частенько — за ломберным столом. Не будучи рабыней азарта, Екатерина любила проводить часы за карточным столом. Ведь это — лучший способ продегустировать остроумие своего ближнего круга. Играть она предпочитала в макао “на камушки” — то есть, на алмазы. Игра не коммерческая, без мудрёной стратегии: в макао всё зависит от везения. В отличие от других самодержиц, в часы потех она никогда не давала волю гневу. И, даже, если кто-то в порыве картёжного азарта позволял себе непристойное выражение в её адрес — закрывала на это глаза, чтобы не испортить потеху. И они играли. “Занимались делом”. “Дней минувших анекдоты”, которые так любили Пушкин и Вяземский, для них были обыденной реальностью.

Комический любовник Екатерины II: князь Григорий Потёмкин

Кто научил её не только изъясняться и хитрить, но и шутить по-русски? Первым педагогом был Григорий Орлов, умевший колобродить с размахом. А довершил образование императрицы Екатерины другой Григорий — Потёмкин, с его образной, а иногда и обаятельно-вульгарной речью. Их и сблизил, в первую очередь, юмор. Будущий князь Таврический славился даром пародиста. Изображал всех — вплоть до самой императрицы. А его словесные репризы открыли Екатерине гибкость и выразительность русской речи. Она, как оказалось, пригодна не только для приказов и воинственных кличей, но и для юмора.

Ян Авриль | Fitzroy Magazine

Переписка Екатерины с Потёмкиным — это и постоянно действовавшее политическое совещание, и любовная игра. Но без юмора не обходилась ни одна их записка. Это то изящный, то грубоватый, то аллегорический, то простодушный юмор XVIII века. Письма Екатерины II Потёмкину можно цитировать бесконечно:
Куда как нам с тобою бы весело было вместе сидеть и разговаривать… Пожалуй, напиши, смеялся ли ты, читав мое письмо, ибо я так и покатилась со смеху, как по написании прочла. Какой вздор намарала, самая горячка с бредом, да пусть поедет; авось либо и ты позабавишься”.
Обратите внимание: главная эмоция здесь — смех. В нём императрица нуждалась более всего. Наслаждалась, выдумывая своему возлюбленному шутовские клички: “Гяур, Москов, козак яицкий, Пугачёв, индейский петух, кот заморский, павлин, фазан золотой, тигр, лев на тростнике”. И он, как никто другой, понимал её шутки.

Ироническое, лёгкое отношение к жизни помогло Екатерине II и Григорию Потёмкину — натурам неуёмным — надолго сохранить близкие отношения. Они оставались любовниками (а, может, и морганатическими супругами) всего лишь 2–3 года. Потом Потёмкина потянуло в Новороссию, а Екатерину — к другим кавалерам. Но он остался вторым человеком в государстве и незаменимым эпистолярным собеседником “матушки”. Она по-прежнему нуждалась в его шутках. По-видимому, они тайно венчались, но узы юмора оказались сильнее брачных.

О любви к стихам

Граф Сегюр — французский посланник, ставший своим человеком при дворе Екатерины — как-то заметил, что “ум Екатерины, обширный в политике, не выдерживал утомительного труда прилаживать рифмы и стихи”. Думается, он просто плохо понимал по-русски. А она однажды, будучи в Крыму, написала Потёмкину такое поэтическое послание, что сам Барков не отказался бы от таких виршей:

Лежала я вечор в беседке ханской
В средине басурман и веры мусульманской.
Против беседки той построена мечеть,
Куда всяк день иман народ влечет.
Я думала заснуть, и лишь закрылись очи,
Как, уши он заткнув, взревел изо всей мочи.
В тот миг мой сон исчез! иман иль бык мычит?
Спросила я вскоча. Нет, с башни там мулла кричит,
Татарин отвечал, изо рта вынув трубку;
Дым лезет снизу вверх, как будто грецку губку
Наполнила вода, равно табашна вонь;
И из беседки той поспешно гонит вон,
Вельми досадно мне, что дым был чрезвычайный.
Ищу причины я, случай необычный!
Татарин не один, лежит их много тут,
Они вокруг меня как пчелы к меду льнут.

Мало кто из русских стихотворцев того времени был способен на столь гибкую речь, которую мы наблюдаем в стихах Екатерины II.
Потёмкин оказывал протекцию своему приятелю, поэту Василию Петрову, который на некоторое время стал придворным стихотворцем и чтецом императрицы. Статный, обаятельный, он славился зычным красивым голосом. Но его клонило к высокопарному стилю — и это Екатерине быстро наскучило. Зато, когда в журнале “Собеседник” она прочитала едкие и остроумные стихи неизвестного анонима — сердце её дрогнуло. Это была ироническая ода, в которой поэт набросал шаржи сразу на нескольких екатерининских вельмож, включая неуёмного Григория Потёмкина и хмурого генерал-прокурора Александра Вяземского. Там о высоком говорилось не напыщенным стилем, а как в шутливом разговоре: “А я, проспавши до полудни, Курю табак и кофе пью…”. Екатерину в этой оде называли Фелицей — и это ей тоже понравилось. Ведь это персонаж сказки, которую она сочинила — премудрая Фелица, дочь киргизского хана.

Автора разыскали, им оказался Гаврила Державин — мелкий чиновник из прокуратуры, бывший гвардеец, завзятый картёжник и почти разорившийся помещик. Держать себя в высшем свете он не умел. Его считали неотёсанным, неуживчивым… Но Екатерина разглядела в его стихах то, что ценила превыше всего — мудрость, перемешанную с остроумием. И умение изъясняться иронически, по определению самого поэта — “в забавном русском слоге”. С тех пор о Петрове Екатерина и не вспоминала, а Державину доверяла даже финансы империи. За остроумие.

Однажды Державин, будучи кабинет-секретарём Екатерины, принялся с такой горячностью рассказывать о несправедливых решениях Сената, что схватил императрицу за край мантильи. Екатерина вызвала другого секретаря — Попова. И молвила ему с улыбкой: “Побудь здесь, Василий Степанович, а то этот господин много воли даёт рукам своим!”. Но и это не омрачило их сотрудничества.

Петру Завадовскому в разгар их романа она давала совет “отвратить мысли ипохондрические и заменить их забавными”, ибо “сие питает любовь, которая без забава мертва, как вера без добрых дел”. Вот такая эпикурейская программа.

Когда умер Потёмкин, Екатерина сетовала: “Какой он был мастер острить, как умел сказать словцо кстати!” Это она ценила в мужчинах превыше всего.

Но с самым остроумным человеком того времени у Екатерины добрых отношений не сложилось. Это однокашник Потёмкина по московской гимназии Денис Фонвизин. Он слишком досаждал своей сатирой, своими конституционными прожектами… А это уже не забавные материи. Екатерина ответила афоризмом: “Плохо мне приходится, знать: уж и господин Фонвизин хочет учить меня царствовать!” А вот Потёмкин умел острить неутомительно!

Комедиограф на троне

Она считала себя писательницей. С годами всё чаще предпочитала вращаться в мире собственных фантазий. Редко расставалась с пером — слагала и стихи, и трагедии, и исторические очерки, не говоря уж об указах. И острила, как могла. Немка на русском троне не любила быстрой езды. И, когда просила кучеров умерить пыл, говаривала так: “Скоро ездят от долгов, чтобы кредиторы не остановили, а мои финансы, благодарю Бога, хороши”. Реплика вполне театральная.

Однажды Екатерина написала комедию “За мухой, с обухом”. В героях этого водевиля — Постреловой и Дурындине — все узнали Екатерину Дашкову и Алексея Нарышкина. Незадолго до этого они поссорились из-за свиньи, забредшей в чужой огород — совсем по-гоголевски, хотя и задолго до Гоголя. С особенным пылом императрица смеялась над хвастливыми рассказами Дашковой о том, как её принимали в Европах.

Ян Авриль | Fitzroy Magazine

Дашкова в очередной раз обиделась на бывшую подругу, но суть не в этом. Главное, что Екатерина — “великая жена” — в пору войн, реформ и бунтов не жалела времени на сочинение комедий, весёлых безделиц. Таков был её образ жизни, порождавший “шумный рой” театральных комедий, даже по названиям которых ясно, что чувство юмора в них ночевало со всеми удобствами: “Именины госпожи Ворчалкиной”, “За вздор пошлины не платят”, “Сказка о горе-богатыре Косометовиче”. Некоторые из этих пьес она целиком написала самостоятельно, к другим приложила руку в соавторстве с друзьями. В комедии “Обманщик” под шутовским именем Калифлакжерстона Екатерина вывела графа Калиостро, знаменитого волшебника-гастролёра, которому повелела убираться из России… Чувство юмора помешало ей поверить в “эликсир бессмертия” и прочие чудеса от Жозефа Бальзамо!

Ирония и афоризмы Екатерины Великой

Она любила и умела вести долгие беседы в режиме самоиронии. Это ещё один необходимый штрих к портрету императрицы. Все её замечания о собственном характере не лишены двойного дна. И для Елизаветы Петровны, и для Анны Иоанновны эта интонация оставалась недоступной. Так, Екатерина посмеивалась над своей боевитостью: “Если бы я была мужчиной, то была бы убита, не дослужась и до капитанского чина”. Это не признание, не декларация, а именно ироническая самоаттестация, которую не следует понимать напрямик.

Однажды она прогуливалась по набережной с неизменной Марьей Саввичной Перекусихиной — главной фрейлиной и подругой императрицы. И попался им некий молодой вертопрах. Поглядел на дам свысока и прошёл мимо, даже не обнажив головы. Неслыханная дерзость! Но это, если не считать, что прогуливались они инкогнито. Впрочем, правило хорошего тона он нарушил в любом случае. “Он вас не узнал!”, — попыталась смягчить ситуацию Перекусихина. “Конечно, не узнал. Но мы с тобой одеты порядочно. Он должен бы иметь к таким дамам уважение”, — ответила Екатерина с обидой, но потом рассмеялась: “А просто устарели мы с тобой. Были бы помоложе — уж он бы нам поклонился”.

Когда губернатор N.N. попался на краже казённых денег — императрица пожаловала ему подарок. Исполинских размеров кошелёк. Такой подарок — страшнее любой выволочки. Иносказательный упрёк.

Остроумие помогало повелевать своенравными, честолюбивыми “орлами”. Когда князь Николай Репнин, немало дел наворотивший в Речи Посполитой, доложил Екатерине, что князь Любомирский добивается польской короны, она ответила русской поговоркой, которую, верно, слыхала от Потёмкина: “Корове седло не пристало”. Остроумие помогало выйти из щекотливого положения, приземлиться по-кошачьи на четыре лапы при падении. Для политика — качество неоценимое.

Трудно не вспомнить и один из самых известных комических сюжетов, связанных с Екатериной. Адмирал Василий Чичагов прошёл не только огонь, воду и медные трубы, но и полярные льды. А его победы над шведской эскадрой при Эланде, Ревеле и Выборге определили исход войны, в результате которой Стокгольм окончательно отказался от притязаний на русские завоевания в Прибалтике. Екатерина знала, что старый моряк не привык гарцевать в светском обществе, но пригласила его на утреннюю аудиенцию. Начал он робко, а потом вошёл во вкус, принялся жестикулировать, повышать голос. И, наконец, когда речь пошла об окончательном разгроме шведского флота, перешёл на непечатные загибы. Сказанул — и тут же осёкся, опасливо поглядывая на императрицу. А она ответствовала невозмутимо: “Продолжайте, Василий Яковлевич, я ваших морских терминов не разумею…”. Получилось и тактично, и едко. Возможно, именно из-за этой легендарной беседы Чичагова включили в узкий круг “екатерининских орлов”, окруживших её пьедестал в композиции памятника, что и ныне стоит возле Александринского театра.

…Когда императрице представили пожилого генерала Фёдора Шестакова, она высказала удивление, что видит его в первый раз. Генерал в ответ брякнул: “Да ведь и я, матушка, тоже вас не знал!” Её ответ острословы пересказывали десятилетиями: “Ну, меня-то, бедную вдову, где же знать! А вы, Фёдор Михайлович, всё же генерал!” Такие байки — конечно, не документ. Но отзвуки истории в них сохраняются, а документы лгать умеют не хуже анекдотов.

Ян Авриль | Fitzroy Magazine

Екатерине Великой, как водится, приписывают немало афоризмов, доказать происхождение которых невозможно. Говорят, именно императрица первой произнесла: “Победителей не судят”, — когда ей предложили наказать генерала Суворова, который, нарушая приказ командующего, разбил турок при Туртукае… Это из вороха легенд. Но несомненно, что она умела демонстрировать снисходительность и терпимость. “Я хвалю громко, а браню потихоньку, с глаза на глаз”, — таков был принцип бережливой екатерининской кадровой политики. Её юмор оптимистичен, жизнелюбив. Даже в дурном Екатерина находила почву для радости — по крайней мере, иронической: “Меня обворовывают точно так же, как и других, но это хороший знак и показывает, что есть, что воровать”. Если бы она впадала в нытьё и поддавалась тревоге, вряд ли достигла бы императорской короны, не имея для того изначальных оснований…

Эпоха Просвещения пронизана ностальгией по идеалам античности. Екатерина, оставаясь христианкой, не принимала апологии страдания. И намеревалась провести земную жизнь в трудах и наслаждениях. Она отдавала должное церковной жизни, усердно изучала православные традиции, без которых невозможно было стать настоящей русской царицей. Посещала монастыри, молилась перед чудотворными иконами. Но это не мешало ей (как и некоторым другим ключевым деятелям той эпохи) видеть красоту рационализма. Она была земной женщиной, не любила обременительных “последних” мыслей и заботилась о душевном комфорте, который связывала, прежде всего, с ироническим восприятием реальности.

Пушкин, рассуждая о Екатерине, почему-то впадал в несвойственное ему ханжество. Тут, скорее всего, не обошлось без семейных счётов. Но он прочувствовал, что даже для разговора о последних минутах Екатерины лучше всего подходит интонация добродушного юмора:

Старушка милая жила
Приятно и немного блудно,
Вольтеру первый друг была,
Наказ писала, флоты жгла,
И умерла, садясь на судно.

Там есть ещё несколько комплиментов и обличений великой императрицы, но самые запоминающиеся строки — из смеховой культуры. Думаю, она сумела бы оценить лукавое обаяние этих строк. Так закончилась эпоха. Нелюбимый сын и нежеланный преемник комедий не сочинял, шутливых бесед не любил и самоиронией не отличался. Серьёзный настрой не помог ему надолго удержаться у власти.

Арсений Замостьянов, зам. главного редактора журнала “Историк”
Специально для Fitzroy Magazine

Добавить комментарий

Оставлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.

Вход

Вступить в клуб