История
7 мин
09.05.2022

«Любите свою Родину и будьте достойны её»

Блокада Ленинграда глазами ребёнка. Юрий Чекалин беседует с Галиной Игнатовой

Блокада Ленинграда

Когда-то, уже давно, на просторах Интернета, я познакомился с очень интересным человеком — Игорем Андреевым. Мы подружились. В разговоре со мной он рассказал, что мама его — бывшая блокадница. Мне очень захотелось переговорить с ней, но Галина Николаевна тогда приболела, а воспоминания о блокаде для неё до сих пор свежи в памяти и режут по сердцу. Мы отложили интервью до того времени, когда она поправится. И вот, наконец, недавно мне удалось расспросить Галину Николаевну Игнатову о её детских воспоминаниях.

Война для меня началась неожиданно. Я отдыхала в Кексгольме (Приозёрске), у дедушки, Заводчикова Петра Алексеевича.

Жили мы в двухэтажном доме, в квартире. Дедушка был кадровый военный, до войны возглавлял секцию служебного собаководства ОСОАВИАХИМ города Ленинграда. Во время войны, в Сосновке, руководил и тренировал вместе с женщинами собак, которые выносили раненных с поля боя, участвовали в разминировнии местности. Позже он написал книгу воспоминаний «Девичья команда». По ней даже был снят фильм.

Петр Алексеевич Заводчиков — полковник инженерных войск, командир батальона миноискателей. Начальник Ленинградского городского клуба служебного собаководства. Петр Алексеевич окончил Петрозаводскую учительскую семинарию, позднее заочно учился в Петрозаводском педагогическом институте. Заводчикова всегда интересовало служебное собаководство, использование собак в народном хозяйстве. В 1920‑х годах в Петрограде начали организовывать секции служебных собак. Петр Алексеевич стал активно участвовать в работе этих секций. Во время Великой Отечественной войны Петр Алексеевич Заводчиков воевал на Ленинградском фронте в инженерных войсках, командуя подразделением минорозыскных собак. В начале войны собак обучали и использовали только в качестве подрывников танков. До создания минорозыскной службы на Ленфронте Петром Алексеевичем была придумана служба без названия, но имевшая большой практический эффект: в ней собаки использовались в качестве «связистов» и «подрывников». План новой службы собак был разработан Заводчиковым специально для позиционной войны, которую части Красной армии вели с немцами под Ленинградом. Особенностью этой войны была частая смена позиций: линии обороны переходили то к нам, то к немцам — порой в течение одного и того же дня. Когда красноармейцы отступали, а их окопы занимали немцы, проводник надевал на обученную собаку шлейку с закрепленной антенной-взрывателем и посылал собаку «на место», то есть туда, где они еще недавно находились. Собака, разумеется, не знала, что «на месте» теперь находятся немцы, и мчалась по команде домой. Проскальзывая в окоп или в дот, она задевала антенной за кого-то или что-то — и подрывала себя и врагов, так как в шлейке находилась взрывчатка.
Книга «Девичья команда», написанная П. А. Заводчиковым после войны, была посвящена девушкам-лениградкам, которые, пережив блокаду, разминировали город и пригороды вместе с прирученными собакам. О них было известно немногим. Один лишь Пётр Алексеевич написал, как девчонки-блокадницы вначале разыскивали собак (почти все животные были съедены, а выжившие не доверяли человеку); потом, завоевав их доверие, начинали обучаться вместе с ними минорозыскному делу. Работать этим девушкам приходилось в основном с собаками беспородными. Именно дворняги, выжившие в блокаду, и составили группу минорозыскных собак, сохранивших город на Неве после войны. О том, как их отлавливали, как приучали заново доверять человеку, как учили разыскивать мины и снаряды — рассказывается в прекрасной книге полковника П. А. Заводчикова, которую редакция Fitzroy Magazine рекомендует своим читателям.

Заводчиков Петр Алексеевич
Заводчиков Петр Алексеевич, 1941 г.

А тогда мы пошли с подругой в лес. Когда вернулись, вдруг прибегает моя бабушка, Анна Леонтьевна Заводчикова, и кричит: «Давай, включай скорей (радиоприёмник), Молотов будет говорить!» Молотов выступил, и я узнала, что началась война.

Нет, не удивило. Ну и потом, мне было тогда 9 лет. Но совсем не удивило.

Папу с первых дней войны взяли в армию, и он был отправлен на учёбу, а потом на московский фронт.

Мама решила, что в Тосно, что за 50 км от центра Ленинграда, и где у нас проживало много родственников, будет спокойнее. И отправила меня к ним, а там уже женщины противотанковые рвы роют на окраине. Мы, дети, носили туда обеды родственнице. Тогда, в августе месяце, я увидела живого фашиста. Над лесом пролетел немецкий самолёт и из него выпрыгнул парашютист. Взрослые, конечно, сообщили куда требуется.

Из Тосно родственники привезли меня назад в Ленинград в конце августа.

Мы решили эвакуироваться. Мама уволилась. Она работала бухгалтером на фабрике лимонной кислоты. И мы хотели уезжать с папиной фабрикой; он работал на катушечной фабрике секретарём партийной организации. И вот мы собирались, но тут папа стал писать нам письма о том, что Ленинград никогда не будет сдан врагу и будет ли вам лучше в эвакуации, я не могу сказать, но Ленинград выстоит. И мы с мамой буквально за какие-то часы перед отъездом решили не ехать.

Мама не стала работать. До июня 1942 года она не работала, была иждивенкой. Нам присылали два аттестата: отец мой и дядя, который был взят на военную службу секретарём ревтрибунала. Так что у нас было два аттестата — эти деньги переводили нам.
А с июня 1942 года мама моя работала санитаркой в патологоанатомическом отделении в госпитале 1171 на Суворовском проспекте, 65.

Блокада Ленинграда
Блокада Ленинграда

Да, я помогала ей. Патологоанатомическое отделение было отдельным двухэтажным зданием. На первом этаже были морг и зал. Большой такой зал со столом, на котором вскрывали покойников. А на втором этаже размещались комнаты лаборантов, медсестёр и комната вроде музея. В нём были разные экспонаты, показывающие, какие ранения бывают и т. д. Помню, что там жили подопытные белые мыши. Потом небольшая комната, где диван стоял и находился кабинет профессора. Вначале был профессор Михаил Даль, а потом — Таисия Васильевна Чайка. Всё это я видела. Когда мама была дежурной, мы с ней устраивались в музее, на столе, или в комнатке около кабинета профессора. По выходным ночевали в общежитии — она была на казарменном положении. Были и мужчины-санитары, которые покойников носили.

Мама, когда убирала стол, просила меня: «Галя, посиди со мной, я боюсь здесь одна находиться». Я приду, сяду у окошечка, смотрю в окно. А оно было на уровне земли. Вообще, приходилось много помогать: мыла пробирки, стёклышки у лаборантов, носила всякие донесения в штаб госпиталя.

Коллектив был очень хороший, очень дружный. к нам приходили даже из других госпиталей. Иногда увидят меня и кричат: «Галечка, мы тебе принесли блюдечко кашки». Представляете какие люди были?

Рядом мы сажали огород. Выращивали шампиньоны, морковку, лук, ещё чего-то.

Нет, в школу я в 1941 году не ходила, занятий не было. Нас собирались эвакуировать со школой — я училась в 209 школе на улице Восстания — но я отказалась: «Мама, я ни с кем не поеду». Были уже вещи собраны, но я отказалась наотрез. И так занятия у нас не начались.

А учиться мы стали только в мае 1942 года. И то мы сидели на партах по четыре человека, нам что-то говорили, но мы не слушали, мы ждали, когда нас накормят.

Сперва мы учились с мальчиками, а уже на следующий год, в третьем классе, нас разделили и остались одни девочки. Мальчики были отдельно. В школе нас кормили. Карточки мы сдавали, там отрезали что-то и кормили два раза в день: утром и на обед. Мы были очень дружны — и девчонки, и мальчишки. Мы дружим до сих пор… правда осталось нас, блокадников из одного класса, дай Бог, четыре человека.

Тот, кто пережил блокаду, знает, что такое война. Мы всегда друг с другом делились. Если у кого-то появлялось что-то, кусочек какой-нибудь, все: «дай кусить, дай кусить», ну мы и давали откусывать от него…

Друг другу помогали. Например, нам давали ордера на платье, на обувь. И мы даже в классе решали, кому дать обувь. Смотрели у кого плохие туфли и кричим: «Афанасьевой Евгении дайте!». Платья были не шерстяные, а какие-то из рогожи сделанные. Обносились мы все за войну-то.

Но были люди, как например одна женщина, которая жила в нашем доме, она мне пальто сшила. Из старого перешила мне. Помню, красивое пальто у меня было. Вот так и платья тоже перешивали из старых.

В общем, раньше мы были более дружные, сплочённые, а сейчас всё не так.

В школе мы делали подарки солдатам. Варежки вязали, носки, ходили по госпиталям, давали концерты. Так что участвовали как могли.

Когда в мае стало тепло, нам так хотелось куда-нибудь выехать. И мы с девчонками решили прогулять уроки. Сели на трамвай, на 10-ку, и приехали на Охтинское кладбище. Почему — не знаю. Вдруг увидели, что кто-то идёт, испугались и вернулись назад в школу. Нас учительница ругала: «Куда вы пропали, почему пропустили уроки? Я вам обеда не дам!» Но дала она, дала.

Тогда не так страшно было ходить по лестницам, по улицам. Сейчас страшнее. Света не было, но у нас были такие брошки светящиеся, белые, на пальто. Носили их в основном дети. Были они фосфорные, 5 см в диаметре. Идёшь, и она тебе немного освещает дорогу.

Учителя были очень хорошие, очень. Все. В особенности я запомнила Зою Петровну. Правда она уже была у нас с 1944-го года, математику вела. Зоя Петровна родилась 27 января, в день снятия блокады, и мы всегда отмечали у неё и её день рождения и снятие блокады. Она умерла в возрасте 102 лет. А на её 100-летие приезжали из Радиокомитета и делали с ней интервью, засняли. Дочка её жива ещё, мы перезваниваемся.

В 1951 году я закончила школу, как раз на Невском была реконструкция — снимали трамвай. До этого по Невскому ходили трамваи.

Кстати, до войны Невский проспект назывался Проспектом 25 Октября. А во время войны его поменяли на Невский проспект.

Нет, мне не приходилось, потому что мне было 9 лет. На крышах не дежурила и зажигалки не тушила. Зато у нас были занятия во дворе. Я жила на улице Марата, 8, в доме-колодце. У нас было два двора и там у нас проходили занятия. Рассказывали, как тушить зажигалки, как оказывать первую помощь и т. д.

Кстати, на наш дом падала бомба, но она не взорвалась. Просто съехала по крыше, ударилась о дом и упала на землю. Мы сами в это время были в бомбоубежище. Нас из него эвакуировали в другой дом. А здесь пока приехали сапёры, разрядили бомбу и после этого мы вернулись в свою квартиру.

Я вообще живу в намоленном месте. Напротив нас была церковь. Её, правда, снесли в 1966 году, когда рядом строили метро «Маяковская». А на площади Восстания была большая Знаменская церковь. Её буквально в 1941 году снесли. Тут рядом была греческая церковь. До войны мы с няней ходили туда, причащались. Вместо неё построили концертный зал «Октябрьский». Я же родилась в Снегирёвке, мы тогда жили в квартире митрополита, в Невской Лавре. Там мои родители поженились, и туда меня принесли из родильного дома. Вот так я всегда живу среди церквей. И бомба в наш дом попала, но не разорвалась, а снаряд — перелетел через наш дом, попал в дом 6 по ул. Марата и разорвался.

Воду иногда давали, но в основном её не было. Потом во дворе сделали что-то вроде артезианского колодца — качать воду. Но вода часто не качалась. Когда воды не было, мы с мамой ходили на Фонтанку, на место, называемое Ленинградская Полынья. Это у Аничкова моста. Там был прорыт канал и люди опускали в него свои вёдра, кувшины и черпали воду. Мама тоже ложилась на лёд и набирала воду. А я её держала. Она бидон несла, я — чайник. Это было от Фонтанки до Марата далековато и нам не унести было больше.

А карточки так отоваривали. Мы были прикреплены к магазинам и там выдавали продукты. Приходили, отдавали карточки, а продавцы вырезали из них — крупу, масло, ещё что-то что там выдавали. А хлеб отоваривали в булочных. К слову, в самый разгар голода, я знаю, приходили парни и выхватывали хлеб из рук и сразу запихивали в рот. Были такие случаи. Даже у нас на Марата. Я о них слышала.

А уголовников я не видела, не встречалась с ними. Конечно, наверное, были уголовники. Вот было — хлеб выхватывали, а однажды у меня чуть карточки не отобрала одна тётка. Хлеба на послезавтра не давали. А она мне говорит: «Ну идём девочка, я знаю где». И повела меня по Невскому, в дальние дворы. Я говорю: «Тётенька, я не пойду с тобой». И ушла от неё. А так бы она наверное карточки отобрала у меня.

Люди относились друг к другу очень хорошо. Вот я по своему дому сужу. У нас появились друзья, с которыми раньше мы были просто знакомы, а тут все друг другу помогали. Бывало так: у кого дома тепло, говорили: «Приходите к нам сегодня спать, у нас тепло». Во всём помогали, в чём только могли. Очень дружелюбно относились, очень.

А что я могла? Ничего не могла. Нечего было есть, значит нечего. Хотелось есть, а что делать? Хлеб выдавали 125 грамм — его сразу съешь, этот хлеб. Потом ждёшь следующего дня. Мы жили вчетвером: я, мама, её сестра и маленькая девочка, и мама ходила, приносила четыре пачки, разделённые уже в магазине, взвешенные. Она приносила их и ставила самовар. И мы пили чай с хлебом. Когда мы в эвакуацию собирались, мы кое-что смогли запасти. Немного сухариков, ещё что-то, сейчас уже не помню. Небольшие запасы были у нас. А так, стояли в магазинах в очередях и старались чего-то купить. На Марата был фруктовый магазин, там мы, по-моему, изюм несколько раз взяли.

Вы знаете, 41‑й год был самый тяжёлый. Я почти что не выходила на улицу, потому что было холодно, голодно и хотелось лежать спать. А мама ходила иногда на Кузнечный рынок покупала хлеб, где была возможность. Были такие — продавали, из-под полы, конечно.

Это ж знаете какая радость была! Как мы кричали! Конечно радовались. Было так интересно. На Марсовом поле какие-то костры жгли. Песни пели.

Чувство горести за тех людей, что погибли и умерли с голоду, за всех друзей. За обстрелы. Я видела, как обстреливали город, как обстреляли трамвай около Садовой, на Невском проспекте. Горесть, горесть утраты. Это трудно переоценить.

До весны мы ни разу не мылись — бани не работали. Потом нам дали пригласительные билеты — на Пушкинской улице у нас баня была. Помылись наконец и очень довольны были. Ну и насекомые у нас водились, что тут говорить, тяжело было, тяжело.

Видела, как люди умирали. У нас в квартире семья лежала в лёжку. Я ходила за пайком для маленькой девочки в её детский сад.

Отец служил под Москвой в противотанковой истребительной батарее. Он вначале был политруком, потом комиссаром этой дивизии. Был дважды ранен. Первый раз — легко, в руку. Он сам пошёл в медсанбат. А вот при форсировании Днепра он был сильно ранен в ногу. Его положили в больницу, потом отправили куда-то в госпиталь, а в 1944‑м году комиссовали. Он награждён медалями Отечественной войны, битвы за Москву, орденом Красной звезды за боевые заслуги.

А дядя мой, Игнатов Михаил Дмитриевич, пропал без вести в начале 1942-го года. Сколько мы ни писали, чтобы найти, где он погиб, так и не нашли. Просто пропал без вести.

Письма отца с фронта у меня все сохранились. Он описывал, как все кричали «За Родину! За Сталина!» когда начинался бой.

Блокада Ленинграда
Отец. Игнатов Николай Дмитриевич и письма с фронта

А я ему написала:

«Папа, мы собираем деньги на танковую колонну в школе, в классе. Папа, бей немцев без пощады!».

И вот он мне тогда прислал открытку:

«Здравствуй, дорогая Галочка! Шлю тебе привет и крепко целую. Получил от тебя два письма. Очень был рад. Ты писать стала хорошо, но надо ещё лучше писать, чище. Когда пишешь, не торопись. Я живу хорошо. Вот какая ты молодец, что внесла деньги на танковую колонну. Денег я тебе ещё пришлю. Только учись хорошо. Фашистов я буду бить как ты просишь без пощады. Мы их скоро разобьём и тогда я приеду к тебе домой. Пиши мне чаще письма. Передай от меня привет маме.
Пока до свидания.
Крепко тебя целую.
Твой Папа.
15/II 43 г.»

Он был в госпитале, я сейчас позабыла в каком, и ему дали отпуск, в Ленинград. Он приехал сюда тоже в госпиталь. Как-то у нас, знаете, всё было очень сложно. У папы как бы неправильно были оформлены документы. Он когда вернулся, звонит в дверь и говорит: «Игнатовы здесь живут?» А я сразу: «Папа!» Он говорит: «Звони маме что я вернулся в отпуск на несколько дней». У нас телефона не было, я куда-то побежала, позвонила. Потом звонили в комендатуру, там разобрались — всё правильно. После этого он отдыхал. Потом у него вскрылась рана. Его положили в госпиталь и после этого он служил ещё в так называемой «роте хромых» во Всеволожке, а в 1944‑м его комиссовали.

Потом он работал на катушечной фабрике, коммерческим директором. Потом был в СОВНАРХОЗе, затем на фабрике «Светоч», что делает бумагу. В 70 лет у него случился инсульт. Его положили в госпиталь для инвалидов Отечественной войны; там он и умер у меня на руках.

Он старше меня на шесть лет и сначала служил в комсомольском коммунальном отряде. Чем они там занимались? Они ходили по квартирам, где люди не могли встать, забирали у них белье в стирку, помогали чем могли — короче, ухаживали за ними. А потом, в начале 1943-го, он ушёл юнгой на Балтийский флот. Прослужил он на нём всю войну и ещё семь лет после.

Я хочу сказать будущему поколению: любите свою Родину и будьте достойны её. Не поддавайтесь на провокации. Мы живём в своей стране и её нужно оберегать. Служить, не бояться идти в армию. Некоторые люди ведь боятся своих детей отпускать в армию. Мой же сын отслужил два года. Его призвали из института, и он служил в Вильнюсе и Риге. И внук мой отслужил год. А некоторые боятся своих сыновей отпускать, кто-то другой должен за них защищать Родину. Надо любить свою Родину и быть преданным ей.

После войны я много ходила по гимназиям, по школам. Рассказывала, показывала, приносила письма, читала их. Ходила я и в лицей им. Леонида Александровича Говорова, в год, когда ему бы исполнилось 125 лет. Там рассказывала ребятам о блокаде. Они опять пригласили меня на День Победы, но я уже не могу, мне выходить тяжело.

Редакция журнала Fitzroy Magazine поздравляет Галину Николаевну Игнатову с Днем Победы и желает ей крепкого здоровья и долгих лет жизни.
Благодарим нашего постоянного автора Юрия Чекалина за беседу с Галиной Николаевной.

7
1
7
1

Комментарии