Идол с гитарой

К сорокалетию со дня смерти Владимира Высоцкого
Владимир Высоцкий и Петр Тодоровский на Мосфильме, 1973 год

Каждая вторая его строка стала крылатой. В рейтингах “величайших людей России” его называют наравне с Юрием Гагариным и Петром Великим. Роли, концерты, фильмы, тысячи стихотворений и песен. И всё это Владимир Высоцкий успел за 42 года. Вместе с пьянками, гулянками, наркотическим небом и дном.

Он умер ровно 40 лет назад, во дни московской Олимпиады. На старом Ваганьковском кладбище оборвался “бег иноходца”, начавшийся когда-то в путанице двориков Первой Мещанской и Большого Каретного. Завершились “четыре четверти пути” — как в одной из лучших его песен. Панораму своих ранних лет Высоцкий набросал в “Балладе о детстве” (был у него шальной план исполнить её за кадром в “Месте встречи…”):

Все жили вровень, скромно так: система коридорная,
На тридцать восемь комнаток всего одна уборная.
Здесь зуб на зуб не попадал, не грела телогреечка.
Здесь я доподлинно узнал, почём она, копеечка.

Сын офицера. Любимой песней Высоцкого всю жизнь оставалась “Священная война”. Навсегда запомнилось, как отец, вернувшийся с войны, подарил ему свои майорские погоны:

Трофейная Япония, трофейная Германия:
Пришла страна Лимония — сплошная чемодания.
Взял у отца на станции погоны, словно цацки, я,
А из эвакуации толпой валили штатские.

Позже отец часто не понимал сына — как поэта, как актёра. Но он дал ему главное — ощущение Победы и любовь к поколению фронтовиков.

Молодой Высоцкий

Послевоенный мальчишка знал окрестности неслучайно воспетого им родного Большого Каретного. Чуть ли не первые стихи написал на смерть “отца народов” (“Имя Сталин нам будет светить // Вечным солнцем и вечной звездой”), занимался в театральном кружке, но, окончив школу на 4 и 5, принялся учиться на инженера. Через год актёрские увлечения победили — и он поступил в школу-студию МХАТ. Там его любимым профессором стал маститый Павел Массальский — знаменитый Вронский московской сцены, всё прощавший неуёмному студенту.

Первый песенный цикл родился из актёрских эскизов. Молодой Владимир Высоцкий — ещё до Таганки — подражал Леониду Утёсову, несколько переделав текст песенки “С одесского кичмана”, рассказывал скетчи собственного сочинения — “Как двое блатных ходили на “Анну Каренину”, “Как я летал в космос”. Так рождались и первые песни — лирическая, но со львиной долей иронии, “Татуировка”, пародии на “жестокий романс”, на уголовные баллады… Уже в 1960-е годы у каждого владельца магнитофона (в то время в ходу были только катушечные, ныне почти забытые) имелись записи Высоцкого. Правда, Высоцким тогда называли любого “хриплого” певца, исполняющего городские романсы и блатные куплеты. В лицо его знали ещё немногие.

Театр одного поэта

После окончания школы-студии Высоцкий несколько лет не мог найти “свой” театр, пока Юрий Любимов не принял его на Таганку — в первую очередь, как певца и гитариста. Актёрский и поэтический талант режиссёр разглядел в “невыносимом Володе” чуть позже.

Он бегал и прыгал по сцене Таганки в центральных ролях — Гамлета, Галилея, Свидригайлова… Выходил с гитарой в поэтических спектаклях, пел и читал свои стихи, стихи Бориса Пастернака и Андрея Вознесенского. Это — ежедневный труд, актёрская “каторга в цветах”. Но главным для него стали собственные стихи и песни, слагать которые приходилось по ночам. Это было как наваждение. В одной из песен Высоцкий обмолвился: “Он был чистого слога слуга”. И добавил — не менее важное: “Ни единою буквой не лгу”. С гитарой его актёрский талант расцветал сильнее, чем на сцене. Режиссура, видимо, мешала Высоцкому, а сам он был по духу звездой “театра одного поэта”.

Поэтому он, будучи, по выражению Андрея Вознесенского, “популярней, чем Пеле”, ревновал приятелей-поэтов к официальной славе, к публикациям в журналах. Даже к Союзу писателей приглядывался с затаённым желанием — он, чьи песни знали наизусть миллионы советских людей!

Владимир Высоцкий в Казани, октябрь 1977 | А. Медведев

Песни блатные, военные и сатирические

Воспринимали Высоцкого по-разному. Старшее поколение раздражалось, видело в новомодном “хрипуне” хулигана и певца “уголовной романтики”. Искушённая публика, знавшая толк в поэзии и в иронии, считывала второй и третий пласт этих песен и полюбила Высоцкого как тонкого стилизатора. Более широкая и чуть менее притязательная аудитория на ура принимала песни “Володи” как блатную лирику чистой воды. Но равнодушных не было. Нечто похожее в начале 1930-х испытал и Утёсов — только стихийных катушечных записей в его эпоху не было.

Высоцкий быстро перерос все рамки. Появились утончённые песни-аллегории, появились по-есенински мятежные песни-исповеди — такие, как “Охота на волков” и “Банька по-белому”. Песни о войне, в которых куда-то исчез ёрник и хулиган:

Наши павшие нас не оставят в беде, наши мёртвые — как часовые.
Отражается небо в лесу, как в воде, и деревья стоят как живые…

Эти строки уже навсегда в поэзии, в народной памяти сердца. Достоверность лучших военных песен Высоцкого признали и фронтовики. Он по-актёрски умел входить в образ лётчика-истребителя, раненого бойца, разведчика — и создавал целый мир вокруг своих героев. Конечно, не только военных. В сатирических песнях он жонглировал образами как актёр: создавал образы, маски — не хуже Аркадия Райкина. Уголовники, комбайнеры, семейные парочки, ведьмы и ресторанные повесы, микрофон, в который “кто-то про тишину”, канатоходец… Последний — уже ближе к лирическому герою, к альтер-эго самого поэта с гитарой.

Хриплый голос эпохи

В 1966 году он появился в фильме Станислава Говорухина “Вертикаль”, в роли альпиниста-менестреля — и “проснулся” знаменитым. Не беда, что роль промелькнула и затерялась в киношной череде, зато песни запомнились навсегда — “Если друг оказался вдруг”, “Лучше гор могут быть только горы”, “Здесь вам не равнина”…

Юмор и патетика — это, со времен Гомера, самый эффектный сплав в поэзии. А Высоцкий знал тайну этого сплава. Он создал советскую “человеческую комедию”, не менее насыщенную, чем у Бальзака: сотни колоритных ситуаций, в которых, не без перехлёста, предстает панорама эпохи. А одновременно писал и песни-молитвы, и покаянные монологи. Определение им дал Роберт Рождественский — редактор первого поэтического сборника Высоцкого, который, к сожалению, вышел посмертно: “Нерв”.

Пожалуй, в ворохе записей Высоцкого нет ничего изящнее его сказок и аллегорических баллад в русском стиле. Это настоящая поэзия, которой можно наслаждаться и без высоцкого вокала. “Как во смутной волости, в лютой злой губернии выпадали молодцу лишь шипы да тернии”, — каждое слово здесь не затёрто поэтами ХХ века и каждое — на своём месте. Хотя кто в те времена вспоминал про губернии? Фольклорная круговерть открыла ему почти нетронутый пласт русской речи. А это — новые интонации, новые ритмы и созвучия. В пушкинском Лукоморье он чувствовал себя вольготно. Живой великорусский язык глубоко укоренился в его стихах. Высоцкий владел эзоповым языком в совершенстве — и в его кикиморах, и в Кассандре виделся злободневный сатирический подтекст. Но это далеко не главное.

Мы привыкли к громкой, разудалой и трагичной песне: “Вдоль обрыва, по-над пропастью, по самому по краю…”. В ней есть секрет: про коней до Высоцкого писали сотни стихотворцев, и сравнение скачек с жизнью тоже не ново. Но никто из длинной шеренги талантливых русских поэтов не назвал коней привередливыми. Так одно слово, одно определение превращает эффектную балладу в Поэзию.

С начала 1970-х, сочиняя каждую новую песню, он понимал, что её услышат миллионы. И не по радио, и не с официальных пластинок (их было не больше десятка — и сплошь “миньоны”), а в свободной звукозаписи.

Хриплый, “отчаяньем сорванный голос” таганского барда звучал всюду, подсвечивая для миллионов людей отчаяние, загулы, хандру и кураж. Высоцкий стал голосом эпохи, когда многие устали от гладких баритонов и оптимистичных плакатов. Его образ, его непричёсанный, вдохновенный силуэт с гитарой — навсегда остался узнаваемым. Поклонники не сомневались: в каждой песне Высоцкий выкладывался на 110 процентов, не жалея энергии. И восхищались, когда он “усиливал, усиливал, усиливал”, самовыражался нараспашку, “резал в кровь свою босую душу”. Такую исповедальность на Руси во все времена ценят превыше всего в искусстве.

В народном сознании Высоцкий стал наследником Сергея Есенина — по безудержной страсти, которую поэт и артист открывал своим читателям и слушателям, не считаясь с общепринятыми правилами поведения. Это было публичное самосжигание — “Посмотрите, вот он без страховки идёт!” И за это его любили, как Есенина. Есть и другие аналогии — оба были женаты на зарубежных знаменитостях, оба похоронены на Ваганьковском кладбище…

Но Высоцкий был человеком второй половины ХХ века, и во многом оказался героем массовой культуры — советским аналогом западных рок-звёзд. Неслучайно он так изящно однажды сыграл эдакого рок-идола в кино — в фильме “Бегство мистера Мак-Кинли”, в которому написал несколько загадочных и притягательных песен. Больше половины роли, правда, режиссер Михаил Швейцер вырезал… Но песни остались:

Вот и сбывается всё, что пророчится,
Уходит поезд в небеса — счастливый путь!
Ах, как нам хочется, как всем нам хочется
Не умереть, а именно уснуть.

И как шло ему обличье идола масс-культа! Именно в таком нуждалось тогдашнее советское общество — чересчур консервативное. И он прорвался, докричался до миллионов. А в конце концов и стал настоящей звездой, у которой сотни спутников и эпигонов. Свет этой звезды был в нашей стране узнаваем не меньше, чем “в остальном мире” — Пресли или Мэрилин Монро. Эпоха настала такая, что без идолов нельзя. И наши — от Гагарина до Высоцкого — были не слабее иных. Только вокруг них не заваривалась индустрия мирового уровня — и колдовство ограничивалось шестой частью суши с примкнувшими к ней соцстранами.

Меня зовут к себе большие люди…

Высоцкий вовсе не был ни диссидентом, ни героем андеграунда. Как актёра его ценили лучшие режиссёры, как певца — весь (за редкими исключениями) советский народ. Он объездил полмира — отчасти вместе с театром, а по большей части — вместе с супругой, французской кинозвездой Мариной Влади, которая, в отличие от своего мужа, была членом Компартии. Правда, французской. А ещё — дочерью русского артиста Владимира Полякова. Во Францию он переехал до 1917 года, и ни один бдительный товарищ не мог причислить его и его дочь к “белой эмиграции”.

Когда Высоцкий писал возмущённые стихи после присвоения звания Героя Советского Союза египетскому лидеру Гамалю Абделю Насеру — это был не только бунт против несправедливости, но и объяснение в любви к стране:

Потеряю истинную веру,
Стыдно мне за наш СССР.

Значит, она всё-таки была — истинная вера, и поэт её связывал с некими советскими постулатами, проверенными на войне? В 1976 году, отвечая на неофициальную — это важно! — анкету, Высоцкий указал, что самыми выдающимися историческими личностями считает Ленина и Гарибальди. И вполне искренне играл в спектакле “Десять дней, которые потрясли мир” шарж на Керенского и пел песню собственного сочинения о бессмысленности белого дела.

Другое дело, что Высоцкий — ведущий актёр театра, немало снимавшийся в кино — на пятом десятке не имел никаких государственных регалий, кроме случайно полученного звания заслуженного артиста Северной Осетии. Он считался слишком противоречивой фигурой. У Высоцкого не бывало “афишных” концертов, только творческие вечера на предприятиях и в клубах. Зато — с приличными гонорарами в конвертах, на которые сквозь пальцы поглядывало ОБХСС.

Несмотря на репутацию неуправляемого бунтаря, он блистательно работал “на заказ”. Достаточно вспомнить пластинку “Алиса в стране чудес”, для которой Высоцкий написал десятка два первоклассных зонгов, или фильм “Стрелы Робин Гуда”, вдохновивший Высоцкого на несколько незабываемых баллад, которые, правда, первоначально в фильм не включили — только после смерти поэта справедливость была восстановлена.

О том, как относились к Высоцкому в КГБ, можно судить по его известным строкам: “Меня зовут к себе большие люди, чтоб я им пел “Охоту на волков”. Он поддерживал с этой организацией доброжелательные отношения. И среди крупных начальников поклонников у мятежного поэта хватало. Другое дело, что в последние годы он и сам собой не умел управлять — не то, что жить по чьим-то предписаниям. Алкоголизм и наркомания — без этих двух неприглядных слов любой рассказ о Высоцком был бы неполным. Эти недуги сжигали его. Отчаяние долго переплавлялось в песни, а потом силы иссякли.

Четыре четверти пути: последние дни Высоцкого

За пять вечеров в ноябре 1979 года зрители влюбились в Глеба Жеглова (по книге — героя, скорее, неприятного), прощая ему все перегибы — и даже не заметили, как болезненно постарел актёр. Жить ему оставалось совсем немного, он это чувствовал — и спешил написать всё самое важное, быть может, последнее. Сниматься в многосерийном фильме не хотелось: слишком быстро уходила жизнь. К счастью, Говорухин умел уговаривать…

Со временем сказочный мир песен Высоцкого становился трагичнее и уже напоминал болезненные галлюцинации (чрезвычайно актуальные и для западной рок-музыки 1970-х), перетекая из сказочного цикла в больничный. Всё чаще в песнях Высоцкого мелькали всяческие пациенты и “кривые да нелёгкие” видения. Никто сильнее не передал психическое состояние человека, вроде бы полного сил, но стоящего на грани жизни и смерти. Бытие превращалось в “историю болезни”. Поклонники этого не замечали. Когда на одном концерте он объявил песню “Мои похорона” — в зале засмеялись. Слишком энергичным выглядел этот коренастый атлет в джинсах и с гитарой.

Во время знаменитой записи для “Кинопанорамы” 22 января 1980 года (её потом несколько лет дозированно показывали телезрителям в праздничные дни), Высоцкий был уже смертельно болен. Выступал на лекарствах, собирал себя из осколков. Выцветшие глаза, опухшие руки. Но пел он, как всегда, на полной выкладке — выбиваясь “из сил и из всех сухожилий”. Правда, чаще обычного забывал аккорды и слова. И у той записи до сих пор — миллионы просмотров в интернете.

Он — откровеннее некуда — писал о сражении человека с самим собой, о попытках выжить в экстремальном угаре и ещё “постоять на краю”, когда ты “подкуренный, подколотый, подпитый”:

Но я собрал ещё остаток сил,
Теперь его не вывезет кривая:
Я в глотку, в вены яд себе вгоняю —
Пусть жрёт, пусть сдохнет — я перехитрил.

Его включили в культурную программу московской Олимпиады. Но поэт только метался по квартире под присмотром медиков… Врачи спасали его не раз, но беречься он не умел. 18 июля Высоцкий в последний раз вышел на сцену в своей коронной роли Гамлета. Доиграл спектакль с неимоверным трудом, на уколах. Можно ли было отменить спектакль или заменить актёра в предынфарктном состоянии? Алла Демидова, игравшая тогда Гертруду, на этот вопрос ответила так: “Способен ли кто-нибудь руками удержать взлетающий самолёт, даже если знаешь, что после взлёта он может погибнуть?”

В последние дни жизни Высоцкий даже не писал стихов. Терпел боль в надежде, что выпрыгнет из этого страшного состояния: “И снизу лёд, и сверху — маюсь между”, как прохрипел он в одном из последних стихотворений.

Москва в дни Олимпиады была городом полузакрытым, принаряженным и опустелым, но проститься с Высоцким 28 июля пришли десятки тысяч человек. Они потеряли друга. Возле театра на Таганке и на Ваганьковском кладбище появились листовки — простая домашняя машинопись — с формулировкой: “Он был истинно народен”. Это не вызывало сомнений в том числе и потому, что в песнях Высоцкого никогда не было снобизма, не было презрения к “малым сим”. Словом, не было того, что иногда проскальзывало и у Александра Галича, и у Булата Окуджавы. А в ролях поручика Брусенцова в картине “Служили два товарища” и капитана Жеглова он был таким “настоящим”, что эти образы — далеко не сплошь положительные — теперь уже навсегда пошли в наш культурный код.

В олимпийский год фирма “Мелодия” готовила к выпуску долгожданный диск-гигант Высоцкого. Он вышел огромным тиражом уже после смерти поэта. Посмертно ему присудили и приз кинофестиваля — за Жеглова, а в 1987 году — и Государственную премию. Но дело не в почестях. Высоцкого по-прежнему слушали и читали миллионы. Слава его не шла на убыль. Сотни его строк стали крылатыми. Мы и сегодня в известной степени говорим языком Высоцкого. И это уже у нас “не отнять, как не вычерпать моря”.

Вот, например, в условиях коронавируса — как не процитировать:

Раздали маски кроликов,
Слонов и алкоголиков,
Назначили всё это в зоосаде.

Между прочим, филигранно смешная песня. Написана в 1963 году, но там невзначай упомянута Марина Влади — далёкая французская кинозвезда. Через несколько лет она станет его женой. А потом — коронавирус с масками, всемирный зоосад… Всё-таки таинственным он был человеком, этот Гамлет с гитарой. На все случаи жизни у него есть реприза, строчка, рифма. И так будет продолжаться долго.

Арсений Замостьянов, заместитель главного редактора журнала “Историк”
Специально для Fitzroy Magazine

При копировании или перепечатке материалов активная индексируемая ссылка на сайт fitzroymag.com обязательна.

4.2 48 оценок
Оцените статью
Подписаться
Уведомление о
1 Комментарий
Inline Feedbacks
View all comments
Andrei Pchenitchnikov
Andrei Pchenitchnikov
2 месяцев назад

Высщцкий мерзок.
Он не принадлежал народу и харчился, эстетизируя его, едва ли, не худшие черты, тем помогая ему падать ниже.
Еврейский мальчик, влюбившийся в нагибавших его хулиганов и принимавший за народ столь полюбившихся ему гопников.
И умер он смертью сторчавшегося уголовника.

Вам также может понравиться