Культура
30 мин
19.02.2022

Весна на Соколе

Рассказ

Весна на Соколе

Ласковые городские сумерки вползали в окно. Улицы были не по-московски безлюдны. Из коридора удушливо тянуло санитайзером, и слышно было, как чихает кошка. 

Отточенным, профессиональным жестом Пал Палыч выдвинул нижний ящик стола, вынул оттуда початую бутылку коньяка и филигранно отмерил себе в крошечную рюмашку. 

Брось ты это дело с яйцом, Миша, — сказал он мне, жмурясь. 

На миг все морщины на его лице пришли в движение, лицо как будто пересобралось заново, застыло — и затем блаженно разгладилось. Маленькие, проницательные глазки снова вынырнули из складок под бровями, ноздри шевельнулись. Нос у Пал Палыча что надо — картофелиной. Стоило только солнцу повернуть к весне, как Пал Палыч мгновенно покрывался загаром, и на фоне бронзовой кожи особенно ярко сверкали его нестареющие синие глаза. 

Никто не знал, сколько в точности ему лет. Он уверял, что в документах стоит неправильная дата рождения. А уж когда Пал Палыч, накатив, пускался в воспоминания о том, каким был уголовный розыск во времена его молодости, — тут вообще верилось, будто он работает тут вечно. После второй он начинал рассказывать, как ловили банду «Чёрная кошка», после третьей легкокрылой птицей переносился во времена Гиляровского. Мы называли его «гениус Мури» — по аналогии с «гениус локи» — гений-хранитель Московского уголовного розыска. 

— Думаете, с яйцом правда всё так тухло? — спросил я у Пал Палыча. 

Мы сидели в кабинете вдвоем. Время от времени звонили телефоны — мобильные и стационарные. Пал Палыч безошибочно протягивал руку к трубке, бросал одно-два слова, и Вселенная, получив от него безошибочное руководящее указание, снова начинала вращаться в правильном направлении и с правильной быстротой. 

— С яйцом изначально всё было тухло, — сказал Пал Палыч. — Да и у старушки сейчас совершенно другие заботы. 

Так она из дома не выходит, сидит на карантине. Небось, как посмотрит на буфет — так и вспоминает про яйцо. У неё там дырка образовалась, в форме яйца. Пропасть бездонная. 

Угу, — проворчал Пал Палыч. Он убрал бутылку, рюмашку и задвинул ящик. 

Пал Палыч никогда не предлагал мне выпить вместе с ним. Определённо, я ещё не дорос до такой чести. 

Похищенное у старушки яйцо было не простое, а золотое, точнее сказать — даже дороже золота: в далёком 1911 году безвестный мастер проделал в этом творении ещё более безвестной курицы крохотную дырочку, выдул содержимое яйца наружу, высушил скорлупу и покрыл её тончайшей позолотой. Добавил бисерных жемчужин, вставил крошечный рубинчик, вывел краской буквы «Х» и «В» — короче, создал шедевр. 

Самое ценное в этом шедевре было даже не то, что при его изготовлении использовались позолота и жемчуг, всё-таки их было слишком мало, а то, что настолько хрупкий предмет прошёл сквозь все революции и войны и уцелел, в конце концов найдя последнее пристанище в пыльном буфете, единственном уцелевшем от некогда роскошной югославской «стенки». 

Сколько такое яйцо может в реальности стоить — вообще неизвестно. 

Ограбление произошло незадолго до введения карантина. Когда хозяйка вернулась с ежедневной экспедиции из магазина и опустила на пол тяжеленную сумку на колесиках, её чуткий взор мгновенно определил наличие в квартире тревожащего беспорядка: шуба не на своём крючке, пропахший духами «Красная Москва» ридикюль, в котором она хранила документы, медицинские рецепты и сберегательные книжки (а до начала девяностых — ещё и облигации военного займа), стоял под вешалкой приоткрытый. Из ценных вещей пропали золотая цепочка («на которую плевать», как неожиданно энергически выразилась потерпевшая) — и вот это антикварное пасхальное яйцо. 

На место происшествия Пал Палыч маршальским жестом отправил меня. Я опросил расстроенную бабульку, которая нацедила мне крепчайшего чаю из крошечного чайничка с выцветшими «ситцевыми» цветочками на боку и несколько раз повторила одну и ту же историю — о том, как она вышла на полчаса и дверь не забыла запереть на два оборота ключа, а потом вот вернулась — и вот, в шубе что-то искали по карманам, в сумке… И замок-то целый! 

Замок у неё такой, что его пальцем можно открыть. Когда я имел неосторожность сообщить ей об этом, она расстроилась, разволновалась, сказала, что зять обещал ей замок заменить, но всё было некогда, «да и что у меня, старухи, красть», добавила она вопреки логике. 

Она всё твердила про «два оборота ключа» и смотрела на меня так, словно я мог каким-то образом отменить случившееся и вернуть ей утраченную драгоценность. Есть такая особенность у некоторых людей: они на самом деле считают, что существует особая магия слов. Надо только много раз повторить одно и то же, и тогда сбудется. Вся хитрость заключается в том, что никто не знает — сколько конкретно раз следует произнести заклинание. Поэтому почти никогда и не сбывается. 

Я выпил две чашечки чая, от которых застучало сердце, обещал приложить все усилия и вышел во двор. 

Это был милый московский дворик на Соколе, окружённый семиэтажными «хрущёвками». В первом этаже одной из них находился круглосуточный магазинчик. Припаркованные машины, несколько симпатичных лип возле детской площадки. В те благословенные времена, о которых любит рассуждать Пал Палыч, я бы обнаружил стайку бабулек на лавочках у подъездов и приступил бы к ним с расспросами: кто входил в подъезд, кто выходил, были ли замечены подозрительные личности и т. п., но сейчас на одной лавочке жмурился похожий на копилку кот, на другой, рассеянно покачивая коляску, заседала молодая женщина, уткнувшаяся в смартфон. Поэтому я просто зашёл в магазинчик, представился и попросил записи с камеры наблюдения. 

— Раньше вот ножками приходилось всё делать, ножками, — заметил Пал Палыч. 

— И ручками, — рассеянно подхватил я, не отводя взгляда от видеозаписи. 

Запись была та ещё по качеству, но кое-что рассмотреть всё-таки можно. Да, действительно, в «нужное» время из подъезда вышел какой-то хмырь в тёмной бесформенной куртке и шапке, надвинутой на глаза. Среднего роста, среднего сложения, лица не разглядеть, возраст не определить — тут и двадцать лет может быть, и сорок. Куртки такие тоже носит каждый первый. 

Меня другой персонаж на записи заинтересовал. Точнее — заинтересовала: это была девушка. 

На ней было огромное пальто, сшитое из разноцветных вязаных квадратов, копна светлых волос схвачена широкой повязкой с тяжёлой брошкой над ухом. Она стояла посреди двора и смотрела куда-то на верхушки лип или, может быть, на детскую горку. В любом случае — потенциальная свидетельница в момент совершения кражи находилась лицом к тому самому подъезду, откуда вышел преступник. 

— Вроде, у нас есть свидетель, — сказал я Пал Палычу. 

Он неопределённо хмыкнул. Я показал ему запись. 

— Ножками… и глазками, — пробурчал «гениус Мури». — По-твоему, это — свидетель? 

— Во всяком случае, она его точно видела. 

— Или стояла на стрёме, — возразил Пал Палыч. — Такое в голову не пришло? 

Я сделал стоп-кадр, распечатал довольно мутную фотографию девушки. В отличие от изображения преступника, на этом фото можно было хотя бы приблизительно рассмотреть лицо. 

Впрочем, главной особенностью её облика были даже не черты лица, а какая-то особенная манера стоять, держать голову. Как будто она готовилась взлететь и, что называется, «прицеливалась» к будущему полёту, вживаясь в воздушные потоки, определяя для себя их направление и скорость. 

— В любом случае надо о ней расспросить, — сказал я, вкладывая распечатку в карман. 

Как я и подозревал, во дворе эту девушку никто не опознал. Ни мамаши, гуляющие с детьми, ни собачники, ни завсегдатаи круглосуточного магазинчика. Её вообще никто раньше не видел. И потом она тоже не появлялась. 

— Завязывай ты с этим ограблением века, — сказал Пал Палыч, когда были объявлены карантинные меры. — И без того дел по горло. 

Я сходил от нашего отделения на специальный инструктаж, забрал распечатки материалов, потом ещё централизованно посетил лекцию по санитарии и гигиене — туда отправили всех специалистов моложе сорока и рассказали о том, как следует дезинфицировать поверхности и т. п., заодно показали разные «весёлые картинки», вроде того как выглядит вирус под микроскопом. В общем, отлично провёл время и получил большую пользу. 

Домой я вернулся позднее обычного. Ехал в метро к себе на «Водный стадион», пытался не заснуть, хотя глаза так и слипались. Завтра будет карантин. Вроде как — другая жизнь. Пандемия мне представлялась чем-то вроде долгого рейса на самолёте. Сейчас идут последние часы перед взлётом, а потом уже нельзя будет выйти из самолёта и придётся ждать, пока он приземлится. Хотя на самом деле всё происходило по-другому, вовсе не настолько тотально, но в тот вечер почему-то виделось именно так. Чувство надвигающейся резкой перемены не покидало меня. 

Неожиданно меня как будто толчком выбросило из всех этих мыслей. Сонливости как не бывало, я вздрогнул всем телом. Напротив меня в полупустом вагоне сидела девушка, рассеянно читала затрёпанную книжку и покачивала ногой. Мельком она бросила на меня взгляд, определённо всё ещё пребывая мыслями в своей книжке, снова опустила голову, прикусила губу — что-то ей в тексте не понравилось или разволновало… На «Соколе» она внезапно, словно очнувшись, выскочила из вагона. 

В тот же миг мне стало ясно, что это — она. Та самая, которую я разыскивал. Свидетельница, а может быть — соучастница. До того я просто пытался понять, где раньше видел это лицо. 

Я говорил уже, что самой характерной отличительной особенностью этой девушки была её манера держаться. В метро она выглядела иначе: голова не запрокинута, а опущена, и плечи не развёрнуты, а странно, асимметрично опущены. И только когда она встала и, словно подпрыгивая на каждом шагу, двинулась к выходу, я узнал её. 

Тотчас я сорвался с места и побежал следом. Пришлось придержать уже сходящиеся двери вагона, и по платформе я скакал под автоповтор объявления: «Не держите двери, не задерживайте отправление поезда… не держите двери, не задерживайте…» Затем двери с грохотом сошлись, поезд умчался в тоннель, всё ещё обиженно бубня. 

Незнакомка исчезла. Я выбежал на улицу — её нигде не было. Как будто сырой ветер, дышащий катастрофой, унёс эту девушку с собой куда-то в призрачные края, чтобы спрятать там и уберечь от бед и несчастий. 

Довольно долго я стоял на «Соколе», ёжась и озираясь. Я чувствовал себя довольно глупо. Скоро мои мысли вернулись в прежнее русло — пандемия, совещание, лекция про вирус… Как-то неожиданно я понял, что все мои переживания — порождение слишком развитого воображения. Никуда не исчезнут люди, останется Москва, в свой черёд наступит весна. Вместе мы пройдём через эту бурю — а то, как она нас изменит, во многом зависит от нас. 

Дома меня встретила Наташа. Мы живём с ней два с половиной года. Снимаем квартиру. Наташа хозяйственная. У себя на работе она тоже посетила лекцию и отнеслась к полученным знаниям со всей серьёзностью. В прихожей уже стояла батарея бутылок санитайзера, на полочке лежали в упаковках одноразовые перчатки, рядом — аптечные маски и влажные антибактериальные салфетки. Наташа заставила меня сразу снять обувь: «Не топчись по прихожей», — и отправила мыться. «Привыкай», — сказала она. Я почему-то на полном серьёзе считал, что всё это начнётся только с завтрашнего дня, но, в принципе, какая разница? Вот у меня в голове нарисована чёткая граница между «сейчас» и «будущим», а для Наташи жизнь представляется непрерывной чередой технических задач, которые она решает с неизменным успехом. 

С введением карантинных мер у нас действительно прибавилось работы. Основной задачей начальство считало предотвращение случаев грабежей и мародёрства. Ещё одним моментом стала забота о чересчур вольнолюбивых гражданах, которые всякое ограничение своей личной свободы воспринимали как вызов и призыв к действию. Баррикады — не баррикады, а шашлыки по случаю наступления весны им вынь да положь. 

К концу апреля наш отдел получил дроны, предназначенные для наблюдения с воздуха. Даже Пал Палыч, хоть и поворчал для порядку, всё же оценил возможности, раскрывшиеся перед нами с появлением этой техники «в промышленных масштабах». 

— Да уж, — признал он, — сейчас вот народ стал хитренький. Нашли лазейку в закрытом парке и прогуливаются там, значит, в надежде, что нет патрулей. Парк — он, в общем-то, большой, на каждого шашлычника патрулей не напасёшься, а дрон — он сверху видит всё, ты так и знай! И нате, пожалте бриться, штраф! 

Он посмеялся сам с собой и добавил:

— Распоряжение есть распоряжение, и нечего умничать. Сказали — нельзя, значит, терпите. Пару-то недель можно и потерпеть. 

Он по-стариковски покхекал и накарябал какую-то запись в своём блокноте. 

«Терпеть» пришлось, правда, не «пару недель», а подольше, но в сознании Пал Палыча это всё равно осталось как «пара недель», и сбить его с этой идеи никак не удавалось. 

— Какая ещё «пара», Пал Палыч? — пытались взывать к голосу разума коллеги. — Три месяца, считай… 

— «Пара» — это не строго два, — Пал Палыч и бровью не вёл. — Это слово имеет значение «несколько». Вот так-то.

Он постукивал пальцем по какому-то справочнику (который явно не был толковым словарём) и победоносно приподнимал лохматую бровь. 

Возвращаясь домой с дежурства, я задерживался во дворе перед домом и минут десять просто стоял, смотрел на улицу, на прохожих, которых с каждым днём становилось всё больше. Отдельно отмечал взглядом старушек — те сверкали взором поверх скомканной медицинской маски и в ответ на моё «сканирование местности» вызывающе вздёргивали подбородок. Бодрые эти бабульки всякие дни в своей жизни знавали, через все лихолетья прошли и привыкли ни от кого не зависеть. Если документы у такой проверить — окажется, что вышла в магазин за продуктами строго в отведённых границах. Я прямо ощущал, как они готовы дать мне отпор по всем фронтам, если я вдруг вздумаю их остановить и поинтересоваться соблюдением карантинных мер. Одной я помог поднять по ступенькам тяжеленную сумку на колёсиках. Бабулька спросила — я так и не понял, с иронией или всерьёз: 

— А как же карантинные меры и санитарное расстояние? 

— Я полицейский, мне можно, — ответил я. 

— Шустрый какой, — сказала бабулька. И снова я не понял, она посмеивается или действительно хвалит… 

На яблоньках, черёмухе быстро набухали цветы, но во дворах садовые работы в связи с ситуацией не велись, и клумбы зарастали тощей травой, беспризорной ромашкой, чертополохом, они стояли лохматые, как человек, лишённый возможности посещать парикмахерскую и — в ожидании лучших времён — пренебрегающий домашними методами укрощения шевелюры. 

С каждым днём я всё острее ощущал, насколько красив мир вокруг меня. И ничего особенного вроде бы не было в этом мире, это вам не собор Саграда Фамилия, например, которым мы с Наташей восхищались в прошлом году, — обычная улица и вдоль дома узкий газон во власти дерзкого оккупанта — весны. За те десять минут, что я стоял возле дома, мимо несколько раз проносились скорые. От их тревожного чаячьего крика небо как будто становилось шире. Здесь улица распахивалась так, что далеко видны были высотные дома, задевающие краем облака, такие же белые и такие же плотные, как казалось при взгляде издали. 

Странно признать, но мысли об украденном пасхальном яйце не покидали меня. Было как-то обидно, что я не могу раскрыть такую простую кражу. Я высказал Пал Палычу предположение, что вещицу забрал кто-то из родни потерпевшей. По возрасту подходил зять, однако тот, по словам дочери, находился на даче, да и вообще: «Не мог Серёжа обокрасть маму, вы что!» — одно только моё подозрение оскорбило всю семью и вызвало глубокое разочарование в работе полиции. Я получил клеймо «нечуткого полицая» и отправился восвояси, успев, однако, сделать фотку зятя на телефон. 

Чем-то он мне не понравился, этот зять. Знаю — не следует оценивать людей по внешности, но у меня чётко работает одно «неправильное» правило: если человек А внешне похож на человека Б, а человек Б замечен в чём-нибудь нехорошем, то и человек А заслуживает, так сказать, более пристального взгляда. Понятное дело, сразу подозревать человека А во всём плохом я не стану, но послеживать за ним всё равно не лишнее. Так вот, зятёк ограбленной бабули как две капли воды оказался похож на бухгалтера одной маленькой фирмы, который в 1998 году сбежал с кассой и оставил без средств к существованию всех остальных. Случилось это давно, я был тогда ребенком, но поскольку одной из этих «остальных» оказалась моя мама, то история поневоле врезалась в память. 

Я ещё раз перебрал в мыслях события дня, докурил и вернулся домой. Дома пахло хлоркой, Наташа сидела в Интернете — шелестела по клавишам, с кем-то бурно общалась, уверяя, что по работе. 

— Ты ужинал? — спросила Наташа, не отрываясь от экрана. 

— Перекусил с товарищами, — ответил я. 

— Сразу снимай обувь. И руки не забудь помыть. 

— Угу. 

— Скорей бы всё закончилось. Что там у вас говорят — когда конец? 

— Угу.

— Что — «угу»?

— Наташа, у меня вода шумит, я ничего не слышу, — сказал я, хотя на самом деле отлично всё слышал. 

— Господи, скорей бы кабаки открылись, — сказала Наташа. 

Она из тех людей, которые верят в ритуальные заклинания. Если произнести определённую фразу ещё несколько тысяч раз, то кабаки непременно откроются. Только вот никому не ведомо, на какой тысяче это произойдёт. 

— Наташ, а мы не можем с тобой просто посидеть, без кабака? — спросил я как-то. — Я и свечи зажгу для антуража. 

— Ты не понимаешь, это совсем не то. 

— Я и посуду потом могу помыть, чтобы тебе не возиться. 

— Причём тут посуда! — закричала Наташа и очень на меня обиделась. 

Своим чередом прошла «пара недель» карантина, а потом и осень прошла. К весне в Голливуде успели снять несколько блокбастеров про вирус: «Пандемия», The Fly, «Коронованные» и что-то там ещё. В ближайшем к нашему дому кинотеатре показали «Пандемию», и там в очередной раз взрывали статую Свободы. Наташа раскритиковала фильм с художественной точки зрения, приплела Антониони и ещё кого-то, а лично мне понравилось про взрывы, хотя большую часть сеанса я проспал. 

В середине мая я отправился на ВДНХ. Там снова начали устраиваться танцы — сальса, просто сальса. Ничего, кроме сальсы. Наташа «такими глупостями» не занималась, все два с половиной года нашей совместной жизни я ходил на танцы один. Моя подруга не слишком одобряла подобный способ проводить субботний вечер, но сдерживала раздражение, облекая его в двусмысленную фразу: «В конце концов, у нас свободные отношения и мы должны доверять друг другу». Как-то раз я попытался выяснить, какой конкретно смысл она вкладывает в свои слова, и дело закончилось крупным скандалом, Наташиной мигренью и моей несмываемой виной за всех коварных мужчин этого мира. После этого я больше уже ничего не уточнял и просто встречался с друзьями, чтобы потанцевать, выпить холодного пива, поглазеть на красивый город и красивых людей. 

Завсегдатаи танцевальных вечеров обычно приходили с постоянными партнерами, но попадались и одиночки вроде меня. Впрочем, мужчин всегда меньше, поэтому я без труда находил партнёршу. Однако как оно теперь сложится после эпидемии — не очень было понятно. 

После эпидемии многие вещи выстраивались заново. То, что худо-бедно существовало только в силу заскорузлой привычки, рассыпалось и больше не собралось воедино. А вот сальса — осталась… 

Тогда-то я и встретил ту девушку во второй раз. Она стояла в длинном, бесформенном, как мешок, платье-балахоне, сквозь которое просвечивали её ноги. Острые локти торчали, руки сцеплены на талии. Волосы копной падали на плечи, и в них играли солнечные блики, переливаясь ослепляющей волной каждый раз, когда девушка двигалась. А она озиралась по сторонам, словно выискивала кого-то, знакомым движением запрокидывала лицо к небу, склоняла голову к плечу — и вдруг принялась танцевать одна какой-то странный танец, и похожий на сальсу, и совершенно непохожий. Как можно танцевать сальсу в одиночку? Взяв себе партнёром ветер, солнечный свет, музыку? Она проделала несколько па, скользнула между танцующими, задев их невесомо, и через несколько секунд исчезла. 

— Миш, ты чего? — спросила моя партнёрша, которой я неожиданно наступил на ногу. Она отбежала в сторону, вытащила платок и принялась вытирать туфлю. 

— Прости, — сказал я.

Она тотчас надулась.

Я взял её за руку.

— Марина, правда, прости. Я не нарочно. Мне… надо идти.

— Да что случилось-то? Наташа телепатически сигнализирует?

— Причём тут Наташа…

Я видел, что Марина готова расплакаться. Это была рослая, крупная женщина, старше меня. По-моему, она работала на каких-то руководящих должностях. Она отлично танцевала. В общем-то, для меня было честью стать её партнёром. После эпидемии мы встретились как старые друзья, даже коротко обнялись. Я знал, что у неё двое детей. 

Я молча забрал у неё платок, сел на корточки и обтёр её туфли. 

— Ну? — осведомилась она, притопнув ногой. — Правда уходишь? 

— Неправда, — сказал я, сообразив, что догонять девушку уже бессмысленно. — Прости ещё раз. Мне почудилось. 

— Что почудилось-то? 

— Свидетельница по одному старому делу… Хотел с ней потолковать. Показать ей кое-какое фото. 

— Какое фото? 

— Ну подозреваемого… Марина, это неинтересно. 

— И впрямь неинтересно, — сказала Марина ядовитым голосом. 

И больше эта тема не всплывала. Только уже под конец, когда мы старой компанией сидели на лавочке, я порасспрашивал про девушку, но, как я и подозревал, её никто раньше не встречал. Большинство её вообще не заметило. 

Я решился на странный поступок. Как я уже говорил, во время пандемии нашему отделу выделили дроны. Естественно, дроны так у нас и «прижились», хотя использовать их массово уже не приходилось, просто не возникало больше такой необходимости. 

Весна на Соколе

 

Я пришел на работу страшно деловитый, со всеми поздоровался кивком — пандемия вывела из моды рукопожатия — и забрал все наличные дроны. Повелительным жестом я отправил их в полёт, и они вылетели птичьей стаей, рассыпались над Соколом, умные зрячие точки в небе, и принялись активно подглядывать за людьми. Я смотрел сразу на трёх экранах, разбитых на квадратики, как люди гуляют с детьми и собаками, как паркуют автомобили или, наоборот, выезжают с парковки, как выкатывают тележки с продуктами из супермаркетов, как входят в подъезды, останавливаются поговорить с соседями. Как люди — живут. Живут здесь и сейчас, в огромном городе под названием Москва, где столько небольших дворов, обжитых, облюбленных за шестьдесят-семьдесят лет их существования, где выросло столько новых поколений. Мой город с его чудными дворами, где хочется провести всю жизнь, от рождения и до глубокой старости. 

Я попытался представить себе Наташу в образе одной из тех старушек, что так бросались мне в глаза во время пандемии. Вообще представить себе Наташу пожилой, состарившейся. И… не смог. Наверное, в тот самый момент я и понял, что не хочу провести с ней всю жизнь. Не хочу состариться рядом с ней. 

От таких мыслей я немного испугался. Всё-таки резкие перемены — это как бы не совсем моё. А с другой стороны, иногда приходится. Ладно. Что об этом думать, мне нужно искать свидетельницу. Я был уверен в том, что она живёт где-то на Соколе. И вездесущие, всеведущие дроны сумеют её выследить. 

— Чем занимаешься? — прозвучал скрипучий голос Пал Палыча. Он разговаривает так, когда особенно чем-то недоволен. 

Я повернулся к нему. 

— Помните дело о похищенном пасхальном яйце? 

— Детективчиков начитался?

— Пал Палыч, я правда хочу его раскрыть. 

— М‑м, — отозвался Пал Палыч.


— Я понял, где искать свидетеля. 

— Ясно, ясно, — сказал Пал Палыч. — Свидетеля он ищет… 

— А что не так? — возмутился я. 

— Да всё так, — ответил Пал Палыч таким тоном, что во мне всё перевернулось. — Всё так… Продолжайте наблюдение, Михаил Батькович. Авось что-нибудь и отнаблюдаете. 

Ничего я не «отнаблюдал» — если бы дроны были живыми людьми, они вернулись бы ко мне сконфуженными. Но они, к их счастью, неодушевлённые и поэтому садились один за другим с видом, я бы сказал, самодовольным. Вот мы какие дроны, отлично полетали, передали кучу информации. А что информация эта бесполезна — так то, простите, не наша дронова вина. 

Пал Палыч поглядывал на меня иронически и никак не комментировал. 

Я вернулся в тот дворик, где жила потерпевшая, и встал на то место, где тогда стояла свидетельница. Не получилось с помощью техники — попробуем включить человеческий фактор. Я поднял голову, и солнце ласково и властно опустило горячую лапу мне на лицо. Потом я открыл глаза и снова взглянул на дворик: он виделся теперь отчётливо, преувеличенно ярко… Внезапно я понял, почему девушка здесь стояла. Точнее, я понял, что особенного в этом дворике. Это какой-то «абсолютный» дворик. Такой можно найти в любом городе мира. 

А почему до меня это дошло? Да потому что на мгновение мне почудилось, будто я нахожусь в Барселоне. Там, куда мы с Наташей успели съездить до пандемии. Наташа руководила всем процессом, от заказа билетов до планирования культурной программы. Каждый день мы посещали два-три обязательных места согласно Наташиному списку. Временами я томился, пока она делала селфи на фоне достопримечательностей, но в целом меня всё устраивало. Более или менее. И вот как-то раз я забрёл в подобный дворик. Обычное, совершенно непарадное место старого города. То, где живут обычные люди и не бывает туристов. Где разгуливают кошки, сидят и щурятся старики, где быстрым шагом от машины к подъезду идут после работы люди, и даже одежда на них выглядит уставшей. 

Я притворился, что зашёл туда покурить, а сам просто стоял и отдыхал. Отдыхал от галерей, соборов и модных кофеен, от Наташиных призывов непременно сфоткаться ещё здесь и там и её восторгов. Наташа маялась, стараясь держаться поближе к выходу из дворика, и периодически вопрошала: «Ну, ты как, всё уже?» Я притворялся, что не слышу, и думал: хорошо бы знать испанский и обмениваться с этими дедами короткими, многозначительными фразами… Вон тот дед спросил бы меня: «Это твоя там кудахчет?» Я бы кивнул, а дед посмеялся бы и заметил: «И куда это она торопится? Что своё — то от тебя не убежит, а что убежало — то не твоё…» 

Лицо того барселонского деда в моих воспоминаниях сменилось лицом Пал Палыча. «Раньше всё ножками делали», — сказал бы он. 

И ещё одну вещь я вспомнил. 

Я вспомнил, как пандемия приучила меня обостренно, даже преувеличенно воспринимать красоту окружающего мира. Не больших знаменитых соборов, растиражированных по чужим инстаграмам, а вот таких двориков. Обычных домов, облаков над крышами. Красоту человеческих лиц, красоту блестящих глаз над защитной маской. Навык угадывать в этих глазах улыбку встречи. С благодарностью я вспоминал, как красивы были ромашки-беспризорники, что так бурно колосились на неокультуренных клумбах. Каждый цветок жасмина, отсыпанный щедрой рукой весны, каждая кошка, гоняющая лапкой изнемогающую мышь, каждая орущая ворона на ветке, с антрацитовой наглостью сверкающая под солнцем. Всё это и была та весна пандемии, после которой некоторые вещи изменились как будто чуть-чуть и всё-таки заметно. 

Границы с другими странами уже начали открывать, самые шустрые граждане поспешно занимались оформлением прививочного паспорта — в принципе, такие паспорта постепенно вводят повсеместно, но в первую очередь они нужны для поездок. Наташа приставала ко мне с вопросом, не могу ли я «попросить знакомых» и оформить побыстрее. А я как-то тянул с этим… 

Я понял вдруг, что совершенно не хочу в Барселону. И в Прагу. И даже в Париж. И куда там ещё влекла Наташу душа, истосковавшаяся по кофейням и солнцу чужой страны в бокале. Мне хватало московского дворика. Я ещё эту красоту, ту, которая под рукой, не освоил в полной мере, не напитался ею. 

Я разволновался, сел на лавочку, закурил. «Не хочу в Париж», — ну надо же. Нет, подумал я, конечно же, я и в Париж хочу… только не с Наташей. Потому что зачем тогда мы прошли через пандемию и оказались в изменившемся мире, если сами не изменились? Старое отношение к миру — к тому, что в мире считалось прекрасным, — было потребительским. Пришёл, увидел, потребил. А та девушка, которую я разыскивал, жила чуть-чуть иначе. Она принадлежала к новому, чуть-чуть изменившемуся миру. 

И я хотел жить в одном мире с ней. 

Я докурил и поставил в своих мыслях точку, затушив сигарету. 

Наташа улетела в Париж одна. Как современные люди мы обошлись без мучительных объяснений. Просто обоим стало ясно, что ситуация себя исчерпала. Наташу ждали новые селфи на фоне Эйфелевой башни, а я вернулся в свою прежнюю квартиру на окраине, откуда очень долго добираться до работы, и продолжил расследование. Теперь после работы я просто ходил по тем местам, где, как мне представлялось, могла гулять та девушка. Я понятия не имел, чем она занимается. Учится или работает. Есть ли у неё семья. Мне просто было интересно — смогу ли я её вычислить, пользуясь не чудесами техники, а обычным человеческим чутьём. 

…Она стояла возле фонтана в сквере на Новопесчаной и смотрела на маленькую, обрубленную с двух концов радугу. Когда я приблизился и поздоровался с ней, она обернулась ко мне, взглянула сперва чуть недоверчиво, как зверёк, а затем просияла улыбкой. 

— Мы ведь с вами встречались! — сказала она. — Сальса? 

Я кивнул. Про метро она определённо не помнила. 

— Я ещё думала попросить вас потанцевать со мной, — призналась она, — но к вам сразу подошла та женщина. Она классная. На неё смотришь — и тоже хочется танцевать. 

От такого признания я даже растерялся: значит, она меня заметила? 

Я неловко сказал:

— У меня к вам на самом деле вопрос.

Ей сразу стало ещё интереснее, и она быстро кивнула, взметнув волосы.

— Да-да. Спрашивайте.

— Помните этот дворик? — Я показал ей фото на телефоне.

— У меня там когда-то жила подруга, — сказала девушка. — Больше не живёт, но я прихожу и вспоминаю. Я любила ходить к ней в гости. У неё было интересно. 

— А этого человека видели? — Я перелистнул фотографии и продемонстрировал ей «зятя». 

Девушка наморщила нос — задумалась. Потом снова закивала: 

— Точно.

— Что точно? — насторожился я.

— Я как раз вспоминала подругу, а он вышел из подъезда, где она жила…

— Бинго, — сказал я.

— Что? — не поняла девушка.

— Сможете дать показания?

— В смысле?

— В смысле сказать под протокол, что видели, как он выходит из подъезда в определённый день и час. 

Она подумала немного и ответила: 

— Конечно. Это же правда.

— Не боитесь?

— А должна? 

— Нет, — сказал я. — Разумеется, нет. Ещё чего!.. 

Пал Палыч выслушал меня, посмотрел материалы, прочитал показания свидетельницы. 

— Ну всё ровно так, как я и думал, — произнёс он. — Зятёк-то с гнильцой оказался! Хорошо ещё, что яйцо продать не успел, из-за пандемии антикварные лавки закрылись, а подпольными связями этот неумёха не оброс… 

Он посмотрел на меня со своим знаменитым «ленинским» прищуром: 

— Ты ведь не ради яйца землю рыл, а? 

— Пал Палыч, я вас категорически не понимаю, — сказал я, подделываясь под его ироничный тон. 

— Да ладно… Тебе ведь девчушка та понравилась. Ее разыскивал. 

— Девушка — это, гхм, ну предположим, своего рода бонус, — сказал я. — Я просто искал преступника. И стремился вернуть потерпевшей похищенное. 

— Ну-ну, — сказал Пал Палыч. Отточенным за годы практики движением он выдвинул нижний ящик стола ровно на то расстояние, которое требуется, чтобы извлечь оттуда бутылку коньяка. С деликатным стуком поставил её на стол. А потом… вытащил две крошечные стопочки и налил себе и мне. 

— С окончанием дела, Миша, — сказал Пал Палыч. — Молодец. 

4
1
4
1

Комментарии

0 комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии