У вируса в плену

Литература под ударом пандемии
Ян Авриль | Fitzroy Magazine

Информационный вирус: глобален и тоталитарен

Пандемия COVID-19 параллельно развивается по двум линиям — биологической и информационной. Слово “инфодемия” прочно вошло в мировой оборот. Но если биологический вирус на сегодняшний день даже в наиболее инфицированных странах поразил лишь 0,2-0,3% населения, то вирус информационный успел поселиться в 100% разумных организмов на планете. Может быть, в экваториальных лесах Конго или в горных твердынях Каракорума остались Агафьи Лыковы, до сих пор не ведающие о злополучной “короне”, но, говорят, с новой заразой уже познакомилось даже амазонское племя яномами. 

Инфовирус не только глобален. Он ещё и тотален — или даже тоталитарен. “В мире есть царь: этот царь беспощаден, Вирус названье ему”, — так мог бы написать сегодня Некрасов. Ныне живущие поколения не помнят, чтобы какой-то факт месяцами господствовал в информационной повестке дня, возвышаясь над прочими фактами жизни, подавляя и обессмысливая их. Именно так обстоит дело с коронавирусом; чтобы убедиться в этом, достаточно изо дня в день следить за мировыми новостями CNN или BBC. Но так не было ни с полётом Гагарина, ни с Чернобылем, ни с путчем ГКЧП, ни с 9/11. Так не было ни с одним из биржевых крахов, случавшихся на нашей памяти.

Последняя мировая война была таким главным фактом лишь в отдельные отрезки времени и в отдельных местах. Например, в блокадном Ленинграде — но какие чрезвычайные тяготы к этому привели! Однако в Ташкенте война оставляла место для повседневных радостей, в воюющих США снимались весёлые комедии, а Южная Америка вообще мало что заметила. Сегодня кинофабрики Голливуда остановились, а в Буэнос-Айресе введён жёсткий карантин.   

На фоне гибнущих ресторанов, заколоченных парикмахерских и сильно простуженной нефтянки есть вид человеческой деятельности, которому не грозит падение производства. Я имею в виду складывание слов в тексты. Это подтверждает вся человеческая история.

Конница вытаптывала посевы, огонь выжигал ремесленные посады, разбойники перерезали торговые пути, чума опустошала целые страны, но человеческий мозг продолжал работать. В нищете и в плену, в тюрьме и в концлагере придумывались идеи, писались книги. Боэций и Франкл. Де Сад, Чернышевский и Гитлер.

Писались книги и в карантине. В этом смысле русское литературное сообщество сразу же ухватилось за две путеводных звезды, два классических примера — “Декамерон” Боккаччо и “болдинскую осень” Пушкина. И оба примера бьют мимо сегодняшней реальности. “Декамерон”, как мы помним — это не книга о карантине. Карантин в ней служит лишь авторской рамкой, причём как фактологической (реальная чума во Флоренции в 1348 году), так и символической (конец старого зачумлённого мира и рождение нового, ренессансного).

Пушкин в Болдине не очень много размышлял о царившей вокруг холере; на эпидемию он откликнулся лишь в “Пире во время чумы”, в то время как “Повести Белкина”, “Моцарт и Сальери” или “Домик в Коломне” — совсем о другом. И Пушкин, и Боккаччо понимали карантинное время как паузу, позволяющую додумать недодуманное, подытожить пережитое, воплотить уже возникшие замыслы.

Французская печатная машина начала XVI века

"Стихи коронавирусного времени"

Но так могло быть до наступления информационной эпохи. Инфовирус, реализуя свою тоталитарную власть, замкнул внимание литераторов, постепенно стервенеющих в изоляции, непосредственно на себе самом.  Литература эпохи коронавируса — это в первую очередь литература о самом коронавирусе. Нет смысла подытоживать прошлое — оно обнулилось и обесценилось. Заглянуть в будущее попросту невозможно, ведь будущее уже с нами. Зомби-апокалипсис, изученный и обсосанный во множестве книг и фильмов, наступил. В этом смысле мир изоляции, совершенно незнакомый нам как факт, исхожен нами вдоль и поперёк как идея, так что и придумывать особо нечего: садись и пиши.

И люди пишут. Вероятно, время для монументального рассказа об этой эпохе в большой прозе ещё не наступило, хотя до меня дошли слухи, что трое наиболее шустрых прозаиков уже успели написать о коронавирусе по роману. Зато короткой прозы и особенно стихов — хоть отбавляй.

Man Writing a Letter|Gabriël Metsue, 1666|National Gallery of Ireland

Тексты про коронавирус мгновенно стали объектом собирательства. Петербургская поэтесса и культуртрегер Стефания Данилова объявила о составлении коллективного сборника стихов на эту тему еще 23 марта и буквально за одну ночь набрала полсотни авторов. 

Игорь Котюх, поэт из Эстонии, начал свою “стихийную антологию коронатекстов” (стихов, рассказов, записей в блогах) ещё раньше, 9 марта.
Каждый день в ФБ-блоге Est Lit Locus он размещает очередное обновление из 20-30 текстов, выловленных в сети, так что к настоящему времени их уже набралось порядка тысячи. Авторы очень разные, в кои-то веки без разделения на новаторов и традиционалистов, либералов и патриотов.

Ещё один проект, не столь масштабный, но на сегодняшний день наиболее структурированный — сайт CORONAVERSE или “стихи коронавирусного времени” (coronaviruspoetry.com). Это предприятие организовали Геннадий и Рика Кацовы из США. В справке о проекте они пишут: “карантин — это удручающе и болезненно, так что опубликованные на сайте материалы можно представить ещё и как историю болезни”.  

Инициаторы этих проектов вступают друг с другом в различные отношения. Так, Стефания Данилова обвиняет Кацовых в том, что они украли у неё идею антологии, а вот с Котюхом, напротив, готова сотрудничать. Впрочем, остаётся вопрос: предположим, антология подготовлена к печати. Как её в нынешних условиях издавать? Как продавать? Каким образом частная инициатива отдельных людей станет фактом литературы как общественного института?

С этим теперь худо. Ведь литература — это не только совокупность текстов. Помимо этого, должен быть и литературный процесс. Должны выходить журналы, издательства должны составлять и исполнять свои планы, премиальные циклы должны следовать один за другим. А помимо литературного процесса, должна быть и литературная жизнь, иначе называемая “неформальное общение”. Наконец, должна функционировать книжная торговля.

Ничего этого сейчас нет. Магазины закрыты, издательства не могут работать, фестивали отменены, а литераторам негде подраться, выпить или влюбиться. Результатом этого отчаянного положения стали сразу две массовых петиции книжников. В первой петиции правительству предлагается принять ряд хороших и логичных мер, таких как отмена НДС на книги, компенсация затрат на аренду книжных магазинов и предоставление беспроцентных кредитов книготорговцам, во втором документе, которое подписали более 500 человек, обозначены ещё две меры: дополнить книжной продукцией перечень товаров первой необходимости и включить книжную индустрию в список наиболее пострадавших от пандемии сфер.

Конечно, пишут письма все отрасли, ведь на коне теперь, кажется, только производство медицинских масок. Например, букмекеры так убедительно кому-то написали, что даже на какое-то время попали в привилегированный список. Будучи, скорее, любителем книг, нежели ставок на спорт, я поддерживаю любые меры, которые пошли бы на пользу книгам. Но я — не правительство. Правительство у нас книг не читает, и для него книги — это один из видов бизнеса, в основном малого и среднего, которому нужно помогать, потому что он даёт рабочие места и платит налоги. Хотя, если вдруг зачихает “Роснефть” или закашляется “Сбербанк”, то денег на поддержку книжников — по остаточному принципу — может и не хватить.

Worth a Thousand Words|Albert Edelfelt, 1887|Nationalmuseum

О книжном рынке России

Но было бы полбеды, если бы ситуация этим исчерпывалась. На деле у нас есть не одна книжная отрасль, а две — и обе обильно представлены в списках подписантов. С одной стороны, существует книжный бизнес, ничем не хуже пирожкового или сосисочного, который руководствуется коммерческим расчётом и нацелен на получение прибыли. Проблемы у этого бизнеса начались ещё в докоронавирусную эпоху, в чём несколько коряво признаются и сами книжники: “Последние годы на и без того низкорентабельном книжном рынке увеличивалось количество неплательщиков, оплаты за проданные книги регулярно задерживались”. Регулярному книжному потребителю ясен корень зла: невероятно завышенные цены на печатную продукцию, ставящие человека перед выбором: то ли купить пару книжек, то ли сходить в неплохой ресторан. Автору книг также известно о дикой наценке, которую устанавливают на продаваемые книги как физические торговые точки, так и интернет-магазины. Не только при вирусе, но и после него — какая господдержка сможет вылечить человеческую жадность?

С другой стороны, у нас выходит множество наименований книг, издание и продажу которых бизнесом назвать нельзя. Этот книжный не-бизнес состоит не из неудачников, которые ошиблись в расчётах или недостаточно усердно работали, а из энтузиастов, стремящихся издавать то, что они считают талантливым или полезным. Таким образом, например, издаётся почти вся поэзия, значительная часть интеллектуальной литературы.

Этот книжный не-бизнес иногда живёт на личные деньги самих издателей, которые те зарабатывают каким-то другим способом, иногда побирается в Интернете (теперь это называется “краудфандинг”), иногда находит меценатов. По своей социальной нише это тот же самиздат, но только не преследуемый и полиграфически состоятельный. А по экономической сути это благотворительность, и лучшее, что может сделать государство — признать книжный не-бизнес благотворительностью, со всеми соответствующими льготами и привилегиями.

''Ингрид едет на Запад'', 2017|141 Entertainment

Возможно, в других областях коронавирус поломал или ещё поломает чью-то историю успеха, но что касается русской словесности, нельзя сказать, что пандемия подбила её на взлёте. Пандемия лишь стала катастрофическим продолжением тех эволюционных процессов, которые уже шли. Не пандемия привела к тому, что в течение года перестали выходить и старейший журнал “Октябрь”, и довольно старый “Арион”, и относительно молодой “Homo Legens”. Не пандемия прихлопнула премию “Русский Букер”. Всё это случилось по причинам, которые тогда казались объективными и естественными. И если теперь мы недосчитаемся ещё какого-то количества литературных институций — издательств, магазинов, журналов, премий, — то в этом, увы, не будет для нас ничего нового.

И всё же, с точки зрения большой истории, речь идёт всего лишь о чьих-то недополученных доходах, чьём-то растаявшем “символическом капитале”, чьём-то неудовлетворенном тщеславии. Главное — это человеческий мозг. Пока он жив, он будет упорно превращать мысли в слова, складывать из слов тексты, свидетельствовать о времени. И эта внутренняя работа непременно найдёт новые формы своего внешнего бытования.

Игорь Караулов

При копировании или перепечатке материалов активная индексируемая ссылка на сайт fitzroymag.com обязательна.

0 0 оценка
Оцените статью
Подписаться
Уведомление о
0 Комментариев
Inline Feedbacks
View all comments

Вам также может понравиться