Русский саспенс: запрос есть, а жанра нет

Зачем кормить монстров Стивена Кинга?
ValeRatio | Demiart

Стивен Кинг всегда, с самого его появления в изданиях на русском языке, был невероятно популярен сперва в СССР, а затем и в современной России. Но почему именно у Кинга в нашей стране были миллионные тиражи, а следовательно, и популярность у читателя? Что такого дает русскому человеку вполне чуждый по культуре, ментальности и мировоззрению писатель из чужой страны за океаном? 

Но давайте поставим вопрос иначе и взглянем на тему под другим углом: а если популярность Стивена Кинга обусловлена не только и не столько его уникальностью как писателя, сколько отсутствием в России собственных авторов, занимающихся условными “ужастиками”? Нет, не фантастикой или детективами с отдельными элементами саспенса-хоррора, а именно целевым направлением литературы ужасов. Будем честны, таких писателей в России сейчас нет вообще — или же о них никто не знает.

Давайте откроем Google и введём запрос “русские писатели ужасов”. Первая же ссылка ведет нас на соответствующую статью в Википедии, где стандартно упоминаются Н.В. Гоголь с “Диканькой” и “Утопленницей” и Пушкин с “Пиковой дамой” — причём в последнем случае мы наблюдаем прямо-таки классический хоррор в виде столкновения человека с мистическими/тёмными силами, ведущими героя к неминуемой погибели. Сознавал Пушкин, что пишет именно страшок? Безусловно, поскольку в аналогичном жанре тогда работали Эрнст Гофман и Шарль Нодье, с мистическими произведениями которых Александр Сергеевич был хорошо знаком… 

Смотрим дальше. Серебряный век, символисты с мистическими и эзотерическими мотивами, потом в ужастики почему-то записывают “Мастера и Маргариту” Булгакова, затем следуют прочно забытые сейчас имена Абрама Терца и Юрия Мамлеева и, наконец, следует переход к современности с указанием, что “отношение к жанру” имеют отдельные произведения В. Пелевина, С. Лукьяненко и В. Сорокина. Плюс перечисляются серии крупных издательств вроде “Русского хоррора” с именами нескольких авторов и названиями романов, канувших в Лету практически сразу по выходу из типографии.

На этом, собственно, всё. “Русского Стивена Кинга” у нас нет, а отдельные книги, подходящие под определение жанра как “набор художественных приёмов, используемых для погружения читателя в продолжительное тревожное состояние”, массовым потребителем не запоминаются, литературных премий не получают и отметаются нашей творческой интеллигенцией как “бульварное чтиво” для плебеев. 

Здесь надо обязательно заметить на полях, что и отечественная фантастика никогда не получит “Большую книгу”, “Триумф” или “Русского Букера”. Этот жанр в среде “больших писателей” и литературных критиков не менее презираем, и потому у них своя тусовка, а у фантастов — своя, у них свои премии и награды, а у фантастов свои — эти два литературных мира практически не пересекаются, а если кто-то из ведущих критиков и обратит внимание на фантастику, то лишь ради того, чтобы в очередной раз обругать “низкий жанр для чтения в электричке”.

Впрочем, не будем отвлекаться.
Ваш покорнейший слуга, за последние четверть века написавший что-то около четырёх десятков художественных романов (нарочно не считал, да и лень) в самых разных жанрах от fantasy и “космической оперы” до альтернативной истории и беллетризации старинных легенд, несколько раз целенаправленно брался за хоррор/саспенс — просто посмотреть, что получится. Двенадцать лет назад, в 2008 году, я беллетризировал (то есть “перевел с русского на русский”) англосаксонскую героическую сагу “Беовульф” VIII века. Тут уж хочешь не хочешь, а пришлось соответствовать всем законам жанра, поскольку в исходном “Беовульфе” присутствовали чудища-страшилища, волшебство, коварные злодеи и прочие непременные атрибуты эпоса. 

Но! “Беовульф” — это именно что героическая сага, в которой не обойтись без болотных страховидлов и прочих ведьм с драконами — то есть мы имеем дело с явлением того же порядка, что и сказка про Кощея Бессмертного. Потому чистота жанра в этом случае сомнительна.

Попытка вторая оказалась более приближенной к сияющему идеалу — роман “Охранитель” от 2012 года: в средневековом графстве Артуа начинают происходить пугающие и отдающие самым чёрным колдовством события, расследовать которые отправляют опытного инквизитора. В этом случае, не имея сюжетных ограничений (канву “Беовульфа” нельзя было слишком радикально менять, иначе это получился бы никакой не “Беовульф”, а что-то “по мотивам”), можно было развернуться по полной — тут тебе и языческие легенды с христианской мифологией, “мистический менталитет” Средних веков, когда любой человек свято верил в волшебное и чудесное, и так далее. 

Снова не то! Получился густо замешанный на мистике детектив опять же “с элементами” саспенса, плюс события происходят не в нашей эпохе и не в нашей исторической и повседневной реальности. Готический роман, пусть и с нестандартным набором пугалок, которые человеку современному по большому счёту безразличны — ну кто сейчас испугается условную ведьму на помеле?! Вы ещё “Гензеля с Гретель” или людоеда из “Кота в сапогах” предложите!.. 

Словом, обе попытки косплеить “сферического в вакууме” Стивена Кинга оказались абсолютно недостаточными с точки зрения “классического саспенса”.

Вот здесь и возникает вопрос: а чего же всё-таки мы можем/должны бояться в первой трети XXI века? Какой конструкт применим к обсуждаемому жанру для того, чтобы произвести впечатление на читателя и не затеряться в безднах мистической фантастики, которая, согласимся, проходит по совершенно другому ведомству?.. 

Тут главное не свалиться в стандартную демагогию — мол, русскому человеку ничего не страшно, его не напугаешь ни финансовыми кризисами, ни ужасным коронавирусом, ни удорожанием бензина, а уж бандиты 90-х годов в малиновых пиджаках так и вообще персонажи анекдотов, но никак не страшных историй. 

Чушь и бред. Бытовых трудностей мы и впрямь не боимся; не ошибусь если скажу, что любой русский человек вне зависимости от социального статуса, — от олигарха Сечина до запойного механизатора Еремеича из костромской глубинки, — при необходимости способен развести костёр, наколоть дров и вскипятить котелок с водой. А вот напугать его чем-то посерьёзнее вполне можно — надо лишь грамотно использовать нужные инструменты.

Давайте для начала определимся с основными категориями страхов. 

  1. Страхи базовые, к которым прежде всего относятся болезнь и смерть, а также темнота и холод. То есть мы боимся беспомощности и боли (болезнь), смерти (подробных объяснений не требует), а также того, что унаследовано от далёких предков — холод угрожает потерей энергии, а в темноте может прятаться хищник. В последних двух случаях мы ничуть не отличается от палеолитических кроманьонцев.

     

  2. Страх невероятного и/или необъяснимого. Тут невероятно широкий спектр категорий страхов — от шаровой молнии до психиатрических заболеваний. Я не раз сталкивался с утверждением, что от умалишённых в буквальном смысле этого слова “фонит”, исходит от них нечто… как бы это сказать?.. Да, верно, нечто пугающее. Так что к невероятному и необъяснимому мы добавляем ещё и ненормальное, выбивающееся из привычных стандартов.

     

  3. Страх, основанный на отвращении или брезгливости. Согласимся, что нам неприятно видеть и обонять разъятый труп с копошащимися в нём опарышами.

     

  4. Страх перемен. Тоже весьма широкое поле для деятельности — выдерни современного человека из привычной среды обитания и помести в принципиально другие условия (психологические, климатические, географические, да какие угодно!), ничего хорошего с ним не произойдёт. Потому покидание “зоны комфорта” традиционно сопряжено со стрессом и страхом — это касается практически всех, от московской гламурной кисы, внезапно обнаружившей себя дояркой на Тамбовщине (вот где настоящий хоррор!), до потерявшегося в лесу ребенка.

     

  5. Страх чуждости, который тоже разделяется на много позиций. Люди признаются, что побаиваются среднеазиатских мигрантов — да, они чужие, и поэтому кажутся потенциально опасными. Или, например, чуждое сознание: на этом отлично сыграл тот же Кинг в “Кладбище домашних животных”, когда в воскрешенных индейским некрополем животных и людях появлялось что-то иное, некий жутковатый разум, явившийся “с той стороны”.  

Вот пять основных инструментов, бери да используй, компонуй в различных сочетаниях. Но тут есть существенное дополнение, на которое российские авторы практически никогда не обращают внимания. А именно — этнографическо-мифологический бэкграунд. 

Давайте-ка опять вспомним “самый страшный” роман Стивена Кинга — по общему признанию, как самого автора, так и читателей и критиков, это “Кладбище домашних животных” от 1989 года. Дадим слово самому Кингу:

...Эта книга вышла из тёмных закоулков моей души. Будь на то моя воля, я бы и сейчас не стал издавать “Кладбище домашних животных“. Мне она не нравится. Это ужасная вещь — не с точки зрения исполнения, просто она уводит на самый низ, в беспросветную тьму. Она словно говорит: „Ничто не поможет, и спасения нет“, — а ведь на самом деле я так не считаю.

Напомню, что основой фабулы романа является мрачненькая легенда североамериканских индейцев-алгонкинов о Вендиго, злом духе североамериканских лесов, в “зону ответственности” которого входит упомянутый выше холод — символ голодной зимы, которая могла закончиться для алгонкинов каннибализмом. Вендиго — это воплощение страхов человека неолита, страха холода и льда, голода, страха того, что сам можешь превратиться в объятого ненасытным голодом вендиго и начать пожирать своих соплеменников. Стоит напомнить, что индейские народы Северной Америки вынужденно покинули каменный век совсем недавно, с расширением европейской колонизации материка. С учётом местной специфики, неолитические монстры до сих пор остаются для них близкими, понятными и… 
И живыми. Действующими. 

Теперь вспомним, что отдельные народы нашего богоспасаемого Отечества недалеко ушли от алгонкинов. Это касается некоторых северных племён, финно-угорских народностей Урало-Поволжья, да и прибалтийские территории покинули каменный век лишь с началом тевтонского завоевания Ливонии и насильственного обращения в христианство. До сих пор у нас есть и язычество, и шаманизм, а последние известные сведения о человеческих жертвоприношениях относятся к середине XIX века, когда Пушкин уже давно написал свою “Пиковую даму”. (А ведь нельзя исключать и события неизвестные, не задокументированные и произошедшие позже!) 

Может быть, для кого-то это будет откровением, но Россиюшка — это не парк Зарядье, и не Бульварное кольцо с Невским проспектом — а, в том числе, и вот это самое, неолитическое нечто, прекрасно сохранившееся в не столь уже и отдалённых уголках великой и необъятной.

Только не надо ссылаться, к примеру, на наличие у таймырских кочевников-долганов раций, огнестрельного оружия и вертолетов. Материальная культура вовсе не показатель, у туземцев Папуа Новой Гвинеи тоже есть айфоны, что никак не отменяет ни тотемизма, ни ритуального каннибализма. Неолит — это вовсе не каменный топор на костяном топорище с плясками вокруг идолища поганого под шаманский бубен, а совокупность ментальности, мифологии, легенд и поведенческих схем, за тысячелетия практически не изменившихся. 

Спросите любого из нганасанских или долганских охотников и оленеводов, кочующих по северу Таймыра, что он думает о горах Бырранга, и вы получите такой набор саспенса, что “Кладбище домашних животных” покажется невинной детской сказочкой. “Там царство злых духов, камень и лёд, более ничего. Там гибель”. Легенды гласят, что за горами находится Страна Мертвых, или Шаманская Земля, а дословный перевод названия гор с нганасанского — “Барьер смерти”. Сюда уходят души умерших. Даже советский писатель сталинской эпохи Леонид Платов, чуждый суеверий коммунист и материалист, пишет в 1954 году: “… Какие же они мрачные, эти горы, — чёрные, угловатые, безмолвные! Ощущение тревоги, зловещей, неопределённой опасности исходит от них”. 

Вот оно! Тревога, зловещая неопределённая опасность — саспенс в чистом виде. Помните кинговское “Кладбище”? “Здесь земля прокисла”? И незачем списывать слова таймырских кочевников на предрассудки и суеверия — они живут там веками, если не тысячелетиями, и знают, о чём говорят, в соответствии с опытом многих поколений. Да и если горожанина и члена партии Платова это место так напугало, значит и впрямь там что-то такое есть… 

Это только один, взятый произвольно, пример. Горы Бырранга как классический архетип “плохого места” ничуть не лучше (а может и похуже!) кладбища индейцев-микмаков, с которого возвращаются мёртвые…

Сохранившаяся в России “неолитическая” мифология на пространствах от Карелии до Камчатки настолько обширна и малоизучена, что может послужить основой для отдельного направления в литературе ужасов — правда, никто этим материалом не пользуется. Современный автор ленив и неизобретателен, а издатель ещё хуже — акулы книжного рынка точно знают, “что будут покупать”: для девочковой литературы отлично сгодятся няшные вампирчики и фитнес-оборотни a la “Сумерки”, а мальчикам можно скормить разнообразных попаданцев, от которых, говоря откровенно, уже тошнит кровью… 

Увы, но вся нынешняя литературная “мистика” ограничена стандартизированным набором штампов. Фантазия авторов не идёт дальше лавкрафтианских мотивов с абстрактным “древним ужасом” и липкими щупальцами, персонажей низовой мифологии с русалками-лешими и Бабой Ягой, а в худшем случае с вызывающими зевоту и желание срочно пойти в кабак вампирами-оборотнями. 

Тоска зелёная. 

Тем временем хоррора и саспенса — нисколько не абстрактного, а вполне себе находящегося в шаговой доступности! — у нас хватит на несколько поколений писателей вперёд. Я не открою Америку, сказав, что всем известная карело-финская “Калевала” (в не облагороженном и не адаптированном фольклористом Элиасом Лённортом виде) — это в сущности такой набор самой лютой хтонической чернухи, с мозгами по стенке, массовым геноцидом и каннибализмом, что даже взрослым читать эти легенды на ночь не особо рекомендуется. Финно-угорская мифология в целом не отличается добротой и позитивом, но ведь чем дальше на север, — к холоду! — тем страшнее и страшнее. Любой мало-мальски талантливый автор, который не поленится послушать страшные байки в вотякских деревнях и литературно их обработать, потенциально может сорвать банк — тиражи, имя, славу. 

Пока же нам остаётся довольствоваться Стивеном Кингом и его американскими последователями. В США обсуждаемый жанр уважают и ценят не только потому, что людям нравится бояться, но и по другой причине: саспенс занимает немалую долю книжного, телевизионного и кинематографического рынка, а следовательно, приносит прибыль и даёт работу тысячам людей, занятых в этой индустрии. Достаточно сказать, что с 2015 по 2020 год только по произведениям Кинга было снято шесть сериалов, девять полнометражных фильмов, а ещё три картины и два сериала находятся в производстве. 

Показатель? Ещё какой показатель! Деньги? Огромные! 

Россия же пока остаётся в аутсайдерах “гонки ужасов”, при этом буквально сидя на богатейшем фольклорном и мифологическом материале. Протяни руку и возьми! 

Но, как кажется, никто не хочет этого делать — зачем, если можно сочинить сто двадцатый том о кавайном вампире, влюблённом в юную студентку кулинарного техникума?

Кто не хочет кормить наших монстров, будет кормить монстров Стивена Кинга.

Андрей Мартьянов

При копировании или перепечатке материалов активная индексируемая ссылка на сайт fitzroymag.com обязательна.

5 2 оценок
Оцените статью
Подписаться
Уведомление о
0 Комментариев
Inline Feedbacks
View all comments

Вам также может понравиться