Русский саспенс: запрос есть, а жанра нет

Зачем кормить монстров Стивена Кинга?
ValeRatio | Demiart

Стивен Кинг всегда, с самого его появления в изданиях на русском языке, был невероятно популярен сперва в СССР, а затем и в современной России. Но почему именно у Кинга в нашей стране были миллионные тиражи, а следовательно, и популярность у читателя? Что такого дает русскому человеку вполне чуждый по культуре, ментальности и мировоззрению писатель из чужой страны за океаном? 

Но давайте поставим вопрос иначе и взглянем на тему под другим углом: а если популярность Стивена Кинга обусловлена не только и не столько его уникальностью как писателя, сколько отсутствием в России собственных авторов, занимающихся условными “ужастиками”? Нет, не фантастикой или детективами с отдельными элементами саспенса-хоррора, а именно целевым направлением литературы ужасов. Будем честны, таких писателей в России сейчас нет вообще — или же о них никто не знает.

Давайте откроем Google и введём запрос “русские писатели ужасов”. Первая же ссылка ведет нас на соответствующую статью в Википедии, где стандартно упоминаются Н.В. Гоголь с “Диканькой” и “Утопленницей” и Пушкин с “Пиковой дамой” — причём в последнем случае мы наблюдаем прямо-таки классический хоррор в виде столкновения человека с мистическими/тёмными силами, ведущими героя к неминуемой погибели. Сознавал Пушкин, что пишет именно страшок? Безусловно, поскольку в аналогичном жанре тогда работали Эрнст Гофман и Шарль Нодье, с мистическими произведениями которых Александр Сергеевич был хорошо знаком… 

Смотрим дальше. Серебряный век, символисты с мистическими и эзотерическими мотивами, потом в ужастики почему-то записывают “Мастера и Маргариту” Булгакова, затем следуют прочно забытые сейчас имена Абрама Терца и Юрия Мамлеева и, наконец, следует переход к современности с указанием, что “отношение к жанру” имеют отдельные произведения В. Пелевина, С. Лукьяненко и В. Сорокина. Плюс перечисляются серии крупных издательств вроде “Русского хоррора” с именами нескольких авторов и названиями романов, канувших в Лету практически сразу по выходу из типографии.

На этом, собственно, всё. “Русского Стивена Кинга” у нас нет, а отдельные книги, подходящие под определение жанра как “набор художественных приёмов, используемых для погружения читателя в продолжительное тревожное состояние”, массовым потребителем не запоминаются, литературных премий не получают и отметаются нашей творческой интеллигенцией как “бульварное чтиво” для плебеев. 

Здесь надо обязательно заметить на полях, что и отечественная фантастика никогда не получит “Большую книгу”, “Триумф” или “Русского Букера”. Этот жанр в среде “больших писателей” и литературных критиков не менее презираем, и потому у них своя тусовка, а у фантастов — своя, у них свои премии и награды, а у фантастов свои — эти два литературных мира практически не пересекаются, а если кто-то из ведущих критиков и обратит внимание на фантастику, то лишь ради того, чтобы в очередной раз обругать “низкий жанр для чтения в электричке”.

Впрочем, не будем отвлекаться.
Ваш покорнейший слуга, за последние четверть века написавший что-то около четырёх десятков художественных романов (нарочно не считал, да и лень) в самых разных жанрах от fantasy и “космической оперы” до альтернативной истории и беллетризации старинных легенд, несколько раз целенаправленно брался за хоррор/саспенс — просто посмотреть, что получится. Двенадцать лет назад, в 2008 году, я беллетризировал (то есть “перевел с русского на русский”) англосаксонскую героическую сагу “Беовульф” VIII века. Тут уж хочешь не хочешь, а пришлось соответствовать всем законам жанра, поскольку в исходном “Беовульфе” присутствовали чудища-страшилища, волшебство, коварные злодеи и прочие непременные атрибуты эпоса. 

Но! “Беовульф” — это именно что героическая сага, в которой не обойтись без болотных страховидлов и прочих ведьм с драконами — то есть мы имеем дело с явлением того же порядка, что и сказка про Кощея Бессмертного. Потому чистота жанра в этом случае сомнительна.

Попытка вторая оказалась более приближенной к сияющему идеалу — роман “Охранитель” от 2012 года: в средневековом графстве Артуа начинают происходить пугающие и отдающие самым чёрным колдовством события, расследовать которые отправляют опытного инквизитора. В этом случае, не имея сюжетных ограничений (канву “Беовульфа” нельзя было слишком радикально менять, иначе это получился бы никакой не “Беовульф”, а что-то “по мотивам”), можно было развернуться по полной — тут тебе и языческие легенды с христианской мифологией, “мистический менталитет” Средних веков, когда любой человек свято верил в волшебное и чудесное, и так далее. 

Снова не то! Получился густо замешанный на мистике детектив опять же “с элементами” саспенса, плюс события происходят не в нашей эпохе и не в нашей исторической и повседневной реальности. Готический роман, пусть и с нестандартным набором пугалок, которые человеку современному по большому счёту безразличны — ну кто сейчас испугается условную ведьму на помеле?! Вы ещё “Гензеля с Гретель” или людоеда из “Кота в сапогах” предложите!.. 

Словом, обе попытки косплеить “сферического в вакууме” Стивена Кинга оказались абсолютно недостаточными с точки зрения “классического саспенса”.

Вот здесь и возникает вопрос: а чего же всё-таки мы можем/должны бояться в первой трети XXI века? Какой конструкт применим к обсуждаемому жанру для того, чтобы произвести впечатление на читателя и не затеряться в безднах мистической фантастики, которая, согласимся, проходит по совершенно другому ведомству?.. 

Тут главное не свалиться в стандартную демагогию — мол, русскому человеку ничего не страшно, его не напугаешь ни финансовыми кризисами, ни ужасным коронавирусом, ни удорожанием бензина, а уж бандиты 90-х годов в малиновых пиджаках так и вообще персонажи анекдотов, но никак не страшных историй. 

Чушь и бред. Бытовых трудностей мы и впрямь не боимся; не ошибусь если скажу, что любой русский человек вне зависимости от социального статуса, — от олигарха Сечина до запойного механизатора Еремеича из костромской глубинки, — при необходимости способен развести костёр, наколоть дров и вскипятить котелок с водой. А вот напугать его чем-то посерьёзнее вполне можно — надо лишь грамотно использовать нужные инструменты.

Давайте для начала определимся с основными категориями страхов. 

  1. Страхи базовые, к которым прежде всего относятся болезнь и смерть, а также темнота и холод. То есть мы боимся беспомощности и боли (болезнь), смерти (подробных объяснений не требует), а также того, что унаследовано от далёких предков — холод угрожает потерей энергии, а в темноте может прятаться хищник. В последних двух случаях мы ничуть не отличается от палеолитических кроманьонцев.

     

  2. Страх невероятного и/или необъяснимого. Тут невероятно широкий спектр категорий страхов — от шаровой молнии до психиатрических заболеваний. Я не раз сталкивался с утверждением, что от умалишённых в буквальном смысле этого слова “фонит”, исходит от них нечто… как бы это сказать?.. Да, верно, нечто пугающее. Так что к невероятному и необъяснимому мы добавляем ещё и ненормальное, выбивающееся из привычных стандартов.

     

  3. Страх, основанный на отвращении или брезгливости. Согласимся, что нам неприятно видеть и обонять разъятый труп с копошащимися в нём опарышами.

     

  4. Страх перемен. Тоже весьма широкое поле для деятельности — выдерни современного человека из привычной среды обитания и помести в принципиально другие условия (психологические, климатические, географические, да какие угодно!), ничего хорошего с ним не произойдёт. Потому покидание “зоны комфорта” традиционно сопряжено со стрессом и страхом — это касается практически всех, от московской гламурной кисы, внезапно обнаружившей себя дояркой на Тамбовщине (вот где настоящий хоррор!), до потерявшегося в лесу ребенка.

     

  5. Страх чуждости, который тоже разделяется на много позиций. Люди признаются, что побаиваются среднеазиатских мигрантов — да, они чужие, и поэтому кажутся потенциально опасными. Или, например, чуждое сознание: на этом отлично сыграл тот же Кинг в “Кладбище домашних животных”, когда в воскрешенных индейским некрополем животных и людях появлялось что-то иное, некий жутковатый разум, явившийся “с той стороны”.  

Вот пять основных инструментов, бери да используй, компонуй в различных сочетаниях. Но тут есть существенное дополнение, на которое российские авторы практически никогда не обращают внимания. А именно — этнографическо-мифологический бэкграунд. 

Давайте-ка опять вспомним “самый страшный” роман Стивена Кинга — по общему признанию, как самого автора, так и читателей и критиков, это “Кладбище домашних животных” от 1989 года. Дадим слово самому Кингу:

...Эта книга вышла из тёмных закоулков моей души. Будь на то моя воля, я бы и сейчас не стал издавать “Кладбище домашних животных“. Мне она не нравится. Это ужасная вещь — не с точки зрения исполнения, просто она уводит на самый низ, в беспросветную тьму. Она словно говорит: „Ничто не поможет, и спасения нет“, — а ведь на самом деле я так не считаю.

Напомню, что основой фабулы романа является мрачненькая легенда североамериканских индейцев-алгонкинов о Вендиго, злом духе североамериканских лесов, в “зону ответственности” которого входит упомянутый выше холод — символ голодной зимы, которая могла закончиться для алгонкинов каннибализмом. Вендиго — это воплощение страхов человека неолита, страха холода и льда, голода, страха того, что сам можешь превратиться в объятого ненасытным голодом вендиго и начать пожирать своих соплеменников. Стоит напомнить, что индейские народы Северной Америки вынужденно покинули каменный век совсем недавно, с расширением европейской колонизации материка. С учётом местной специфики, неолитические монстры до сих пор остаются для них близкими, понятными и… 
И живыми. Действующими. 

Теперь вспомним, что отдельные народы нашего богоспасаемого Отечества недалеко ушли от алгонкинов. Это касается некоторых северных племён, финно-угорских народностей Урало-Поволжья, да и прибалтийские территории покинули каменный век лишь с началом тевтонского завоевания Ливонии и насильственного обращения в христианство. До сих пор у нас есть и язычество, и шаманизм, а последние известные сведения о человеческих жертвоприношениях относятся к середине XIX века, когда Пушкин уже давно написал свою “Пиковую даму”. (А ведь нельзя исключать и события неизвестные, не задокументированные и произошедшие позже!) 

Может быть, для кого-то это будет откровением, но Россиюшка — это не парк Зарядье, и не Бульварное кольцо с Невским проспектом — а, в том числе, и вот это самое, неолитическое нечто, прекрасно сохранившееся в не столь уже и отдалённых уголках великой и необъятной.

Только не надо ссылаться, к примеру, на наличие у таймырских кочевников-долганов раций, огнестрельного оружия и вертолетов. Материальная культура вовсе не показатель, у туземцев Папуа Новой Гвинеи тоже есть айфоны, что никак не отменяет ни тотемизма, ни ритуального каннибализма. Неолит — это вовсе не каменный топор на костяном топорище с плясками вокруг идолища поганого под шаманский бубен, а совокупность ментальности, мифологии, легенд и поведенческих схем, за тысячелетия практически не изменившихся. 

Спросите любого из нганасанских или долганских охотников и оленеводов, кочующих по северу Таймыра, что он думает о горах Бырранга, и вы получите такой набор саспенса, что “Кладбище домашних животных” покажется невинной детской сказочкой. “Там царство злых духов, камень и лёд, более ничего. Там гибель”. Легенды гласят, что за горами находится Страна Мертвых, или Шаманская Земля, а дословный перевод названия гор с нганасанского — “Барьер смерти”. Сюда уходят души умерших. Даже советский писатель сталинской эпохи Леонид Платов, чуждый суеверий коммунист и материалист, пишет в 1954 году: “… Какие же они мрачные, эти горы, — чёрные, угловатые, безмолвные! Ощущение тревоги, зловещей, неопределённой опасности исходит от них”. 

Вот оно! Тревога, зловещая неопределённая опасность — саспенс в чистом виде. Помните кинговское “Кладбище”? “Здесь земля прокисла”? И незачем списывать слова таймырских кочевников на предрассудки и суеверия — они живут там веками, если не тысячелетиями, и знают, о чём говорят, в соответствии с опытом многих поколений. Да и если горожанина и члена партии Платова это место так напугало, значит и впрямь там что-то такое есть… 

Это только один, взятый произвольно, пример. Горы Бырранга как классический архетип “плохого места” ничуть не лучше (а может и похуже!) кладбища индейцев-микмаков, с которого возвращаются мёртвые…

Сохранившаяся в России “неолитическая” мифология на пространствах от Карелии до Камчатки настолько обширна и малоизучена, что может послужить основой для отдельного направления в литературе ужасов — правда, никто этим материалом не пользуется. Современный автор ленив и неизобретателен, а издатель ещё хуже — акулы книжного рынка точно знают, “что будут покупать”: для девочковой литературы отлично сгодятся няшные вампирчики и фитнес-оборотни a la “Сумерки”, а мальчикам можно скормить разнообразных попаданцев, от которых, говоря откровенно, уже тошнит кровью… 

Увы, но вся нынешняя литературная “мистика” ограничена стандартизированным набором штампов. Фантазия авторов не идёт дальше лавкрафтианских мотивов с абстрактным “древним ужасом” и липкими щупальцами, персонажей низовой мифологии с русалками-лешими и Бабой Ягой, а в худшем случае с вызывающими зевоту и желание срочно пойти в кабак вампирами-оборотнями. 

Тоска зелёная. 

Тем временем хоррора и саспенса — нисколько не абстрактного, а вполне себе находящегося в шаговой доступности! — у нас хватит на несколько поколений писателей вперёд. Я не открою Америку, сказав, что всем известная карело-финская “Калевала” (в не облагороженном и не адаптированном фольклористом Элиасом Лённортом виде) — это в сущности такой набор самой лютой хтонической чернухи, с мозгами по стенке, массовым геноцидом и каннибализмом, что даже взрослым читать эти легенды на ночь не особо рекомендуется. Финно-угорская мифология в целом не отличается добротой и позитивом, но ведь чем дальше на север, — к холоду! — тем страшнее и страшнее. Любой мало-мальски талантливый автор, который не поленится послушать страшные байки в вотякских деревнях и литературно их обработать, потенциально может сорвать банк — тиражи, имя, славу. 

Пока же нам остаётся довольствоваться Стивеном Кингом и его американскими последователями. В США обсуждаемый жанр уважают и ценят не только потому, что людям нравится бояться, но и по другой причине: саспенс занимает немалую долю книжного, телевизионного и кинематографического рынка, а следовательно, приносит прибыль и даёт работу тысячам людей, занятых в этой индустрии. Достаточно сказать, что с 2015 по 2020 год только по произведениям Кинга было снято шесть сериалов, девять полнометражных фильмов, а ещё три картины и два сериала находятся в производстве. 

Показатель? Ещё какой показатель! Деньги? Огромные! 

Россия же пока остаётся в аутсайдерах “гонки ужасов”, при этом буквально сидя на богатейшем фольклорном и мифологическом материале. Протяни руку и возьми! 

Но, как кажется, никто не хочет этого делать — зачем, если можно сочинить сто двадцатый том о кавайном вампире, влюблённом в юную студентку кулинарного техникума?

Кто не хочет кормить наших монстров, будет кормить монстров Стивена Кинга.

Андрей Мартьянов

Понравилась статья?
Поделитесь с друзьями.

Share on facebook
Share on twitter
Share on vk
Share on odnoklassniki
Share on telegram
Share on whatsapp
Share on skype

При копировании или перепечатке материалов активная индексируемая ссылка на сайт fitzroymag.com обязательна.

Вам также может понравиться

5 2 голосов
Оцените статью
Подписаться
Уведомить о
0 Комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии