Паруса Николая Гумилёва

К столетию со дня гибели великого поэта
Николай Гумилев
Коллаж от Александра Воронина | Fitzroy Magazine

Сто лет назад, на рассвете 26 августа где-то под Петроградом был расстрелян великий русский поэт Николай Гумилёв.

Об этом чёрном дне русской истории очень точно сказал большой знаток Серебряного века, автор лучшей на сегодняшний день биографии Гумилёва, к сожалению, тоже рано умерший — Юрий Владимирович Зобнин:

Три таинственных кошмара преследуют духовное бытие любого причастника русской культуры, любого „русскоязычного“, независимо от состава его биологических генов. Они влекут и мучают его, как мучила и влекла Эдипа загадка Сфинкса, которую зачем-то — пусть даже и ценой жизни! — нужно, необходимо разгадать.
Человек, распростёртый в луже крови на девственно-белом снегу, в тридцатиградусный мороз.
Бумажный фунтик с вишнями, зажатый в мёртвой руке.
И — эхо от выстрелов в душную и сырую августовскую ночь
”.

Пушкин, Лермонтов, Гумилёв.

Три великих поэта, убитых в расцвете своих творческих сил, три гения, истинное значение которых стало ясно только после их смерти.

“Темен жребий русского поэта”, — написал однажды Максимилиан Волошин, чьё имя ещё будет фигурировать в нашем рассказе. В 1909 г. Волошин, вызванный на дуэль Гумилёвым, видимо, почувствовал, что может стать орудием этого “тёмного жребия” и дважды сымитировал осечку (в руках у секунданта, Алексея Толстого, пистолет отлично выстрелил — в снег). Так Волошин не стал новым Дантесом или Мартыновым, уступив эту сомнительную “славу” красноармейцам, расстрелявшим Гумилёва на расстрельном полигоне в Бернгардовке.

История всё расставила по своим местам. Те, кто убил Гумилёва, кто впоследствии пытался вычеркнуть его имя из истории России — утонули в тёмных водах Леты. Если мы сейчас и вспоминаем их имена, то так, как вспоминают вымерших отвратительных чудовищ мезозоя. А Гумилёв — как и Пушкин, как и Лермонтов — вот он, с нами, живой. Пока существует русская культура, русская поэзия — живы и они.

Но Пушкина, Лермонтова, Гумилёва объединяет не только “тёмный жребий”.

Эти трое, больше, чем кто-либо другой в пантеоне русской поэзии, были очарованы морем, морской стихией. И писали о море удивительные, зачаровывающие строки.

Пушкин:

Волнуйся подо мной, угрюмый океан.
Лети, корабль, неси меня к пределам дальным
По грозной прихоти обманчивых морей…”

***

 Прощай же, море! Не забуду
Твоей торжественной красы
И долго, долго слышать буду
Твой гул в вечерние часы.
В леса, в пустыни молчаливы
Перенесу, тобою полн,
Твои скалы, твои заливы,
И блеск, и тень, и говор волн.

 

Лермонтов:

Белеет парус одинокой
В тумане моря голубом!..
Что ищет он в стране далёкой?
Что кинул он в краю родном?..

***

По синим волнам океана,
Лишь звёзды блеснут в небесах
Корабль одинокий несётся,
Несётся на всех парусах…

Но даже на этом блистательном фоне Гумилёв выделяется. Сын корабельного врача, племянник контр-адмирала Львова, он с детства рос в атмосфере морской романтики. Точнее, то, что для его отца и дяди было суровой, трудной профессией, службой, для мальчика Коли было неиссякаемым источником фантазий и вдохновения. Совсем не случайно в седьмом классе гимназии Гумилёв уговорил своего однокашника расписать стены в своей комнате под “морское дно” — там были кораллы, скалы с таинственными пещерами, рыбы, спруты и — в образе морской царевны — Анна Горенко (Ахматова), будущая жена Гумилева.

Через два года он приедет к Горенко в Севастополь — и там между ними произойдёт ссора, едва не перечеркнувшая не только их отношения, но и жизнь самого Гумилёва (после неё он несколько раз был на грани самоубийства). Гумилёв садится на пароход, идущий в Константинополь — и это становится первым его морским путешествием. Он проводит неделю в Константинополе, потом, всё ещё под влиянием эмоций, берёт билет на пароход в Каир. Из Каира — на последние деньги — плывёт в Марсель (Гумилёв в это время учился в Сорбонне, на морское путешествие ушли все сбережения, отложенные на учёбу). Из Марселя, уже без денег, на угольном пароходе, с бродягами и пилигримами — в Нормандию…

По следам этого путешествия он пишет “Синдбада-Морехода”:

Следом за Синдбадом-Мореходом
В чуждых странах я сбирал червонцы
И блуждал по незнакомым водам,
Где, дробясь, пылали блики солнца.

И куда более зрелое, яркое стихотворение “Помпей у пиратов”:

…И над морем седым и пустынным,
Приподнявшись лениво на локте,
Посыпает толченым рубином
Розоватые, длинные ногти.

Любовные драмы в жизни Николая Гумилёва всегда излечивались морем. Летом 1909 он приехал в Крым, на коктебельскую дачу Максимилиана Волошина — тогда они были ещё в дружеских отношениях. Приехал не один, а со своей тогдашней подругой Елизаветой Дмитриевой, которая, как выяснилось уже в Коктебеле, была влюблена в Волошина.

Гумилев с иронией встретил любовную неудачу: в продолжении недели он занимался ловлей тарантулов. Его карманы были набиты пауками, посаженными в спичечные коробки. Он устраивал бои тарантулов. К нему было страшно подойти. Затем он заперся у себя в чердачной комнате дачи и написал замечательную, столь прославленную впоследствии поэму “Капитаны”. После этого он выпустил пауков и уехал”, — вспоминал друживший с Гумилёвым Алексей Толстой.

“Капитаны” — едва ли не лучшее, что было написано в русской (а возможно, и в мировой поэзии) о море и парусах…

 На полярных морях и на южных,
По изгибам зеленых зыбей,
Меж базальтовых скал и жемчужных
Шелестят паруса кораблей.

Быстрокрылых ведут капитаны,
Открыватели новых земель,
Для кого не страшны ураганы,
Кто изведал мальстремы и мель,

 Чья не пылью затерянных хартий, —
Солью моря пропитана грудь,
Кто иглой на разорванной карте
Отмечает свой дерзостный путь

И, взойдя на трепещущий мостик,
Вспоминает покинутый порт,
Отряхая ударами трости
Клочья пены с высоких ботфорт,

Или, бунт на борту обнаружив,
Из-за пояса рвет пистолет,
Так что сыпется золото с кружев,
С розоватых брабантских манжет…

О, эти розоватые брабантские манжеты! Как только не изгалялась рапповская и лефовская критика, обвиняя “ницшеанца и певца колониализма” Гумилева в “типичном для поэта презрении к демократизму”. “Сильная личность, сверхчеловек, решительно расправляющийся со всякими бунтовщиками и “дикарями”, держащий своих подчинённых в твёрдых руках, — вот его герой!” — восклицал один из таких критиков. Пока ещё можно было вспоминать само имя расстрелянного поэта…

Потом — и очень быстро — стало нельзя. Но каким-то чудом капитаны и паруса Гумилёва, подобно миражам на горизонте, поднимались со страниц книг вполне добропорядочных советских писателей…

В “Оптимистической трагедии” Вс. Вишневского комиссар (!) прямо цитирует “Капитанов” (“Очень любопытно, что вы наизусть знаете Гумилёва”, — замечает другой персонаж). Один из ранних рассказов братьев Стругацких назван строчкой из второй части поэмы “Капитаны” — “Первые люди на первом плоту”. В романе Ивана Ефремова “Час Быка” цитируется поэма “Открытие Америки”:

Двадцать дней как плыли каравеллы,
Встречных волн проламывая грудь;
Двадцать дней как компасные стрелы
Вместо карт указывали путь…

Роман, правда, тоже вскоре запретили, но совсем по другим причинам…

Серебром холодной зари
Озаряется небосвод,
Меж Стамбулом и Скутари
Пробирается пароход.
Как дельфины, пляшут ладьи,
И так радостно солоны
Молодые губы твои
От соленой свежей волны.
Вот, как рыжая грива льва,
Поднялись три большие скалы —
Это Принцевы острова
Выступают из синей мглы.
В море просветы янтаря
И кровавых кораллов лес,
Иль то розовая заря
Утонула, сойдя с небес?…

Эти строки — из стихотворения “Сентиментальное путешествие”, написанного Гумилёвым в феврале 1920 г. В Петрограде — холод, голод и разруха. А поэт, сидя в холодной квартире на “пустынной Преображенской”, где “снег крутился и ветер выл”, пишет о прозрачных и тёплых морях и о путешествии с возлюбленной в Порт-Саид.

За два месяца до гибели, в июне 1921 г., Гумилёв по приглашению адъютанта командующего Черноморским флотом контр-адмирала Немитца едет на адмиральском поезде в Крым. Там, в Крыму, он совершает ещё одно морское путешествие — на канонерской лодке от Севастополя до Феодосии. Командир отряда канонерских лодок С.А. Колбасьев оказался большим почитателем таланта Гумилёва:

Лейтенант, водивший канонерки
Под огнем неприятельских батарей,
Целую ночь над южным морем
Читал мне на память мои стихи.

 Это была последняя встреча Гумилёва с морем, в стихию которого он был влюблён всю жизнь. Потом были только опустевший летний Петербург, камера в тюрьме на Гороховой и расстрельный полигон среди чахлого берёзового леса…

Но каждый раз, когда мы вглядываемся в бескрайнюю морскую даль, когда смотрим на неустанно накатывающие на берег волны и перечёркивающие горизонт белые треугольники парусов — мы смотрим его глазами.

Кирилл Бенедиктов

Понравилась статья?
Поделитесь с друзьями.

Share on facebook
Share on twitter
Share on vk
Share on odnoklassniki
Share on telegram
Share on whatsapp
Share on skype

При копировании или перепечатке материалов активная индексируемая ссылка на сайт fitzroymag.com обязательна.

5 9 голосов
Оцените статью
Подписаться
Уведомить о
3 Комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии