О романе Леонида Юзефовича “Филэллин”

Способ обживания истории
Обработка от Александра Воронина | Fitzroy Magazine

Юзефович Л.А. “Филэллин. Роман в дневниках, письмах и мысленных разговорах героев с отсутствующими собеседниками”. — М.: Изд-во АСТ: Редакция Елены Шурбиной, 2021. — 380 с.

“Филэллин” захватывает сразу — с первых страниц. Точнее, впрочем, сказать — захватил меня, поскольку одновременно оказался и не соответствующим моим ожиданиям — и вместе с тем именно тем, к чему я пристрастен. Здесь следует объясниться: ждал я чего-то в духе более или менее отсылающего к двум большим романам Юзефовича, к “Самодержцу пустыни” и “Зимней дороге” — и это внушало некие опасения, побуждало беспокоиться за то, каким выйдет новый роман — поскольку устройство тех двух романов, их интонация и дыхание, представлялись несовместимыми с 1820-ми. В этом плане несходство с названными романами — изначально, по самой структуре текста, представляющегося “документальным монтажом”, вне единого рассказчика, вне обрамляющего общего текста — сразу же переживалось и как обещание литературного приключения, игры с формой “монтажа”, и как ответ на беспокойство — поскольку сложно придумать нечто более созвучное александровской эпохе, чем коллекцию писем, дневников и мемуаров.

И это выглядело одновременно даже не усилением, а обнажением сути авторского взгляда на прошлое — совокупность множества голосов, множества перспектив, из каждой из которых открывается свой собственный взгляд, для разных действующих лиц — своя собственная правда и своё лукавство, свой способ видеть и жить.

И если в документальном тексте есть ограничение — недостаточность голосов, например, или несимметричность написанного, сказанного — отрывочность, то, что приходится восстанавливать, реконструировать, домысливать — и тем самым возникает необходимость авторского голоса как истолковывающего, делающего слышимым эту самую множественность голосов (по аналогии со звукорежиссёром — усиливая одни, приглушая другие, выстраивая баланс звучания), то освободившись от скованности документом автор получает возможность создать текст, в котором каждый будет говорить сам за себя. Ведь вымышленные персонажи, в отличие от реальных лиц, оставляют именно те документы, пишут или говорят наедине с собой именно то, что способно прояснить их сущность и роль, представить их читателю ровно в той мере, в какой это необходимо для рассказываемой истории.

Впечатление от первой сотни страниц “Филэллина” объясняет вторую часть первоначальной реакции — поскольку рифмуется с собственным пристрастием к старым письмам и разнообразным мемуарам. Это впечатление именно игры — и удовольствия, которое получает пишущий и разделить которое он приглашает читателя. Удовольствия от смены стилей, манер речи — официальных бумаг, писем, написанных своеобразным языком — провинциальным, которого коснулись и отзвуки масонства, и погружение в “глубокое”, и сентиментализм — и дневника камер-секретаря императора, изящного и стремящегося не только быть наблюдательным, но и производить такое впечатление. И особого удовольствия от дневника француза, филэллина — звучащего французской прозой 1820–30-х в русских переводах уже XX века — тут перед нами стилистическая игра, строящаяся на том, как звучат русский Стендаль и русский Мериме и что безошибочно опознаётся как “французскость”, с соответствующей временной дистанцией — игра перевода, обращающегося с первоисточником уже во многом как с “памятником литературы”.

Эта игра — сложно выстроенная, с дюжиной голосов из разных мест, от уральских заводов и Пермского острога до Навплиона — вначале кажется вполне самодостаточной и отсылающей к историческим романам в исходном, вальтер-скоттовском смысле. Где есть главный персонаж, один или несколько — довольно невыразительный, “хороший парень”, не более того, есть несколько ярких персонажей второго плана — обычно некто с курьёзными чертами, какой-то странностью, манией, одновременно и забавной и трогательной и т.д. И главный герой идёт по миру с широко открытыми глазами — недоумевая, удивляясь или, напротив, даже умудряясь не удивиться — и через него описывается большая история: открытие человеческого измерения для современников и было главным чудом, сотворённым Вальтером Скоттом. В “Филэллине” довольно долго кажется, что так и будет развиваться действие — Александр I, увиденный глазами секретаря, глазами отставного штабс-капитана Григория Мосцепанова, грека-врача Константина Костандиса. Или Ибрагим-паша, приёмный сын Мухаммеда-Али, правителя Египта, или греческая война за независимость — которая на множестве страниц всё идёт где-то в отдалении от всех персонажей, её обсуждающих, на неё стремящихся.

И роман долгое время кажется историческим романом уже в гораздо более простом смысле — последней трети XIX века, смысле, дожившем до наших дней, когда главным становится определение “исторический”, а не слово “роман”, когда эти многочисленные тексты уже не определяют судьбы романного жанра, расположившись на его периферии и оказываясь простым обрамлением исторической фактуры в беллетристическую форму — любопытным или забавным повествованием о Египте и Персии, о временах Людовика XIV или Ивана Грозного. Правда, “Филэллин”, в отличие от основной массы такого рода текстов, выглядит романом умным, с живыми образами, многочисленными наблюдениями и готовой россыпью афоризмов, от “французских” до парадоксов отставника-офицера.

Портрет Александра I | Художник: Томас Лоуренс

Но чем ближе к концу, тем большую мощь и глубину обретает история — переставая притворяться “историческим романом” что в первом, что во втором смысле. Она становится именно романом — “эпосом нового времени”, мифом в сопряжении с историей, теперь уже как осознанием помещения себя в событийном и уникальном.

В итоге роман оказывается сложным повествованием о людях, живущих на фоне “большой истории” и во многом — живущих ею, а точнее — её образами. Как француз Фабье, отправляющийся воевать в Грецию — придумав её, поместив в будущее — и в этом будущем находящий оправдание, способ принимать греков такими, как они есть, не разочаровываясь, потому что они — только ростки будущего, того, которое не удалось в Испании, которое непонятно, когда ждать и ждать ли вообще — во Франции. Или Мосцепанов, влюбившийся в Афины, в Акрополь со старой гравюры — переснятой с другой, а та, в свою очередь, с третьей. Для Мосцепанова Афины — не мечта о будущем, как у Фабье, а что-то легендарное, сказочное — что ничуть не мешает ему видеть мир и людей такими, как они есть, но это понимание ничего не меняет в его отношении к ним — провинциальный офицер в роли “очарованного странника”.

“Филэллин” оборачивается и повествованием о тех, кто живёт вне истории или на её краю, где Мосцепанов — фигура между мирами, видящий историю как миф, и миф проживая исторически. Он — своеобразный романный двойник императора Александра, находящий свою близость с ним в больной ноге и сапоге, непарном второму. Если Александр находится уже по ту сторону живых людей, на всё взирая отрешённо, не способный занять ничью сторону, поскольку видит и ту, и другую правду — и греков, страдающих от турок, и турок, вырезаемых греками, не способный принять, что одни жертвы важны, а другие — не имеют значения, не замечаются, остаются не существующими для сознания — то Мосцепанов переживает три смерти, трижды сочтён умершим — впервые умирая после того, как встречается со своим идущим к близкой смерти двойником. Чтобы в конце романа, десять лет спустя после основного повествования — встретить секретаря Александра I в Афинах всё тем же, не имеющим возраста, не считая того, что по паспорту и консисторским записям, где он давно отмечен умершим.

Люди, живущие в истории — в ней и продолжают жить, как Фабье, который всё претворяет в опыт переживаний и время, идущее через жизнь — свою любовную историю, свою влюблённость в “свободу”, которая должна где-то когда-то осуществиться, и остаётся лишь найти людей, имеющих шанс её осуществить. В итоге в истории он и остаётся: июльская революция, Луи-Филипп, пэрство, статья в энциклопедии… Иные замирают между мирами — как Еловский, камер-секретарь Александра I, живущий его отражённым светом — и после смерти государя лишь продолжающий доживать мысли и чувства, которые получил когда-то.

И есть те, кто вне истории — смотрящие на неё извне или попросту не видящие её, а видящие лишь других — лицом к лицу.

И получается великая книга. О жизни, о смерти, о любви — и о каменистой земле, на которой живут люди, где растёт лишь олива и где делают вино, оставляющее на зубах смолу. Об истории — где одно сцеплено с другим причинно-следственными связями, где важно, что следует за чем и почему — и о мифе, связывающим всё, сплетаясь кольцом — и где события жизни одного персонажа находят смысл в рассказе другого.

Получается роман — в нововременном европейском смысле, как способе обживания истории. Способе понимания “человеческого” — того самого, вроде бы универсального: жизни, смерти, любви — в обстоятельствах “исторического”, отчего те самые простые истории не только возможно, но и необходимо рассказывать вновь и вновь.

Андрей Тесля

Понравилась статья?
Поделитесь с друзьями.

Share on facebook
Share on twitter
Share on vk
Share on odnoklassniki
Share on telegram
Share on whatsapp
Share on skype

При копировании или перепечатке материалов активная индексируемая ссылка на сайт fitzroymag.com обязательна.

Вам также может понравиться

4.2 6 голосов
Оцените статью
Подписаться
Уведомить о
1 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии