Снежные твари

Повесть Василия Мидянина. Часть первая
Коллаж от Алисы Курганской

Часть 1 | Часть 2 | Часть 3 |

Когда среди зимы, ближе к Новому году, случается резкое потепление, вдоль шоссе дует непрекращающийся ветер, несущий запах талого снега, тротуары покрываются коричневой слякотью, а огромные сосульки время от времени срываются с крыш и убивают случайных прохожих, я внезапно начинаю испытывать неясное, но с каждым днём растущее беспокойство, потому что стремительно приближается Ночь снежных фигур.

Как следует из названия, подобная ночь бывает только зимой. Зимой вообще думается по-другому. Например, приходит острая жажда одиночества. Внезапно открывается пристрастие к очень горячим ваннам. Появляется дурная привычка подолгу жевать пустую цитрусовую цедру. Постоянно снится кровь — она непрерывно сочится снизу вверх по каким-то заржавленным железным конструкциям и цепям, как в фильме “Видок”. По телевизору показывают ненужное. Тоска кромешная.

Я бездумно щёлкаю пультом. Телевизор я держу, чтобы смотреть злые новости, злые мультфильмы типа “Рена и Стимпи” или “Видений Франка”, злую порнуху в духе снаффа и злое кино: ранний Питер Джексон, Джордж Ромеро, Луис Бунюэль, Сергей Эйзенштейн, Питер Гринуэй. В остальное время, особенно зимой, по телевизору показывают ненужное.

Классиков кинематографа и игровой индустрии в данный момент я переваривать не в состоянии, однако для того, чтобы, изнывая от нестерпимого желания, скоротать пару часов перед наступлением Ночи снежных фигур, я смиренно готов делать самые чудовищные глупости вплоть до просмотра хитов последнего “Евровидения” или чтения Дарьи Донцовой. Впрочем, бессмысленное разгуливание по каналам несколько раз давало волшебные результаты: однажды я наткнулся на “Тайные приключения Тома Тамба”, в другой раз это оказалось волшебное аудиовизуальное представление группы “The Residents”, в третий раз мне попалась великолепная, отснятая со всех возможных точек и ракурсов видеостенограмма грандиозных терактов 11 сентября 2001 года в Нью-Йорке — кажется, показанная к очередной годовщине события. Разумеется, всё это я потом скачал и в дальнейшем показывал себе в любое время, а не тогда, когда разрешили телевизионные боссы. Но в первый раз это всегда очень попадало в настроение, и может быть, так случится и на сей раз.

Итак…

Щёлк! Мультяшная Глюкоза с экрана экспрессивно поясняет своему молодому человеку, что она его ненавидит.

Щёлк! Терминатор, состоящий из жидкого металла, пытается выколупнуть Сару и Джона Конноров из лифта психиатрической клиники. Бесстрастный Шварценеггер в тёмных очках разносит ему голову из крупнокалиберного винчестера.

Щёлк! Киркоров.

Щёлк! Мужик в лёгкой спортивной форме запутался в тросах и растяжках под сводчатым потолком какого-то полуподвального помещения, за его барахтаньем через монитор наблюдает группа парней и девчонок в таких же костюмах, которые подбадривают его азартными воплями, в правом верхнем углу идёт обратный отсчёт времени — у мужика осталось восемнадцать секунд, что бы ни ожидало его после истечения этого срока.

Щёлк! Полуразрушенные восточные здания, несколько солдат в песчаных камуфляжах на переднем плане. Перебивка: движущийся танк. Ещё: панорама какого-то глинобитного квартала, столб дыма, поднимающийся у горизонта. Снова камуфляжные, те же самые или другие, бегут с каким-то громоздким оружием в руках в обратную сторону. Диктор: “…дению вновь подверглись поселения на западном берегу реки…”

Щёлк! Киркоров.

Щёлк! “…дрея Макаревича. Один из наших актёров, изображающий репортёра, пригласил его в кафе, где якобы и произойдёт запись интервью, а в это время другой актёр, переодетый полицейским…”

Щёлк! Отвратительного качества зернистая черно-белая кинохроника начала прошлого века: сёстры милосердия, умирающие солдаты, беженцы на дороге. Устало-проникновенный, грассирующий мужской голос: “…время царь ещё не осознавал, что неумолимые процессы…”

Щёлк! Киркоров.

Щёлк! Киркоров.

Щёлк, вашу мать, щёлк, щёлк!..

Ладно, с телевидением мне сегодня не повезло. Уговорили. Пусть, к примеру, будет музыка — злая и мелодичная.

Бездумно веду кончиками пальцев по торцам батареи компакт-дисков, занимающих целый шкаф. “Amorphis”, к примеру. Вот этот их диск, “Tales of Thousand Lakes”, некогда был в числе моих любимейших; полагаю, что именно так в Средневековье звучал бы дум-метал, если бы его к тому времени уже изобрели. Позднее я запилил его просто до дыр и не могу переносить более без моральной тошноты. Но старый конь в любом случае борозды не портит.

Или “King Diamond”. Вот с этого альбома, “Conspiracy”, со старой аудиокассеты, и началась моя любовь к дедушке Кингу. Теперь-то это, конечно, американский компакт-диск с текстами и родной полиграфией. Совершенно волшебная команда, многократно поменявшая состав, но неизменно вращающаяся вокруг личного друга Антона Ла Вея, покойного создателя Церкви Сатаны.

Старина Кинг, кстати, затеял нынче записывать новый диск после полутора десятков лет молчания. Честно говоря, я уже думал, что тот альбом был его лебединой песнью и с дисками покончено за общей дряхлостью организма, пора внуков нянчить. Всё-таки Ла Вей и прочая седая древность. Однако они уже записали целую песню из нового альбома. Обожаю целеустремлённые натуры.

А вот чудесная группа “Antichrisis”. То есть чудесными они были ровно один альбом, первый — “Cantara Anachoreta”. Ну, и немножко второй — я так понимаю, частично это то, что не влезло на первый. Фронтмен и композитор записывал этот диск, потрясённый смертью невесты, поэтому всё у него получилось. Следующие их диски, совершенно попсовые, охотно слушают даже мои случайные подружки на одну ночь, а это уже тревожный звоночек для группы, очень тревожный.

Или, к примеру, скандинавская группа “Type 0 Negative”, отцы готик-рока. Мне очень нравится их диск “Life is killing me”. Точнее, в сам диск, скучноватый и поспешный, я не заглядывал уже пёс знает сколько времени; мне нравятся бонусы к диску, записанные для какого-то забугорного релиза. Небось, для японского: многие группы уже давно выпускают в Японии совсем не то, что на родине, передвигают композиции в трек-листе, записывают какие-то странные бонусы, пытаясь попасть в интерес азиатской публики, и в результате некоторые диски звучат для меня гораздо круче, чем оригиналы. С этим “Type 0 Negative” ровно та же история: я почти не включаю сам альбом, но часто обращаюсь к бонус-трекам, по продолжительности достигающим в сумме внятного мини-EP. Не знаю, у кого ещё я слышал такую глубокую и безысходную депрессию, разве что у “Lacrimosa”. Всегда очень, очень к месту, особенно бесконечным вечером перед Ночью снежных фигур.

Вот Сеть подсказывает мне тут, что это бонусы для европейского релиза. Ну, не суть.

Или языческая команда “Аркона”, где девушка одна поёт и нежным девичьим голоском, и рычащим гроулингом монстра. Обычно для этого требуется два исполнителя: женщина и мужчина. Эти как-то обходятся.

Хорош “Слот” и его лидерша Нуки, сметающая всё живое с пути своей сокрушительной энергетикой. Но у них слишком много попсы, увы.

Нормальные люди, конечно, имеют всё это совершенно бесплатно, скачанное с торрентов, на пяти примерно флэшках или десятой части выносного диска. Но я ведь ненормальный, как уже было сказано. Я искренне считаю, что за свое удовольствие благородный лорд должен платить, и самое главное, имею для этого ресурсы. Что немаловажно.

Когда мне в магазине услужливый менеджер замечает, что всё то же самое можно купить дешевле, на других носителях, я мысленно морщусь, хотя уже давно пора привыкнуть. Новые фильмы я всегда беру на “блю-рее”, и так будет до тех пор, пока я платежеспособен. Многие диски летят после просмотра из окошка двенадцатого этажа, но это уже совсем другая история, к покупке отношения не имеющая.

А вот замечательно безумная команда “Satanic Sanitars” и диск, доставшийся мне совершенно бесплатно. Они выпустили всего один полноценный альбом, “Sanitarium of Pain”, нарезанный в количестве, если не ошибаюсь, трёх сотен экземпляров, и благополучно распались после того, как через две недели скоропостижно прекратилась жизнедеятельность лорда Мастабарру, их мозгового центра, солиста и композитора. Музыка Мастабарру — это не Киркоров, о нет. Это музыка, которую слышали “вне пределов” герои Лавкрафта, Бирса и По.

Я хорошо его знал. Он был одним из наших. Я помогал ему переводить лирику на английский и даже сам написал один текст для его группы — не самый удачный, признаюсь. Мои стихи были безупречны с лингвистической точки зрения, но они мёртво легли на невероятную музыку из преисподней — и она потухла. Английские тексты самого лорда изобиловали стилистическими ошибками, однако его стихи и музыка представляли собой странный симбиоз. Его ошибки играли на основную идею, и порой казалось, что лирику ему пишет некое лавкрафтианское существо из Запределья, коварное и вкрадчивое, с трудом постигшее извилистую человеческую логику и теперь плетущее в её рамках невидимую паутину из слов, порой непростительно ошибаясь в речевых оборотах, но неизменно затягивая слушателя всё глубже и глубже в свой причудливый и зловещий несуществующий мир.

К сожалению, я не стал свидетелем смерти лорда, но его осиротевшие коллеги во всех подробностях изложили мне, как это было. С интерактивными комментариями. Они всей командой отправились в Палангу, где немногочисленные, но влиятельные местные поклонники почти чудом устроили им концерт в рок-клубе. На побережье, где ребята бездельничали перед концертом, какая-то западная киногруппа снимала дешёвый исторический боевик о контрабандистах позапрошлого века. По сценарию один из второстепенных злодеев, эпизодическую роль которого нанялся исполнять колоритный Мастабарру, должен был во время погони утонуть в прибалтийских зыбучих песках. Обычное дело, ну.

Зыбуны ему сделали самые настоящие, доверху засыпав врытый заподлицо с пляжем деревянный короб два на два метра и залив в него полцистерны воды. Внизу, на глубине примерно метра, актёру полагалось для страховки упереться ногами в дно короба. Лорду предписывалось медленно и красиво погрузиться в песок с головой, выждать секунд десять и просто выпрямиться, когда эффектный кадр будет отснят.

Он примерно так всё и сделал, однако на поверхности спустя положенное время не показался. Еще через пятнадцать секунд на съемочной площадке началось волнение, переросшее в панику. Внезапно выяснилось, что никто не знает, как вытаскивать его из трясины. Никакой дополнительной страховки предусмотрено не было, никто даже вообразить не мог, что при исполнении такого детского трюка актёр может намертво увязнуть; зыбучие пески на самом деле вовсе не столь коварны, как принято считать, они куда безопаснее болот — законы физики ещё никто не отменял, и красиво погрузиться в зыбуны с головой куда сложнее, чем застрять внутри.

Тем не менее лорду Мастабарру блестяще удалось и то, и другое. Ассистенты поспешно пытались извлечь парня из деревянного короба, по самые плечи засовывая руки в жидкую слякоть, но ко всеобщему ужасу и замешательству, никак не могли нащупать его тело.

Короче, полный амен. В ходе разбирательства выяснилось, что предохранительный короб во время создания зыбуна по непонятной причине разломился, и страховочные доски каким-то невероятным образом погрузились глубоко в почву, не позволив Мастабарру как следует упереться в них ногами. И в результате актёр погрузился следом за ними.

Лорд Мастабарру очень любил играть с песком, и песок в конце концов забрал его. Нельзя слишком долго насиловать одну и ту же стихию: она тоже набирается опыта и рано или поздно начинает жестоко мстить. Йа, йа, Шуб-Ниггурат.

Я перестал играть с песком несколько раньше, когда погибла леди Мортиция. Мы с ней ехали отдыхать в Евпаторию и вышли в Белгороде, решив задержаться на сутки и немного поиграть с песком, пораженные из окошка поезда его девственной белизной. Желание походить без обуви по бритвенному лезвию было совершенно нестерпимым.

Увы, мы не учли, что знаменитые пески Белгородщины слишком древние и свирепые, поэтому играть с ними предельно опасно. Мне в результате чудом удалось пробиться к свету через примерно метровую толщу стихии, а когда я сумел откопать Наташку, она уже не дышала, хоть и была ещё тёплая. Но все реанимационные мероприятия, которые я предпринял, не возымели действия. Совершенно непередаваемое ощущение, когда тёплый человек у тебя на руках постепенно приобретает температуру окружающей стихии. Это восхитительно и страшно одновременно.

Вот так вот. Лорду Мастабарру в позапрошлом сентябре должно было исполниться девятнадцать, леди Мортиции на момент смерти было шестнадцать с хвостиком. Их мечи я храню у себя, в специальном оружейном шкафу. Меч лорда Демонакса всё ещё у него, но думаю, это ненадолго. Вскоре мне придётся присоединить его к своей печальной коллекции — так или иначе.

Я давно ищу, кому вручить осиротевшее благородное оружие Мастабарру, Мортиции, Лигейи и Абарата. И Демонакса — авансом. Время от времени я тусуюсь с готами, которые пришли нам на смену; это довольно тоскливо, но я наивно не теряю надежды обнаружить среди них достойного. Увы, я уже безнадёжно стар, словно динозавр, мне двадцать один, и размалёванные малолетки, режущие себе языки лезвиями от безопасной бритвы, кажутся мне детьми на утреннике. Их интересуют новые модели смартфонов, последний клип Артура Пирожкова, рингтоны Егора Крида, бургерная Тимати и кино “Малефисента-2”; ни один из них не проникнут некромантикой настолько глубоко, чтобы я доверил этому лягушатнику Ощущение Силы и уж тем более Меч Посвящённого.

Коллаж от Алисы Курганской

Кстати, меня зовут Кабал. Это не только древний демон, упомянутый в “Демонолатрии”, но ещё и персонаж потрясающего “Ночного народа” Клайва Баркера, маньяк, который ищет город монстров Мидиан, чтобы обрести покой среди таких же, как он, отверженных созданий, для которых человеческая плоть — лишь мясо для зверя. Я — истинный мидянин. Приятно познакомиться.

Иногда я посещаю рок-концерты в “Горбушке”, надеясь отыскать подходящего неофита, но и там меня неизбежно ожидает трагическое разочарование. Плешивые дядьки с пивными животами и жидкими хвостами на затылках, жаждущие вспомнить молодость девяностых, либо лягушатник, барахтанья которого я в силу преклонного возраста уже не понимаю. Куда делось наше поколение?! Почему в мое время природа вдруг разом выплеснула такое количество благородных готов, а теперь ленится одарить своей милостью хотя бы одного несчастного? Неладно что-то в нашем королевстве…

Под знакомые, выученные наизусть риффы “Satanic Sanitars” я стою на кухне, прижавшись лбом к мёрзлому оконному стеклу, и молча смотрю на парк, из ворот которого то и дело выходят бабушки с внуками и мамаши с колясками. Хорошо; всё говорит за то, что снежных фигур сегодня будет в достатке. Пора уже поздняя, стемнело давно, но время ещё детское и люди в парке попадаются; случайные прохожие могут увидеть, как я играю со снегом, а это недопустимо. Это может привести к нежелательным последствиям и для них, и для меня.

Кажется, я заболеваю, но это сейчас совершенно неважно. Сегодня я могу вообще не вернуться из парка — имеет ли в такой ситуации смысл беспокоиться о “Колдакте”?

Я отправлюсь в парк, когда никто туда уже не ходит. Никто из нормальных, я имею в виду. Летом проще укрыться от посторонних глаз, но зимой полной тьмы, к сожалению, не бывает — снег отражает слишком много света, который летом полностью поглощается и рассеивается. Проверено — ещё в те времена, много лет назад, когда мы с Лигейей выбирались по ночам в парк, сбегая из-под контроля родителей, чтобы совокупляться на природе, в том числе и зимой. Или просто бродить без одежды и обуви, взявшись за руки, восхитительно голые и бесконечно свободные, выпуская наружу свои запретные животные инстинкты.

У каждого свой фетиш, неизменно вызывающий сексуальное возбуждение, а у особо богатых духовно людей их несколько, как у меня.

Иногда я нехотя отрываюсь от окна, чтобы отхлебнуть из высокой керамической кружки. Сейчас — никакого алкоголя, никакого никотина, никакого кофеина, не говоря уже о более сильных химических веществах; просто травяной отвар. Никакого “Колдакта”, совершенно верно. Существует куда более крепкий наркотик, будоражащий голову и разогревающий кровь: адреналин. После адреналиновой атаки смертельной опасности настоящему готу уже не нужны всякие жалкие суррогаты, подменяющие собой реальность.

Диск поставлен на реверсивное прослушивание и неоднократно прокручивается от начала до конца, прежде чем я решаю: пора. Плотная зимняя тьма к этому времени уже давно поглощает окрестности.

Я неторопливо одеваюсь. Чёрные зимние джинсы. Чёрная футболка под чёрную кожаную куртку. Чёрные “гриндерсы”. Что ж, я практически готов. Не забыть только оружие…

Вежливая пауза; три, четыре, пять, дождёмся смеха зала, как в “Джокере”. Хорошая шутка. Забыть оружие, да. Надо занести в заметки на смартфоне и потом использовать где-нибудь.

Небольшой щит и внушительный меч, сделанные из металла — то, что я не забуду никогда, нигде, ни при каких обстоятельствах. Меч Посвящённого. Если менты поймают с таким на улице, вполне могут задержать до выяснения. Впрочем, мне идти не так далеко — только пересечь пару кварталов спального района, а здесь менты попадаются не так уж часто. И уже парк, в котором я сегодня буду играть в смертельные игры со снегом. Их видно из моего окна — и парк, и снег.

И, кстати, несколько снежных фигур.

Массивные “гриндерсы” безжалостно, со скрипом сминают свежую зимнюю целину. Я — гот. Есть такие безумные люди — готы. Это от слова “готика”.

Готы уважают и приветствуют смерть во всех её проявлениях. Смерть не бывает некрасивой, страшной, безумной; она всегда строга, флегматична и одета в чёрное. Она завораживает своей кажущейся простотой и глубинной загадочностью. А какие-то ужасные свойства приписываем ей уже мы сами.

Как справедливо заметил один из персонажей мудрого тру-готического фильма про Штирлица, смерть от жизни отличается только двумя вещами — объёмом и движением, поскольку живой человек имеет в своём распоряжении несколько большее помещение, нежели гроб, и время от времени может его покидать.

Я вовсе не стремлюсь к смерти; рано или поздно, думаю, мы всё равно не разминемся. Я уважаю эту леди и не боюсь её, но это вовсе не означает, что я к ней стремлюсь. Пока мне неплохо и тут. Вот поиграть с ней, почувствовать на лице её холодное дыхание и деликатно отшагнуть назад — это приятно. Это адреналин. Это настоящая готика. Сегодня отсосёшь, родная.

Когда мне было лет десять, время от времени я набирал ванну, холодную на грани терпимости, раздевался догола, шумно выпускал весь воздух и с пустыми легкими и торчащим от нестерпимого ужаса пенисом уходил под воду на минуту-полторы. Организм, лишённый доступа к кислороду, быстро начинал паниковать, и вскоре я получал невероятный по силе предсмертный оргазм, даже не прикоснувшись к собственному члену и не вполне ещё понимая толком, что вообще происходит. Тело обычно само, без учёта сознания, решает, какую физиологическую реакцию выдать на тот или иной сильный раздражитель. Единственное, что я отчётливо соображал — то, что я неимоверно рискую ради неимоверного наслаждения. Однако позволить себе вынырнуть до тех пор, пока не закончу судорожно выталкивать прямо в воду дурное семя и не получу полного удовлетворения, я просто не мог. В висках у меня оглушительно стучало от жесточайшей асфиксии, сердце в груди неистово колотилось, в глазах мутилось и кружились пёстрые спирали, но прервать это мучительное наслаждение было выше моих сил. Это было грандиозное совокупление безрассудного подростка с собственной смертью.

Думаю, от блэкаута, обморока и дальнейшей неизбежной гибели меня в таких случаях отделяло не больше пары десятков секунд. Многие так и гибнут, как актёр, мать его, Кэрредайн, не в силах вовремя прервать сладостный сеанс аутоудушения в петле или в наполненной холодной водой ванне, сливаясь с собственной смертью в совершенно умопомрачительных объятиях. Но я, дождавшись потрясающей эякуляции, всегда чертовски вовремя выныривал.

Помнится, однажды, кончив от асфиксии с небывалой силой, я не стал подниматься из воды и остался на дне ванны. Мне было невероятно хорошо и спокойно, я был полностью расслаблен, мне не хотелось прерывать сеанс. Мне больше не нужен был этот дурацкий воздух. Организм уже не пытался достучаться к моему сознанию, поняв, что это бесполезно. Я парил в абсолютной невесомости, и никогда прежде мне не было так хорошо. Вот что такое смерть — бесконечное наслаждение среди небытия.

А потом по краю сознания скользнула осторожная мысль, что сейчас будет блэкаут и я вот-вот умру.

Не то чтобы она напугала меня. Я воспринял её как нечто само собой разумеющееся. Умереть столь сладостным образом я совершенно не боялся. Но что-то всё же побудило меня неохотно вцепиться в края ванной, поднять голову над водой и втянуть сжавшимся в спазме горлом немного воздуха.

Это было неприятно и даже больно. Жизнь есть боль, как учат нас древние религиозные деятели. Не знаю, что заставило меня жить дальше. Может быть, понимание того, что мне ещё слишком рано?..

Во всяком случае, в тот день я больше не погружался, ощутив, насколько близко подошёл к смерти. Вплотную. По-моему, это вообще был последний раз, когда я играл с водой. Больше я так не делал, отчётливо понимая, что в следующий раз не найду в себе душевных сил вынырнуть, как тот персонаж “Голубой бездны”.

Леди Лигейя любила погружаться в ванну лицом вверх, и потом ещё широко распахивала глаза под водой. Это всегда возбуждало меня до крайней степени. Я никогда не умел лицом вверх: вода сразу начинала неприятно заливаться мне в нос и в уши, и я тут же всплывал, с проклятиями откашливаясь и отхаркиваясь. Хотя бурный оргазм на задержке дыхания, конечно, изумителен, и это всегда было для меня одним из мощнейших сексуальных фетишей. А вот Лигейя, моя родная сестра, умела…

В её присутствии я погружался редко, вполне отдавая себе отчёт, что неистово кончить на грани смерти мне не дадут и, скорее всего, ещё до удовлетворения выволокут меня из-под воды за волосы. И, кроме того, при нагой сестрёнке мне обычно было не до сексуальных экспериментов. Все мысли были только о совокуплении.

Я прекрасно понимаю монахов-сенобитов из “Восставшего из ада”, которые ради яркого мазохистского переживания позволяли страшно уродовать себя всевозможными предметами и механизмами. Смущает только одна деталь: все вот эти гвозди, симметрично вбиваемые в голову, все эти красиво прокалывающие горло лезвия и эстетично зашитые глазницы, эти движущиеся в черепах механизмы, похожие на бредовые бессмысленные мобили Жана Тэнгли — они ведь не сами собой взялись ниоткуда? Какой-то же невидимый гениальный дизайнер вроде Темы Лебедева руководил ведь процессом истязания сенобитов, разрабатывал, направлял его — даже если это было совершенно надчеловеческое, полубожественное (точнее, полудемоническое) существо? Уж больно чётко всё происходит, словно по заранее написанному сценарию, слишком уж правильные, хоть и зловещие, узоры оставляет на телах людей незримое вмешательство — стало быть, тут не обходится без разумной составляющей, даже если разум этот абсолютно враждебный, близкий скорее к причудливому разуму все тех же лавкрафтианских существ.

Непостижимый Левиафан, к чему плавно подводят нас во втором фильме и о чём совершенно забывают в последующих?.. Да, я помню. Ну, может быть, и так. Меня этот плохо проработанный образ совершенно не удовлетворяет, но кто ж меня спрашивал.

Кстати, могущество и боевая экспа в среде сенобитов распределяются совершенно произвольным образом — это видно во втором фильме, когда неофит-сенобит уничтожает в схватке всемогущего Пинхэда и всех остальных ветеранов движения в придачу. Ему за это, правда, офигевшие от такого нахальства высшие демоны откручивают голову, и в следующей части Пинхэда неукоснительно оживляют, но сам принцип-то!

На стене трансформаторной будки вьётся сделанная из баллончика с краской рваная красная надпись как бы креативного дизайна: “БЕГИ!” Поскольку во мне ровно ничего не шевельнулось при чтении, я решаю, что она предназначена не мне. А вот в футуристических киберпанковских фильмах такая надпись, случайно бросившаяся в глаза главному герою, обычно побуждает его к действию и спасает от смертельной угрозы. Но я, судя по всему, не являюсь центральным персонажем фильма, для которого построены эти декорации.

Вскоре я уже вхожу в парк, так и не встретив искомых ментов. Что и требовалось доказать, собственно.

В воротах приходится преодолеть металлоискатель, он оглушительно пищит, но неплохо устроившемуся в тёплом домике у ворот охраннику впадлу выходить на мороз, и я беспрепятственно проникаю под древесные своды.

Аллеи парка хорошо освещены. Москва нынче вообще хорошо освещена, особенно под Новый год. Но туда, куда иду я, романтические парочки на ночь глядя обычно не ходят, напуганные многочисленными историями про маньяков. Глупцы, честное слово. Нашли чего бояться.

Ночь любил Виктор Цой, и за это я уважаю Цоя. Он умер молодым, и за это я уважаю его ещё больше. Ночь похожа на смерть — она такая же строгая, непроглядная и одинокая. Одиночество — это хорошо, это позитивно, часто оно совершенно необходимо. Человек не предназначен функционировать ночью, точно так же, как не предназначен он жить после смерти.

Религии, в принципе, обещают посмертное существование… чушь собачья. Разве что в виде сенобитов. И непременная концепция Господа… Я вас умоляю. Бог милосерд и всеблаг?! Серьёзно?.. Покажите мне хотя бы одного диктатора, который не был объявлен при жизни великим благодетелем нации и почётным святым.

Снежные фигуры начинают попадаться ещё до того, как я вхожу в парк. Хорошо; снег накануне Ночи неизменно выпадает обильный и влажный, лепить из него одно удовольствие. Мелким только того и надо. Сегодня снежных фигур будет много.

Продолжение следует

Василий Мидянин

При копировании или перепечатке материалов активная индексируемая ссылка на сайт fitzroymag.com обязательна.

3.3 6 оценок
Оцените статью
Подписаться
Уведомление о
0 Комментариев
Inline Feedbacks
View all comments

Вам также может понравиться