Снежные твари

Повесть Василия Мидянина. Часть третья
Коллаж от Алисы Курганской

Часть 1 | Часть 2 | Часть 3 |

Песок в итоге забрал у меня Мортицию. Потеряв возлюбленных и героически демонстрируя, что нам как крутым готам это абсолютно безразлично, мы с Наташкой на недолгое время сошлись, что завершилось и её гибелью. Не нужно нам было заводить интрижку, вот что. Хотя едва ли всё оказалось бы по-другому, если бы мы не сошлись. Неважно.

В принципе, мы с самого начала устраивали в своём кругу массовые оргии благородных готов и не слишком обращали внимание на то, кто кому принадлежит. Да и на пол партнёра тоже не обращали особого внимания, если честно.

Может показаться, что для удовлетворения ежегодного адреналинового зуда я выбрал самого слабого противника — снег. Только это не так. Я до сих пор помню окровавленные лица друзей после того, как мы впервые разбудили стихию. В конце концов, на игру со стихией выходят ведь именно как на графскую охоту, как на адреналиновую игру, а не как на верное самоубийство.

И игра со снегом по-прежнему остаётся крайне опасной, особенно если фигуры за день подтаяли, а потом их схватил ночной морозец.

Не нравится мне эта голова бомжа, вот что. В ней столько массы, что при атаке меня собьёт с ног, словно локомотивом.

Сначала нам казалось, что мы открыли весьма эффектную забаву — поединок со стихиями. Это щекотало нервы. Нам казалось, что стихийные фигуры слишком слабы — и в то же время, навалившись скопом, способны убить, словно неторопливые и неповоротливые зомби из старых фильмов. Это был реальный адреналин. Казалось даже, что при определённом опыте и сноровке процессом игры можно руководить. Это уже потом, когда благородные лорды и леди стали гибнуть друг за другом, стало понятно, что ни черта мы не контролируем.

Первым погиб Абарат. Сухая цементная смесь в мешках была для нас неизведанной стихией, и он в погоне за адреналином безуспешно попытался её оседлать. Второй ушла Лигейя — её меня лишила вода, очень неприятная стихия, самая коварная из всех. Я никогда не играю с водой. Потом мы остались без Мортиции, а вскоре песок явился за Мастабарру. Алкоголь, самая мощная из известных мне стихий, понемногу забирает Демонакса, но это, повторюсь, его личный выбор.

Лорд Демонакс пока жив, но со стихиями больше не играет. Вообще. Будь он немного сильнее, ушел бы в монастырь — там бывшим грешникам предоставляют весьма серьёзную ментальную защиту. Но он оказался слаб и попытался найти решение своих проблем на дне бутылки. Думается мне, это решение его в конце концов и убьёт. 

А я продолжаю играть. Как говорится, мне вожжа под хвост попала.

Раз в год я выхожу против снежных фигур. Эта жажда сильнее меня. Неправда, что я выбрал самого слабого противника: сегодня меня убьёт гигантская голова бродяги, слишком велика у неё масса. Но я не уйду, обнаружив её, не стану постыдно сбегать, это омерзительно пошло. Если сегодня мне суждено остаться на этой поляне, так тому и быть. Делайте свой расклад, леди.

Я стою в оборонительной стойке с мечом в руках посреди заснеженной поляны, ожидая следующего нападения, щит покачивается на левом предплечье. Полумрак. Безмолвие. Белое безмолвие.

Шорох.

Резко разворачиваюсь и единым взмахом разваливаю сверху донизу причудливую человекообразную конструкцию, которая напоследок воздевает корявые ручки-веточки — совсем как смертельно поражённый человек или зомби. То ли сегодня день открытых дверей в детском сумасшедшем доме, то ли ребятня совсем разучилась делать снеговиков, но эта конструкция ещё страхолюднее первой. В кошмарном сне ей было бы самое место.

Глаз у креатуры нет, их заменяют ей две глазницы, неумело проделанные варежкой. Нос выполнен в похожей технике, что придает снежному лицу черты человеческого черепа, случайно или нарочно. Череп интереснее, чем голая баба, как сказано в бесконечно мудром чёрно-белом фильме “Седьмая печать”. Ручки-веточки должны вроде бы вызывать умиление и жалость, но я хорошо помню, как два сезона назад одна такая проткнула мне предплечье до кости. Снег — стихия безжалостная, ждать от нее умилительных скидок не приходится.

Шорох сбоку не прекращается. На всякий случай провожаю взглядом исподлобья ещё одно человекообразное, которое не нападает, но нерешительно скользит по снегу метрах в десяти от меня, описывая внушительную задумчивую параболу. Я могу отчётливо видеть, как они это делают: тварь не отрывается от снежного массива, но верхний слой снега, на который она опирается, бесшумно перетекает в основание снеговика, без рывков, плавно и быстро, двигая его вперёд, а излишки перепаханной стихии отваливаются от основания фигуры и остаются у неё за спиной, словно след от трактора.

Вот там и расхаживай, не приближайся. Хотя наличие дополнительного мобильного объекта нервирует, конечно. Но пусть он лучше бесцельно бродит поодаль, чем нападает.

Шорох с двух сторон. Теперь стихия решила, что один на один нечестно, и собирается брать меня в клещи. Такое мы тоже уже проходили. Краем глаза удерживая скользящее ко мне тёмное пятно, могучим ударом разваливаю очередного снеговика, а потом, тут же развернувшись на месте, принимаю на щит второго, нападающего со спины. Впрочем, нет, это не снеговик, а настоящая снежная баба: любовно вылеплены высокая грудь и длинный подол. Тут потрудились настоящие мастера своего дела, лицо имеет почти скульптурную точность.

Впрочем, бабу такая точность не спасает. Несколько ударов клинком превращают её в бессмысленные комья снега.

И тут же — третье нападение! Слишком увлёкся предыдущим противником, признаю. Третий снеговик так резко всем телом бьёт меня в бок, что я едва сохраняю равновесие. Если я упаду, эти твари затопчут меня, не дадут мне дышать, словно попавшему в лавину альпинисту. Организовать надо мной снежный курган средних размеров стихия сумеет. Это сейчас, пока я ещё на ногах, она не спешит, понимая, что в таком положении с головой меня не засыплешь, слишком много возни и расходного материала. И кроме того, я стану активно сопротивляться. Стихия потеряет на этом очень много драгоценной энергии, и потеряет впустую. Не годится.

 Третьим является тот самый тип, который кругами ходил в стороне. Я узнаю его за мгновение до того, как разбиваю тяжёлой рукоятью меча. В какое-то мгновение я упустил его из виду, и он тут же этим воспользовался. Нельзя настолько терять концентрацию. Старею, вот что.

И снова клинок у лица, готовый мгновенно развернуться в любую сторону. Продолжайте, господа.

Очень больно; непроизвольно морщусь. Третий вышиб из меня дух и что-то повредил в боку. Но рефлексии потом, потом; сейчас не время. Это всё неважно…

Они приближаются. Их много. Во имя всего святого, до чего же их много.

В следующие пять минут меня нет. Вместо меня действует неутомимая логическая машина с мечом в руках. Молниеносный выпад, поворот, уход от атаки — и снова выпад. Стихия обрушивает на меня всё, что имеется в её распоряжении, поэтому над поляной повисает тонкая снежная пыль, а мне приходится очень чётко просчитывать свои дальнейшие шаги и удары.

Очередной нападающий — крыс. Почему-то я уверен, что он мужского пола, поэтому крыс. С равным успехом его вытянутая морда может принадлежать и волку, и собаке, но неумелое исполнение делает этого пса похожим на гигантскую крысу. В отличие от недосфинкса, тварь удивительно гибка. Это работает примерно так же, как и передвижение снежных фигур — стихия свободно перемещается по её торсу, на мгновение взблескивая в свете луны, позволяет телу изгибаться под самыми фантастическими углами. Выглядит оно совершенно нереально и тошнотворно. Пару раз я ловлю горлом содержимое желудка уже в районе диафрагмы. В принципе, там особо ничего и нет, после семидневного поста-то, видимо, это просто желчь.

В общем-то, кроме психического воздействия продемонстрировать этой фигуре нечего. После того, как я разваливаю её, в боевых действиях возникает пауза. Фигур на снежном поле достаточно, некоторые едва заметно перемещаются — очень далеко, на грани видимости, не приближаясь. Все они хотят моей смерти, желательно лютой и мучительной. Стихия тоже понемногу разогревается. Будет ли она пытаться измотать меня бесчисленными атаками пехотинцев, как уже бывало не раз, или сразу выпустит против достойного противника тяжёлую технику?..

Выпустит. Благо и тяжёлая техника наготове имеется. Я кидаю взгляд в сторону головы бомжа и понимаю, что теперь та значительно ближе, чем раньше.

Стихия не спешит, она нетороплива и вкрадчива. Ей всё равно, чем я буду убит и когда. У неё впереди вся ночь, до утра я не продержусь. Зимой рассвет, с которым стихии теряют свою мощь, наступает слишком поздно. Чтобы получить максимальное удовольствие, сражаться со стихиями нужно с наступлением темноты, когда они максимально активны.

И кроме того, зимой человек нормально функционировать не способен, часть драгоценной энергии уходит у него на обогрев организма. У снежных тварей таких проблем нет.

Приблизившийся бомж в полумраке раздвигает челюсти и ласково улыбается мне, демонстрируя гнилой обломок доски вместо переднего зуба. С психологическим давлением у стихии всё в полном порядке.

А потом он резко ускоряется, бросаясь в прорыв, и я едва успеваю увернуться от его массивной ледяной туши.

Инерция у него всё же солидная, и, пока снежная тварь разворачивается, я успеваю полоснуть её мечом, по касательной срубив пару стаканов слежавшегося снега. Бить в снежный массив бессмысленно, я только испорчу заточку лезвия, и это ещё в лучшем случае. Эту глыбу мне не разрубить. Поэтому поначалу я веду себя как тореадор, то и дело уворачиваясь от обезумевшего быка, чтобы на противоходе вонзить в него очередную мулету — то есть состругать ещё немного ледяного наста…

Гах-х! Первым движением я уклоняюсь от огромной головы, вторым — разваливаю снежного мишку на задних лапах, который попытался схватить меня на противоходе. Чёрт, если они будут атаковать одновременно с головой, у них есть хороший шанс сбить меня с ног. Нужно что-то срочно делать, потому что умирать сегодня я определённо не собираюсь. Но нет, нельзя долго насиловать одну и ту же стихию. Она умнеет, она набирается опыта, черт, черт!..

Получив могучий удар от ещё одного, человекообразного снеговика, перекатываюсь через голову, но тут же, завершая движение, вскакиваю на ноги, заодно отмечая, как синхронно подались ко мне сугробы. Не сегодня, родные. Сбивший меня снеговик рассыпается на составляющие, слишком силён был удар. Человеческое тело такой выдерживает, хотя и с трудом, стихия — нет. Точнее, не всякая.

Промахнувшись в очередной раз, гигантская снежная фигура разворачивается метрах в десяти и молча смотрит на меня, низко рыча, словно трактор на холостом ходу. Да, не повезло, что неведомые архитекторы не воткнули в тебя палок, изображающих руки, теперь зацепить противника нечем. Кроме обломка доски, изображающего зуб — но от него я всякий раз технично ухожу, словно всё тот же тореадор, пропускающий перед собой острый бычий рог. Задумаешься тут.

Только не следует забывать, что я играю один, а за стихию — весь снег на этой поляне. Все снежные твари, которых тут достаточно. Это важно.

Может быть, стихия делает паузу, чтобы несколько охладить мои мышцы и сбить меня с настроя. Так уже бывало. Только это бесполезно, давно пора бы уже сообразить. Тем более что и температура сегодня не такая, чтобы я быстро замёрз в неподвижности после интенсивной фехтовальной разминки — от силы пара градусов мороза.

Зато я получаю полтора десятка секунд передышки, что немаловажно.

Стихии не хватает силы самой создать из снега что-то угрожающее. Если снеговик, которым она управляет, разлетается на куски, то эта боевая единица потеряна навсегда. Поэтому когда снеговики на поляне кончатся, я просто уйду домой — транспортировать сюда фигуры из-за пределов пятидесятиметрового круга слишком тяжело для стихии. Такая ситуация заставляет её дорожить имеющейся тяжёлой техникой и не жертвовать ею, как прочими пешками, в тщетной надежде меня достать.

Ледяная голова вновь начинает неуверенно двигаться из стороны в сторону, заставляя меня собраться. Молниеносно преодолеть разделяющее нас пространство она не в состоянии, поэтому нечего и пытаться застать меня врасплох, я всё равно зафиксирую, когда она начнёт движение, и встречу её лезвием клинка. Потрясающее ощущение. В такие моменты, перед лицом смерти, я чувствую себя предельно, ослепительно свободным. Свободным от всего — в первую очередь от материального.

Огромная голова способна измотать меня до предела, особенно в коллаборации с другими снежными тварями. Но я не собираюсь дёшево отдавать свою драгоценную жизнь. Тут уже вопрос, у кого из нас больше жизненной энергии — у меня или у стихии. Разумеется, у меня. Может быть, это и не так, но думать по-другому — глупое самоубийство.

Голова бомжа атакует снова.

Я полностью собран, сосредоточен и спокоен. Мысли не имеют значения. Сейчас работают только два древних инстинкта: охотничий и убийцы. Именно так и должен функционировать мозг воина в смертельной битве. Я выведу из строя эту голову — мне тоже всё равно, как именно это произойдёт. Я одержу победу, или — банзай, я красиво умру.

В принципе, к последнему я готов. Я был готов ещё до того, как отправился в парк. Но если есть возможность вместо себя отправить в преисподнюю своего противника — возражать не стану. Мне нравится запах разогретого женского тела, мне нравится вкус утреннего кофе, мне нравится прикосновение натуральной кожи автомобильного сиденья. Но вставать на колени, чтобы продлить эту феерию, я не буду. Не дождётесь. Оно того не стоит.

Похоже, от страха ноги у меня стали ватными. Во всяком случае, так хочется думать тупой стихии. Я ведь не пытаюсь защищаться, не пытаюсь уйти с линии атаки — всё очевидно. Скорее всего, я смирился с неизбежным проигрышем и смертью. Тоже неплохо. Почувствовав свой перевес, голова ускоряется, и мне даже слышится торжествующий рёв, хотя это, скорее всего, лишь игра перегруженного подсознания — снежные фигуры всегда нападают в полном молчании.

За мгновение до того, как гигантская ледяная голова должна протаранить и размазать по снегу слабую человеческую плоть, я делаю неуловимый, текучий шаг в сторону — и внушительная снежная масса на полной скорости врезается в высокий березовый пень. Дерево сломалось ещё во время майского урагана, и упавшую крону уже давно увезли коммунальщики, а красиво опиленный высокий пень, до сих пор цепко держащийся корнями за глинистую почву, оставили на потом. На следующую весну, надо полагать — когда как следует подгниет.

И именно об этот пень, который я до сих пор прикрывал своим телом, гигантская голова со всего размаху рассаживает себя вдребезги. От удара неимоверной силы его выворачивает из земли, и он опасно кренится на левую сторону, но дело сделано: груда снега, только что атаковавшая меня, ещё подёргивается, однако стихия больше не способна поддерживать её жизнедеятельность.

Я медленно поднимаю романский меч к лицу. Ну, так уже более или менее честно. Продолжим рубилово, господа.

Только все снежные твари на поляне внезапно застывают словно вкопанные, как это было до моего прихода. Никакого искрения в глубине парка, никаких загадочных переливов, никаких перетеканий. Мертво, темно, тихо. Раньше такого еще никогда не было.

Стихия сдалась, потеряв тяжёлую технику?.. Могу это только приветствовать, хотя так, конечно, гораздо скучнее. Что ж, стоит гордиться — впервые в жизни я заставил тупую мать-природу признать моё преимущество. Уже одно это достойно того, чтобы…

Длинный протяжный стон сминаемого снега за спиной привлекает моё внимание. Я стремительно разворачиваюсь, пытаясь не упустить потенциально опасный объект из поля зрения.

Движение зародилось ближе к центру поляны. К тому времени, как я оборачиваюсь, это уже массивный жгут из снега, выше меня ростом, который продолжает мучительно закручиваться в воздухе и чудовищно скрипеть, непрерывно стягивая на себя слой стихии с поляны; вокруг уже обнажились камни и прошлогодняя трава. Сквозь бурлящий снег жгута начинают проглядывать черты кошмарной живой скульптуры, которые заставляют меня мелко дрожать, опустив меч.

Такого ещё ни разу не было. Мой бог, кто бы ты ни был — клянусь чем угодно, такого ещё ни разу не было.

Медленно, с жутким снежным скрипом, передо мной выпрямляется невообразимое чудовище. Больше всего оно похоже на какую-то насекомую дрянь, увеличенную примерно в миллион раз и за каким-то чёртом по-человечьи установленную на две ноги. С первого взгляда видно, что такое положение для неё неестественно, и от этого ещё страшнее. Огромное тело покрыто шевелящимся мехом — или это увеличенные жгутики, как у насекомого?! — увенчано несообразной, невообразимо уродливой башкой с двумя поблескивающими глазами. На башке непрерывно омерзительно извиваются какие-то отростки с палец толщиной — то ли черви, то ли щупальца. В высоту оно, наверное, метров пять и легко может взять меня сверху лапой за голову, как сенобита во втором “Восставшем из ада”.

Значит, вот оно как. Отключив мелких тварей, стихия собрала остатки сил, чтобы соорудить против меня эту мерзость. Но такого ещё ни разу не было.

Либо всё гораздо хуже — рядом с местом событий, на каком-то ином плане бытия, случайно находилось незримое и могучее мистическое существо, которое, обратив внимание на мою наглость, забрало всю окрестную энергию у неживой материи и воплотилось в первом подвернувшемся под руку материале, чтобы немного наказать меня. А пробудили его заклинания из глупой книжки и моя кровь — та, что осталась на снегу после того, как я надел ботинки. Совсем немного крови, но существу для воплощения хватило.

Кажется, я издаю какой-то звук — тонкий и жалкий, похожий на задушенный вздох или даже всхлип. Чудовище медленно, с трудом поворачивает угловатую башку, похожую на башню танка, и не мигая смотрит прямо на меня. Впрочем, мигать ему затруднительно в любом случае — глаза у него фасеточные, как у саранчи.

Тяжело переставляя лапы, невообразимое создание размером с двухэтажный дом направляется прямо ко мне. Такая масса снега не способна так жутко сотрясать почву. Гулкие шаги, похожие на поступь гигантской хищной рептилии, принадлежат не снежной твари, а чему-то гораздо более тяжёлому и внушительному, древнему божеству, пожиравшему динозавров ещё в те времена, когда планета принадлежала им.

Среди этого леденящего, парализующего ужаса я вдруг ощущаю горячий ручеек, струящийся по ноге. Как уже было сказано, тело само решает, какую физиологическую реакцию выдать на тот или иной сильный раздражитель. И мнение сознания тут очень сбоку.

Несколько мгновений мой помутившийся от невообразимой паники разум, колотящийся в пустоте, похоже, вообще не контролирует тела. Чудовище настолько больше и могущественнее меня, что пару секунд я вообще готов припасть к его ногам, демонстрируя полную покорность властелину. Полагаю, как-то так и возникали мировые религии. Если внимательно почитать Ветхий завет, то Иегова — точно такой же жуткий монстр, убивавший за раз десятки тысяч человек. Это уже совсем потом его гуманизировали и превратили в обаятельного дедушку на облаке; в Ветхом же завете он — невидимый, смертоносный и кровожадный ужас, летящий на крыльях ночи, как чудовище в “Запретной планете”.

Или взять того же Гриму Гнилоуста в экранизации “Властелина колец”, которого Саруман Белый пригласил на балкон, чтобы продемонстрировать свои полки орков. Я только сейчас понял, почему его неудержимо пробило на безмолвную благоговейную слезу, когда он увидел внизу бескрайнее бурлящее море воинов, приветствующих своего хозяина. Невероятная мощь не может не вызывать катарсиса.

Я прихожу в себя на том же самом месте несколько секунд спустя. Ну, как прихожу — всё ещё потрясён и раздавлен, конечно, но уже способен ошарашенно мыслить и вяло двигать конечностями. Хорошо, что не бросил в беспамятстве оружия, не ударился в бегство. Уже проще.

А потом медленно, упрямо преодолевая нешуточное сопротивление внешней среды, внезапную слабость собственных мышц, поднимаю Меч Посвящённого. Такое людям тоже свойственно — тем, кто умеет держать свои эмоции под контролем. Скажем, тем же самураям, да. И со духом святым, папаша. Помирать, так с музыкой, что называется. Банзай. Что такое десять минут агонии по сравнению…

Чёрт, как же липнут к ногам мокрые джинсы. Впрочем, никакого значения это сейчас не имеет, конечно, просто лишнее ощущение, на которое приходится отвлекаться.

Зигфрид наверняка тоже обмочился, когда увидел прущего на него дракона. И Беовульф в своём случае, соответственно. Обычная физиологическая реакция на противостоящую несокрушимую мощь и неминуемую смерть. Просто в героических сагах об этом ничего не написано, и правильно. В сагах писать про такое ни к чему.

С чудовища выкрашивается и сыплется вниз снег. Поразить его мечом нечего и думать. Это вредные сказки — о том, что древние рыцари и герои убивали змеев и драконов значительно больше себя. Весовая категория противника в рукопашной схватке имеет исключительное значение, не зря их вообще придумали, эти весовые категории. Поэтому рыцари, скорее всего, поражали мелких ящеров, размеры которых молва потом серьёзно преувеличивала. Против двухэтажного монстра (да ещё и огнедышащего, как любят изображать в мифах) шансов не было бы ни у кого вообще.

У меня их нет тоже.

Эта мысль заставляет меня крепче стиснуть рукоять меча. Развалить эту снежную тварь мне не удастся, но я здорово её поцарапаю. Стало быть, меня убьёт не голова бомжа, а нечто грандиозное, совершенно немыслимое и абсолютно непобедимое в рукопашной схватке; уже как-то легче.

Зафиксировавшее меня чудовище медлит перед броском. Я успеваю сделать два вдоха, успеваю удивиться, насколько хорош морозный воздух в последние мгновения перед смертью — а потом монстр-божество начинает шагать ко мне, чтобы нанести решающий удар, и каждый его шаг сотрясает окрестности.

Я стою с воздетым мечом, не вполне понимая, что собираюсь делать дальше. Мозг стремительно работает на предельных оборотах, время словно замедляется, но в голове гулкий звон и полная пустота. Для того, чтобы нанести максимальный ущерб, бить надо по глазам. Вполне можно перерубить переднюю лапу — маленькие и слабые, прижатые к груди, они едва ли вдвое превосходят по толщине человеческий бицепс. Беда в том, что и то, и другое слишком высоко. До глаз я не дотянусь, поэтому мне придется кромсать лезвием ноги твари, покрытые складчатой, непробиваемой на вид чешуей. Лезвием, обладающим кинетической энергией и хорошим останавливающим действием, но особо не предназначенным для того, чтобы рассекать.

Да и тонкие в запястье передние конечности могут не поддаться мечу, если они из хитина.

Молча и неподвижно я наблюдаю, как неторопливо приближается ко мне то, что вообще не может существовать в нашем мире. Сосредоточенно наблюдаю. В основном мой помертвевший взгляд прикован к непрестанно шевелящимся жвалам и колышущимся червям-щупальцам. Поэтому я упускаю момент, когда чудовище по колено проваливается в сугроб.

То есть это мне так кажется. На самом деле снега на поляне больше нет, он весь ушёл на создание титанической твари. Это подломилась в колене одна из ног исполина. Все-таки слежавшийся снег — не самый лучший строительный материал для такой громадины, форму он ещё как-то держит, но слишком непрочен — разрушается под собственным весом.

Видимо, вибрация тяжёлой поступи содрогает не только почву, потому что тут же подламывается другая нога — в бедре. Плавно, как в замедленной съёмке, огромное тело рушится на замерзший грунт — вызывая такое сотрясение, что земля выпрыгивает у меня из-под ног. Когда я перекатом вновь возвращаюсь на ноги, на всякий случай смещаясь в сторону, чтобы меня не задавило гигантским количеством рухнувшего с высоты снега, с двухэтажным монстром уже покончено. На поляне лежат лишь исполинские грязные глыбы, на которые он раскололся.

Я втыкаю меч в землю и обеими руками утираю взмокшее лицо. Снежных фигур вокруг не видно — чудовище поглотило их все, чтобы создать себе плотное тело. Снега на поляне нет вообще, он весь громоздится в центре, ближе ко мне. Завтра работникам парка придётся как-то объяснить себе этот загадочный смерч, который стащил весь снег в одну кучу и нагромоздил здесь этакую снежную крепость. Мне, впрочем, абсолютно всё равно, как они это объяснят. 

Всё. Сегодня больше ничего не будет. Концерт окончен.

Прицепилась и крутится в голове дурацкая фраза: “Покойник перед смертью пил спирт…”

А потом меня начинает бешено и неудержимо рвать. То, что в желудке после строгого поста ничего нет, помогает мало — я делаю на снегу темное пятно с неправильными краями. В полумраке невозможно различить, из чего оно состоит. Это тоже физиологическая реакция, над которой не властно сознание. В этом нет ничего страшного или постыдного. Хотя неважно, даже если и есть.

Коллаж от Алисы Курганской

Я совершенно не помню, как выбирался с поляны, как покидал парк. Дыра в памяти с четко оконтуренными краями. Сегодняшние переживания оказались сильнее меня. В себя я прихожу только возле дома. Стоя у подъезда, я вдруг начинаю хохотать, жутко хохотать, адски хохотать, хохотать с диким наслаждением, и делаю это следующие минут пять. Затем смех отрезает, словно ножом. Уже вполне осмысленно я открываю дверь подъезда и, пошатываясь, массируя ладонью пострадавший бок, поднимаюсь на свой этаж.

Зайдя в квартиру, первым делом снимаю мокрые джинсы вместе с трусами, чтобы избавиться от омерзительного чувства, которого не ощущал примерно с трёх лет. Затем, поколебавшись, снимаю вообще всю одежду — после ночи снежных фигур всегда чувствуешь себя оглушительно грязным. Теперь нестерпимо горячая ванна. Пост окончен, можно в джакузи и марочного кальвадоса для успокоения нервов. Разговляться кальвадосом вредно для организма, но сейчас это не важно. Я всё равно сдохну ещё до тридцати, к чему себя ограничивать?

В боку болит нещадно. Снежная тварь ударила меня очень сильно. Пожалуй, имеет смысл зайти завтра в какую-нибудь платную клинику и оформить больничный.

Сунув одежду в стиральную машину, направляюсь в ванную и вдруг замираю, уловив вкрадчивое шевеление в глубине квартиры.

— Кто здесь?! — резко, как ужаленный, разворачиваюсь я.

Никого. Тает в воздухе бесцветный привкус внезапного беспричинного испуга.

Всплывает в памяти и начинает крутиться в голове дурацкая фраза: “Кто играет с динамитом, тот придёт домой убитым…”

Я молча смотрю в полутёмный коридор. Интересно, вот эти Древние Боги Некрономикона, или природные элементали, или беспокойные духи полтергейста, или что там за хрень ещё, вселяющаяся в снежные фигуры — куда они потом деваются, когда вмещающий их снеговик разлетается на куски? Ведь куда-то же они деваются, верно?..

Не приходят ли они следом за мной?

Не то чтобы мне было страшно, конечно. Просто любопытно…

Впрочем, кого я обманываю. Мне страшно. Я не хочу, чтобы стихии сами приходили играть со мной. Всё это время именно я приходил играть с ними, и так должно быть и дальше. Точка.

Но надо бы всё же как-нибудь узнать у Демонакса, чего он так панически боится в пустой квартире. Для чего он пьёт, пьёт жутко и совершенно неумеренно, выжигая последние живые клетки мозга, способные напомнить ему о непередаваемом ужасе, от которого только и можно сбежать при помощи совершенно неадекватных количеств алкоголя.

И ещё один вопрос интересует меня. Важный вопрос, практически экзистенциальный. Кому достанутся Мечи Посвящённых после моей безвременной кончины? Для постороннего человека они — просто глупые железки. Я уже и сам так думаю, слишком большой для сказок. Скорее всего, их просто выбросят на помойку, и…

Кто здесь?!

Василий Мидянин

При копировании или перепечатке материалов активная индексируемая ссылка на сайт fitzroymag.com обязательна.

5 2 оценок
Оцените статью
Подписаться
Уведомление о
0 Комментариев
Inline Feedbacks
View all comments