Культура 18.12.2021

Путин должен уйти

Всё, что не убивает нас, не стоит своих денег.

Джон Шемякин

— Интересно, наступит ли время, когда писатели поймут, что писательство не есть способ заработка на хлеб.

— Не так. Строгое выражение такое: интересно, наступит ли время, когда писатели поймут, что писательство не есть способ заработка.

— Лучше тогда уж по Маяковскому: интересно, наступит ли время, когда писатели поймут, что писательство не способ.

— Лучше дзен: интересно, наступит ли время, когда писатели поймут.

— Лучше книга “Апокалипсис”: интересно, наступит ли время.

— А может, лучше сапёрное дело: интересно, наступит ли?

— Или кошачья психология: интересно!..

Видный отечественный беллетрист, сценарист и блогер, известный публике как Мифусаил Патриарших-Прудов, задумчиво раскинулся на скамейке, обмахиваясь свежим нумером “Русского пионера”, позаимствованным на стенде у ресторана в “Москва-Сити”. Июнь в этом году вышел в Москве знойным из-за глобального потепления; Путину, конечно, не было до этого никакого дела, но ответственные граждане вроде Мифусаила никак не могли пройти мимо. Надо будет написать ещё один гневный полемический материал в “Фейсбуке”, чтобы чертям в аду тоже стало жарко.

Оппозиционеры расселись на скамеечках в Камергерском, примерно как и рекомендовал режим для защиты от вируса: в шахматном порядке, через полтора-два метра. Впрочем, сделано это было не для самозащиты, к которой собравшиеся относились с нескрываемым скепсисом, а для того, чтобы полиция, которая в большом количестве заинтересованно разгуливала поодаль, не начала винтить несогласных ещё до начала акции. Пока обеим сторонам нельзя было вменить ничего антиконституционного. Это пока.

Зато такое взаиморасположение заставляло беседующих повышать голос, чтобы расслышать друг друга. Крушить ненужные барьеры между людьми, что называется. В результате чего Мифусаил в очередной раз стал свидетелем множества интереснейших диалогов и монологов:

— Нет, эротическое бритьё меня не привлекает.

— Написать хороший роман совсем нетрудно. Но лень.

— Его там не будет. Но там буду я. Приезжай. Я даже выделю тебе восемь минут своего драгоценного времени, и мы чинно, с достоинством попьём кофе в пустом зале круглосуточного бара в шестом часу утра третьего дни конференции. А ты потом сможешь распространять нелепые жареные слухи, что нашёл меня несколько опухшим после вчерашнего, плохо выбритым, жадно набросившимся на кофе и оплаченные интервьюером фисташки.

— С тобой невозможно спорить: ты же всё время соглашаешься!

— Прочь из Чечни! Сюда я больше не Моздок!

— А. Понял. То есть для меня ещё не всё потеряно. Период полураспада совести только начинается. Пожалуй, начну-ка я на всякий случай делать зарядку по утрам.

— Как у вас всё просто, у маститых-то критиков. Про то, что автор способен самостоятельно реостатировать по шкале качества вверх и вниз, причем периодически, вы небось и не догадываетесь даже.

— Верно, моя ошибка. Йа криведко, бра.

— Ладно, пусть в этот раз криведко для разнообразия буду я.

— Давай будем два скромных криведко. Нас положат в криведочный коктейль, и пока его будут нести к столику, мы под неспешную философическую беседу выпьем из него весь мартини.

Как обычно в таких случаях, Патриарших-Прудов остро жалел, что у него под рукой нет диктофона или хотя бы бумаги с ручкой. В телефоне имелись и диктофон, и файл для заметок, но Мифусаил, как и положено гуманитарию, пользоваться всем этим категорически не умел и применял модный смартфон последней модели только для позвонить и иногда для сделать селфи.


Путин должен уйти

— Смысла в жизни никакого нет. Смысла нет вообще, как утверждают видные мыслители Протагор и Юлий Буркин. И что теперь — лечь и помереть? Вкус “Францисканера” не меняется оттого, что в нём нет совершенно никакого смысла. Даже напротив, от этого он приобретает некую пикантную психологическую остроту.

— Каждый чекист брал ведро водки в левую руку и, сипло выдохнув, единым махом осушал его до дна. Ему подносили второе…

— Берегись. Я буду есть много каши, вырасту большой и тоже стану тысячнегом.

— Латинянская ересь! Латинянская ересь!.. Посему здравым и целесообразным считаю пропаганду среди православной паствы фильма испанского прогрессивного кинорежиссера Луиса Бунюэля “Симон-пустынник”, где искушаемый диаволом в иорданской пустыне латинянствующий столпник поддается на его лживые речи и вместе с врагом, принявшим облик обольстительной отроковицы, перемещается в нью-йоркский бар шестидесятых годов, полный визгливой музыки, дергающихся в псевдотанце тел и дыма марихуаны.

— Читал в рукописи. Скучал сильно. Продирался через стилистические нагромождения, как через дикие джунгли Амазонии. Утомился. Разве что к изданию его почистили сильно, как рыбу, но сомневаюсь.

— У него бесполезно спрашивать: уйдёт от прямого ответа, высклизнет из рук, как мылом намыленный. Мастер риторики, отточенной на юных беззащитных студентах.

— Хочу себе на дачу шкафы из бука.

— Да хоть из ноутбука!!!

— В день смерти Сталина, сказывают, умер также Сергей Прокофьев. Фараону в загробной жизни необходимы всякие менестрели и церемониймейстеры.

— Задача литературы совсем не в этом. На самом деле задача литературы в том, чтобы… Сейчас, попытаюсь правильно сформулировать, чтобы ты сразу не стал делать резких движений и нас с тобою не зашибло невзначай обрушившимися стропилами.

— Я её прекрасно знаю. Когда приезжаю по пятницам на Садовую-Самотечную молиться слепому богу Азатоту, она всегда стоит в пентаграмме справа от меня.

— Лев Толстой тоже плакал, когда ел масло, потому что его крестьяне не имели такой возможности. Но ел. Но плакал. Но ел. Тут тонкость.

Одним из главных акторов этой акции стал Мэтр, как все его называли, писатель, реанимировавший интерес публики к ретродетективу, бывший редактор высоколобого издательства, многократно экранизированный, в том числе и сливками отечественного кинематографа, лютый противник нынешнего российского режима. Специально для проведения акции он приехал из Парижа, откуда предпочитал учить свою паству правильной демократии. Именно поэтому сегодня среди прочей оппозиции было так много литераторов, особо не замеченных в гражданском несогласии — всем хотелось засветиться рядом с Ним, всем хотелось немного погреть руки о пламя Его славы.

— А вот Пушкин — тот в такой ситуации, небось, не просрал бы верного страйка. В отличие от некоторых.

— Сдаётся мне, что в связи с происходящими в книжном бизнесе бурными событиями мне вскоре тоже придётся искать себе новое место работы — скажем, на паперти. И гораздо скорее, чем всем представляется.

— Да уж, с “Пилой” я чуть было не сказал, что хватит уже. Но тут вышла седьмая.

— Друг мой! По-моему, ты очень, очень жалко оправдываешься. Будь выше этого. Неси свой грех по жизни с высоко поднятой головой. Не обращай внимания на завывания гетеросексуального быдла.

— А насчёт завидовать — ты мой последний рассказ читала? Вот и сиди теперь. Вот кому надо на самом деле завидовать! Хотел бы я так же писать!

— Не грузин ты мне, жидовская морда!

— Что, жить стало хорствесселее?

— Стоп-стоп-стоп! Это реплика второго разбойника, который и на кресте продолжал насмехаться. Тебе же по сценариусу надлежит уверовать и заплакать от облегчения.

— Чем дольше я смотрю на этот мир, тем больше мне кажется, что нам, нормальным, лучше вообще не выбираться из своей башни слоновой кости. Мир населён опасными безумцами, в лучшем случае безобидными идиотами, среди которых мы, классные, и бродим потерянно…

— Ага! Потрогали батюшку за животрепещущее!

— Простите, что именно у меня слишком маленькое и как данный вопрос коррелирует с предыдущим?

— Кстати, знал ли ты, что девичья фамилия Мэри Шелли — Уоллстонкрафт, а египетский дебен равен 91 грамму, что при небольшом весе позволяет грубо принимать 10 дебенов равным килограмму, а при больших массах уже создаёт ощутимую погрешность? А я вот зачем-то всё это знаю.

— Ты отомщён, брат.

— Отомщён я был ещё в сорок пятом.

— Тогда уж в сорок девятом. Но не суть.

— Писатель Б. в своей фашистской униформе выглядит как персонаж Анжелины Джоли из фильма “Небесный капитан и мир будущего” — как если бы она была упитанным мужчиною, курила трубку вместо сигар и не носила повязку через глаз.

— Есть, есть сей. Существует. Я его как-то видел на расстоянии вытянутой руки. Потрогать, правда, не решился, но сей однозначно был плотен. А однажды я нечаянно наступил на ногу Эдичке Лимонову, но об этом в другой раз. И еще однажды г‑ну Шендеровичу в вип-нумере банка пришлось дожидаться, пока меня обслужат. Я его видал из глубины кабинета. Но это уже совсем другая история…

Мэтр, который до сего момента мирно беседовал с довольно известной авторессой предпенсионного возраста, регулярно получавшей международные премии за книги о ГУЛАГе и Москве тридцатых, внезапно встал и поднял руку. Ноздри Патриарших-Прудова затрепетали, как у плезиозавра, пробующего воду на вкус. Началось! Как это у классика: “Вдруг слабым манием руки на русских двинул он полки…”

Оппозиционные литераторы начали один за другим покидать скамейки. Разумеется, в ногу здесь, подобно охранителям, никто маршировать не собирался, но когда чахлая отечественная демократия подвергается насилию со стороны режима, только прогрессивно настроенная толпа, только власть улицы способна заставить правящие силы прислушаться к мнению простых людей.

Процессия неторопливо двинулась вверх по холму, в направлении Кремля. Численность демонстрации превышала дозволенную, и если бы на неё подали официальную заявку, у режима имелся бы отличный повод заняться традиционным запретительством. Только её организаторы прекрасно понимали, что на них устремлён внимательный взгляд правительственного Ока Саурона, поэтому никакой антипутинской демонстрацией это, разумеется, считаться не могло. А могло это считаться обычной массовой прогулкой весьма достойных литераторов, практически высшего общества несчастной, в клочья растерзанной Расеюшки. Оно так и называлось в Сети — хештег #Добраяпрогулка. Кровавый режим бросал несогласных в тюрьмы и жестоко убивал их прямо возле Кремля, как Немцова, но хватать честных людей за обычную прогулку еще не осмеливался. Кишка у него пока ещё была тонка, хотя всё уже к тому и шло.

На ходу господа литераторы продолжали оживлённо обмениваться мнениями:

— Последним из пинкфлойдовцев, я уверен, умрет Уотерс — просто из принципа.

— Я вот знаю, что президент США Уильям Гаррисон умер от воспаления легких после тридцати двух с половиною дней президентства. А простудился он на инаугурации. Парируй.

— Вот что за привычка — ради двух-трёх сотен дурацких исключений разрушать стройную непротиворечивую теорию?!

— Как бы нам вместе с водой не выплеснуть ребенка.

— Младенец-то, похоже, давно утонул.

— Роди из бедра шестипалого мальчишку и назови его Пампой. Сим ты посрамиши любого врага.

— Едите, прости Господи, всяких головоногих, иглокожих и кишечнополостных. Вот я, к примеру, даже устрицы в рот не возьму, потому что слишком хорошо знаю, на что она похожа.

— А вот я с немалым любопытством употребляю в пищу всё, что движется — от шелковичных червей до кенгуру. А также много такого, что не движется вообще.

— Вот любишь ты вместо лаконичного “У меня нет мнения на сей счёт” выразить десять-пятнадцать строф гекзаметром.

— Раздавлен. Признаю превосходство матёрого альфа-самца.

— Слыша о теории четырёх рукопожатий, я всегда задумываюсь, как тонка грань, отделяющая меня от гепатита В или вируса Эбола. Я, собственно, поэтому не люблю пожимать рук. Никогда не знаешь, помыл ли конфидент руки после крайнего посещения туалета. Не то чтобы я был особо брезглив (хотя классик прав, волос в ложке говна — это уже перебор), но болезнетворные микроорганизмы, увы, не дремлют. Что касается Анжелины Джоли, то до неё тоже не так уж много половых актов, если верить жёлтой прессе. А если не верить жёлтой прессе, кому же тогда верить?!

— Что уж тут говорить про поцелуи в губы с девушками. Особенно после их крайнего посещения туалета.

— Да, я давно подозреваю, что некоторые девушки практикуют копрофагию не только для периодических съёмок хард-порно, но и, так сказать, удовольствия ради. Маленькие невинные шалости за запертыми дверями туалетной кабинки.

После очередного весеннего всплеска вирусной инфекции covid дарагим расиянам было предписано всюду появляться в маске и перчатках. Другими словами, господин ПЖ велел всем пацакам надеть намордники и радоваться.

Мало того, что вируса, скорее всего, не существовало в принципе (от гриппа каждый год умирают гораздо больше) и российское правительство просто выполняло заказ теневого мирового правительства. Мало того, что строительные перчатки теоретически легко пропускают заразу. Мало того, что свободные демократические страны гораздо эффективнее справлялись с пандемией, чем омерзительные диктаторские режимы вроде Китая, у которых трупы на улицах массово валялись (Рашка по-прежнему напыщенно гордилась тем, что у неё очень мало умерших на сотню тысяч населения, но доверия её коммунистической статистике не было никакого). Хуже всего было то, что ограничительные меры, введённые якобы для борьбы с эпидемией, оставались в российской действительности навсегда.

Система распознавания лиц и флот лёгких беспилотников, призванные фиксировать вышедших на улицу заражённых, теперь наверняка использовались, чтобы следить за оппозицией. Следующим этапом была поголовная чипизация всего населения. Как справедливо замечено в Библии, каждый получит на лоб своё клеймо 666, без которого нельзя будет ни покупать, ни продавать.

То есть Библия — это сборник глупых выдумок и софизмов, конечно, который в оппозиционной среде закономерно принято клеймить и всячески глумить. Молебен у них, у женщин с пониженной социальной ответственностью, как верно подметила в своё время одна видная лидерка Сопротивления. Но если враг изрекает золотые слова, которыми потом можно влиять на серые массы, то грех этим не воспользоваться. Оппозиционеры — вовсе не догматики и не упёртые путриоты, они берут своё там, где увидят своё. Власти приучили.

— За исключеньем пустяка: у Набокова не было ни одной сцены из тех, что есть в фильме “Сексказка”. У Набокова в оригинале вообще сцен нет — это просто изящная цвейговская новелла о природе мирового западла.

— Не надо столь люто ненавидеть меня, дорогой друг. Зависть — крайне, крайне непродуктивное чувство. Когда-нибудь и у тебя непременно будет “Бентли”.

— А еще, говорят, есть такие загадочные журналы, которые показываются только в полночь. Они тебя френдят, ты их френдишь в ответ, а потом раздаётся телефонный звонок и старческий голос сообщает, что жить тебе осталось меньше недели. И ведь не удалишь их уже никак.

— Мы с тобою как два Ремарка, пережившие ужасы Первой мировой и Веймарской республики и сделавшие на своих переживаниях порядочный финансовый и духовный гешефт… Нет, два Ремарка нехорошо; давай лучше будем Ремарк и Хемингуэй.

— Неофит?! Да у него градус посвящения такой, что нам и не снился! Такой у него градус посвящения. Тайное кладбище у стен его замка заполнено безымянными могилами. Он владеет одной из букв “н” в слове Таллинн.

Процессия вышла на Тверскую. Демонстрацию она по-прежнему напоминала мало. Это было именно прогулкой — неспешное перемещение по двое-трое подозрительно большого количества народу, ничего более. В соответствии с людоедскими указами правительства, все участники были в масках и перчатках, вязать демонстрантов было не за что — хотя полиция продолжала исправно сопровождать мероприятие, дожидаясь от его участников малейшей ошибки. Над плотными рядами киборгов витали дроны, фотографировавшие участников Прогулки. Сатрапы были готовы немедленно начать грузить несогласных, чуть только они начнут проявлять несогласие.

Но гуляющие были сама безмятежность. Ошибок на радость Путину они допускать не собирались.

— Ладно тебе, славная девушка. От такой не грех и смерть вприсядку в лесополосе в зимний период принять. Я на ней чуть было не женился в своё время, да Бог не попустил…

— Дескать, Онегин, ротный бригадир, под камнем сим вкушает мир. Или Ларин, не помню точно. Вроде бы Ларин, но в размер не ложится. Онегин, стало быть. Записали.

— Я тебя не кормил. Тебя другие люди пытались кормить в моём присутствии, и честно говоря, я вынес из этого самые мрачные эмоции. То есть салфетку ты закладываешь правильно и чавкаешь не очень громко, но всё остальное — вот это вот раздирание рыбы руками и сморкание за столом в рукав… Нет, нет!.. А вот ты меня кормил, причем дважды — один раз многократно разбавленным супом шурпой, а второй раз рассолом из-под моховиков, налитым в неглубокую пиалку. Правда, к чести твоей следует признать, что водки в обоих случаях было более чем достаточно, а когда заканчивалось, ты жестом опытного фокусника извлекал из-под стола ещё некоторое количество, вполне достаточное для успешного продолжения трапезы…

— Композитор Вагнер, как учит нас культовый фильм “Листомания”, был чудовищем Франкенштейна с замашками Гитлера.

— Я вот много думал о том, догонит Ахиллес черепаху или нет. Здесь определённо есть какой-то подвох, знаешь, как в фильме “Престиж” или в таких японских графических иллюзиях, когда картинка неподвижна, а тебе кажется, что перед глазами всё крутится. Вот я читаю логические выкладки Зенона и вижу: чёрт! всё верно. Никогда Ахиллес не догонит черепаху, поскольку она опередит его даже на атомарном уровне. А потом закрываю книжку, начинаю размышлять и чувствую, что здесь что-то не так. Ведь догонит же, чертяка, непременно догонит! Житейский опыт подсказывает мне, что непременно догонит, и довольно скоро. Но потом я снова открываю книжку, и малодушные мысли оставляют меня. А потом я снова закрываю книжку. И так до семидесяти семи раз… Я измучен. Кстати, не терял ли ты рогов?..

Было бы классно, как в лучшие годы Протеста, перекрыть Тверскую. Наглухо. Чтобы провластные ублюдки на собственном кармашке почувствовали, что такое народный гнев. Ещё лучше выходило, когда провластное быдло само перекрывало Тверскую — скажем, для какого-нибудь быдлопраздника про ремёсла. Тут уж было самое милое дело расшвырять ногами декорации быдлопраздника, распугать ревущих детишек-анчоусов и разогнать ряженых ремесленников, пока не подоспела продажная полицейская сатрапия.

— А с антисемитизмом всегда так. Чуть только выпьешь в кране всю воду, сразу оголтелые вопли со всех сторон: жиды, жиды! Совести у людей нет последнее время совсем, вот что.

— Как ты можешь быть таким нетолерантным?! А ещё в Европу ездишь! Тебе там, небось, сразу выделяют отдельную железную клетку и тычут пальцами: “Опять этот русский медведь приехал!”

— Подожди. Писатель и поэт да, ничем не занимаются, как Перельман, но на этом сходство заканчивается, ибо у Перельмана высокий IQ, позволяющий задействовать его в других отраслях народного хозяйства, а у поэта — нет. Литераторов разве что вон на Луиса Корвалана менять можно, если его опять посадят.

— Слушай, я бы ему всё равно не доверял. Вкрадчив, как ниндзя.

— Я это знаю как никто. Я с ним раз курил у лифта.

— Он с ним, видите ли, курил! Да я с ним проработал два года практически в одном помещении! Каждое утро по лезвию ножа ходил буквально!..

Процессия вывернула из Камергерского переулка на Тверскую и вместо того, чтобы перекрыть эту транспортную артерию, покатилась влево по улице, к Кремлю, параллельно проезжей части. Прогулка, господа; никакого криминала.

Впрочем, Патриарших-Прудов не преминул заметить, сколько рекламных плакатов и прочей наглядной агитации осталось на улице после победобесия текущего года. Все эти фальшивые “Помним ваш подвиг” и тому подобное барахло. Стоило ли ещё о чём-то говорить, если немецкие ветераны после войны жили в тысячи раз лучше советских? Вопрос о том, кто победил во Второй мировой войне, отпадал при этом сам собой. Сами виноваты, что варварски сопротивлялись армии цивилизованной страны: пили бы в шестидесятые баварское и ездили на “фольксвагенах”, как остальная Европа…

— Когда это я тебя обманывал, кроме последних пятнадцати раз?!

— Блин, как же я устал быть вороном невермором, приносящим в клювике всякие плохие новости.

— Диоген Синопский, напомню на всякий случай, разбил свою чашу, заметив, что пить вполне можно и из ладони, сложенной лодочкой.

— Зачем?

— Дабы не быть рабом ненужных вещей. Впрочем, кому я это рассказываю? Обладателю домашнего халата, радиоклавиатуры и чайной чашки с таким специальным ситечком?!

Заигрывающий с плебсом режим, конечно, вынужден был делать реверансы и в сторону оппозиции — скажем, понемногу превращать центр Москвы в расписную картинку. Типа и у нас тут круто, как в Европе, куда вы так часто ездиете. Это, конечно, были всего лишь потёмкинские деревни; стоило выехать за пределы МКАДа, и начинали бросаться в глаза картины всеобщей нищеты, жуткого упадка, грязи и полного разложения. Во время чемпионата мира по футболу путинскому режиму при помощи своих картонных новостроев, сделанных из говна и палок, а также всеобщего дружелюбия пьяного русского народа под окровавленными стволами режима, удалось ввести в заблуждение немало прибывших иностранных гостей, так что у агрессивных властей даже начали расти туристические прибыли. К счастью, эпидемия-2020 превратила эти прибыли в прах, и рашкованскому правительству пришлось залезать в свою кубышку на чёрный день, чтобы по-прежнему делать мультики про ракеты.

— За этот небольшой текст ты получишь пять тонн, сиречь кусков, прекрасных американских убитых енотов.

— Пять тонн убежавших егерей.

— Пять тонн умелых ежей.

— Пять тонн утренней ежевики… Чёрт, надо же, какая ёмкая аббревиатура!

— Так в педофилии разве обвинили не того Буковски, который “Фактотум” и “Истории обыкновенного безумия”?! Вот же ёлки! Ты отнимаешь у меня веру в рациональность мироздания!

— Обожаю смотреть, как вы, нищие, унижаетесь у меня в передней.

— Да, мы ещё тайком ссым в ту китайскую вазу при входе, потому что в господский туалет нас не пускают.

— Постой-постой! в ту самую, из которой вам потом раздают бесплатный благотворительный суп?!

— Пусть свиньи этот ваш благотворительный суп едят! Кто научил твоего повара делать солянку без каперсов?!

— Ты снова победил меня, колдун. Куда ни ткни — ты уже такое либо написал, либо перевёл, либо подумал.

— Ты во многом превзошёл своего старого учителя, юный падаван. Взять хотя бы тросточку. Когда ты упоминаешь её как часть своего гардероба, все воспринимают это в порядке вещей — член Шенгенского союза, романтический прибалт, все дела. Красиво. Когда же про тросточку упоминаю я, кто-нибудь непременно спросит, что у меня с ногами.

— А было бы любопытно нам как-нибудь вместе выйти на подиум, разом подбросить цилиндры в воздух, одновременно развернуться к публике и синхронно пристукнуть тросточками по гулкому полу. Это всё прежде, чем начать бить чечётку.

Согласно первоначальному плану, Добрая прогулка должна была выйти на Красную площадь, и уже здесь прогрессивные литераторы все вместе должны были осуществить какой-нибудь массовый отталкивающий перформанс. Патриарших-Прудов даже не интересовался, какой именно: Мэтру он доверял безраздельно. Такой человек не поведёт своих последователей на бойню, нет.

Однако полицейские воронки и цепи киборгов на подступах к Манежной встречались столь густо, что Мэтр мгновенно изменил решение и повел группу вправо, к переходу на “Охотный ряд”. Сказано же, что бросать своих единомышленников на вражеские пулемёты он не собирается.

Некоторое время гогочущая толпа, сопровождаемая подозрительными взглядами полицейских из оцепления, шествовала по правой стороне Манежной площади, мимо гостиницы “Националь”, в направлении Нового Арбата.

— “Дом‑2” подарил нам совершенно чудесный мем: “Чё ты мне язык в рот суёшь?!” Его можно сугубо уважать только за это.

— В тануках я был, давно. Пиво там смачное, но жрать совершенно нечего: во все суши они для чего-то кладут такое великое множество маянезика, что различать их на вкус совершенно не можно. И для чего же, позвольте, иметь в меню ниппонского ресторана тридцать сортов супов?! Это, право же, совершенно никому не нужно, просто какое-то издевательство, при том что горячего там недопустимо мало и кушать можно только утку темпура кусочками. Нет, тануки не милы мне никогда же.

— А говорить я тебя хотел, в общем-то, по пустякам. Приезжай, короче, побеседуем как мужчина с мужчиной. Нам даже освободят переговорную на четверть часа и всю кровь по окончании беседы тщательно смоют с пола. Шлангами.

— Справедливости ради следует заметить, что Свифт стал литературой для детей лишь в многократно усечённом и адаптированном пересказе, как и король Артур с Дон Кихотом, кстати (последний — вообще лишь в гениальном киносценарии Шварца). Едва ли дети с пониманием отнеслись бы к вычурному британскому слогу имперской эпохи и сценам вроде той, где дамы-великанши используют Гулливера в качестве дилдо.

— А в детстве я не играл. У меня не было детства. Я родился угрюмым, двадцатипятилетним, в чёрном плаще с кровавым подбоем и страшном рогатом шлеме.

И лишь когда Добрая прогулка совсем было уклонилась от сердца спрута, в которое Сопротивлению и стоило бить наверняка, уже когда шествие приблизилось к Новому Арбату, стало ясно, что просто так Мэтр ничего не делает. Процессия переместилась по подземному переходу через трассу, когда вдруг выяснилось, что иностранные журналисты поджидают её как раз здесь, под кинотеатром “Художественный”. Может быть, Мэтр успел им протелефонировать, что к Кремлю через закрытые ворота не прорваться (ремонт, разумеется), а может быть, рандеву с самого начала было запланировано именно здесь, а не на Тверской, не на Никольской и не на Красной площади.

Ну, теперь-то всё и начнется.

— Честно говоря, я тоже туда не поехал из соображений разумной экономии. Но только, пожалуйста, тш, никому. Я ведь культивирую себе образ такого гламурного сибарита, беззаботного эпикурейца, прикуривающего от стодолларовой банкноты. Когда узнают, что у меня одно пальтишечко кашемировое четвёртую зиму и обедаю я крайне нерегулярно, может эль шкандаль выйти.

— Я оливки до сих пор есть не могу. Вылавливаю из мисочки с салатом и бесплатно раздаю бедным. Порой я бросаюсь из нашего роскошного беломраморного подъезда в народ, как в прорубь из русской баньки, резво разбрасываю направо и налево оливки, чтобы меня не успели схватить за фалды, и тут же заскакиваю обратно в охраняемое корпоративное помещение, страшно довольный приключением. А вот Штирлиц — тот не то что оливки, тот даже салями героически ел. И даже покривиться не имел возможности, потому что тогда его сразу идентифицировали бы как русского шпиона.

— Я, кстати, техник-механик поточных линий пищевых производств, не хрен собачий. Два с половиною года со смазочным шприцом как проклятый обслуживал всеми возможными способами, включая непристойные, ленточный саморасклад в поточной линии производства карамели “Театральная” на четвёртом этаже орденоносной кондитерской имени Ленина фабрики “Красный Октябрь”, когда она ещё располагалась на Болотном полуострове напротив храма Христа Спасителя, за ней на стрелке ещё потом поставили церетелиевского Петра на кораблике. Но тяжек был хлебушек-то, оттого ушёл в умственный труд, и современная отечественная словесность много от сего выиграла. А запах карамели и шоколада до сих пор вызывает у меня легкую панику, неизменно переходящую в тошноту.

— Чем там всё закончилось-то, в “Иисус Христос Суперзвезда”? Я обычно засыпал ко второму действию.

— Да распяли Митю-то нашего. Я чего ходил-то четыре раза: думал, хоть раз по-иному выйдет. Народ опомнится, возьмет римлян в дреколье, фарисеев вываляют в смоле и пуху и задом наперёд посадят на осла, коего и прогонят за пределы города. Но нет; косен народишко и мелковат. Так и распинают два раза в неделю…

Мэтр вдруг стащил с лица маску и подкинул её в воздух. Окружавшая его толпа взорвалась яростными приветственными криками. Маска спикировала на уличную плитку, за ней последовали белоснежные перчатки.

— Да здравствует свобода! — хрипло прокричал Мэтр.

В толпе, которую он вёл, началось шевеление, люди срывали надоевшие маски, сбрасывали осточертевшие перчатки. Восстание чёрных в Америке 2020 года обошлось без повторного заражения, так какого же черта мы должны это носить?! Очень довольный приключением, Мифусаил Патриарших-Прудов сдёрнул душную маску, подбросил её в воздух, подобно Мэтру. Это был вполне внятный перформанс против кровавого деспотического режима.

Полицейские киборги среагировали немедленно, и к толпе прогуливающихся без защитных средств приблизились несколько служивых — естественно, упакованных в броню и фильтры, как и положено халдеям диктаторской власти.

— Наденьте маски, пожалуйста, — прогудел один из них.

Судя по тому, как грозно они воздевали щиты и наматывали на кисти ремешки резиновых дубинок, в то, что кто-нибудь из прогуливающихся подчинится столь грязному диктату, верилось им не особо.

Мэтр подал своим единомышленникам пример — он бойко спустил штаны и выставил получившееся в сторону полицейских:

— Скушайте, господа!

Репортёры зашевелились, одобрительно защелкали фотоаппаратами. Теперь русские медведи обязаны были ответить, иначе они совсем потеряли бы лицо. Такое вполне допускалось в Европе, но не в гомофобных России или среднеазиатских султанатах.

Русские медведи не заставили себя упрашивать. Толпу протестующих без лишних слов начали рассекать в нескольких направлениях, по всем правилам кровавого разгона демонстраций в России. Пронзительно завизжали женщины, которых никто не трогал — для иностранных СМИ нужно было создать соответствующий звуковой фон. Репортёры сгрудились возле одного из автозаков и жадно фотографировали зверства российских властей: четверо дюжих омоновцев несли к машине извивающегося и лягающегося юношу, стараясь, чтобы он ничего себе не повредил. Наконец, молодой оппозиционер был водворён в автозак, но тут же начал радостно махать в зарешечённое окошко.

Это была настоящая кровавая бойня, настоящий кромешный ад. Беззащитных людей хватали прямо на улице, заламывали руки за спину и швыряли в полицейские машины только за то, что они публично отказывались надевать средства защиты от вируса. Такое дикое беззаконие полиции было совершенно невозможно представить на Западе.

Мифусаил Патриарших-Прудов попал в одну машину с Мэтром. Это ничем не обоснованное ограничение свободы было совершенно невыносимо — но, как справедливо заметил Бернард Шоу, когда ему живописали ужасы ада, какая отличная компания.

Мэтру, впрочем, сейчас было не до компании: через распахнутое по случаю жары зарешечённое окошко он давал интервью репортёру французской телекомпании, расположившемуся снаружи. Мифусаил не понимал по-французски, но, судя по экспрессии Мэтра, тот закономерно возмущался русским полицейским произволом.

В автозаке царила атмосфера подавленности, уныния и полной безнадёжности. То и дело раздавались взрывы молодёжного хохота. На вкус Патриарших-Прудова, юных женщин могло здесь быть и побольше, но в общем-то вполне приемлемо. Половина присутствующих уткнулись в свои смартфоны и ноутбуки, ведя ликующую прямую трансляцию из мрачных стен узилища. Некоторые делали стрим ещё с Камергерского и до сих пор не прервали вещания, продолжая знакомить взыскующих пользователей с Мэтром и произволом местной полиции.

Беседы литераторов не прекращались ни на минуту: после доставки в отделение им грозило разве что задержание на несколько часов, в худшем случае смешной штраф — на такие деньги многие из присутствующих завтракали в “Пушкине”.

— Пожалуй, я снова начинаю подумывать о том, чтобы написать с тобою в кооперации ту книжку про птиц, кою мы как-то обсуждали в “Мансарде”. Неплохо было бы, кстати, чтобы её потом экранизировал какой-нибудь Хичкок. Но писателя-фашиста сразу надобно вынести за скобки проекта: если его принять в кружок, он сорвёт нам все сроки.

— Да‑с, судырь мой! Писатель-фашист звонил мне и клялся, что едет с нами; у него в десять начинается-де некое факельное шествие, а к часу он уже обещает быть в ресторации, самое позднее в два. Я ему, естественно, резонно не доверяю и думаю так, что нам придётся платить за ресторант вдвоем. Как бы верно расчислить депансы?..

— Мне как-то раз едва знакомые люди по электронной почте предложили участвовать в коллективном написании сценария к телесериалу. Только денег пока нет, никаких договорённостей ни с кем нет, формат неясен, с сюжетом определимся по ходу дела, но работать нужно с полной самоотдачей, потому что, возможно, готовый материал покажут самому продюсеру N***, а может быть, и не покажут. Все мои недоуменные вопросы разбивались, как о стену, об “уточним по ходу дела”. Естественно, потенциальный сериал обошёлся без меня. Лишь много позже выяснилось, что эта идея со временем преобразовалась в “Папины дочки”, один из самых успешных российских сериалов. Так я в очередной раз остался в дураках со своим чистоплюйством.

— А вы думаете, мечты о принце на белом коне есть только у несозревших девушек?

— Нет, я вполне допускаю, что некоторые юноши тоже мечтают о принце на белом коне.

— Кто же собирается с нами воевать? Нас со всех сторон окружают доброжелательные и дружелюбные страны, искренне пытающиеся вовлечь наше дикое государство в весёлый хоровод счастливых европейских наций. Польша, скажем…

— Говорят, что первые флибустьеры позаимствовали военно-морской флаг тамплиеров “Череп Адама” исключительно в утилитарных целях — рыцари Храма были грозной силой, и нападать на их корабли мало кто решался. Поэтому пираты и поднимали “Череп Адама”: не тронь нас, сука, тамплиеры плывут! А потом понравилось…

— Вот это я понимаю, стиль — в эпоху инквизиции, будучи духовно-рыцарским орденом, рассекать под таким знаменем!

— Я просыпаюсь в 15.15 и понимаю, что вставать уже поздно, а клубиться еще рано. Лежу без сна и мучаюсь до самого вечера…

— А я вот очень мечтаю о том, что когда-нибудь тоже позволю себе ежедневно просыпаться около двух часов пополудни.

— Это просто. Надо всего лишь ложиться в полседьмого утра.

— Это я уже умею. Но ведь к десяти на работу. И тут чем ложиться в полседьмого, проще вообще не ложиться. А вот этого я ещё не умею.

— Юрик странноват. Но совсем не шибко. Нервичен, как всякий гений. Лидер секты отечественных асексуалов, но у каждого свои недостатки. Так, с виду, и не скажешь, что такие бездны смыслов таятся в нём. А крыла у него огромные, чёрные и перепончатые.

Мэтр сумел организовать молодых девчонок, и несколько минут, под комариное жужжание репортёрских дронов, они скандировали хором: “Путин, уходи! Путин, надоел!” Один из телевизионщиков снаружи сумел это записать и поднял большой палец. Вери гуд. Континью.

Полиция была настолько тупа, что никак не отреагировала на очередную дерзость подавляемых.

На самом деле было бы гораздо более странно, если бы она отреагировала. Тот Путин, за которого имело хоть какой-то смысл обижаться, уже давно ушёл на покой. После его отставки заниматься оппозицией было доверено одному из искусственных интеллектов, разработанных и внедрённых в командные системы отечественной экономики после эпидемии коронавируса, когда стало окончательно ясно, что удалённая работа и цифровой документооборот значительно эффективнее традиционных.

По иронии судьбы, звали его ПУТИН — Перманентный Универсальный Творческий Интеллектуальный Нанобот. Точнее, ирония судьбы здесь определённо была не при чём: разработчики специально назвали его такой аббревиатурой, чтобы лишний раз поддразнить несогласных. Даже соорудили для этого довольно неуклюжую расшифровку-алиби.

Впрочем, это позволило оппозиционерам не менять методичек, продолжая долбать всё того же привычного Путина.

Автозак отправлялся в отделение под песню Басты “Сансара”, которую хором исполняли наполнявшие его граждане, виноватые только в том, что демонстративно отказались от холопских средств защиты от вируса, навязанных им тоталитарным режимом.

Василий Мидянин

Комментарии

0 комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии