Продолженное настоящее. Часть IV

Фантастическая повесть Андрея Столярова
Обработка: Алиса Курганская | Fitzroy Magazine

Дней через пять Даг ясно осознает, что главным фактором для него теперь является время. Время — это единственное, что имеет значение. Происходит это внезапно. Однажды, около одиннадцати утра, Ортан, угрюмый, восточной внешности человек, кстати и по-русски говорящий с заметным акцентом, вдруг ни с того ни с сего начинает шлёпать ладонями по столу: правой — левой, правой — левой, поочередно, с каждым разом всё сильней и сильней. Одновременно он подёргивается всем телом, словно его корежит электрический ток, и даже часто-часто подпрыгивает вместе со стулом. Никто ничего не успевает сообразить — Ортан уже падает на пол и, как припадочный, колотится о линолеум. 

— Голову придержите!.. — кричит кто-то. 

Анчутка, оказавшаяся ближе всех, подсовывает под его затылок ладони. Подкладывают ещё и скомканный свитер. Ортан хрипит, задыхаясь, и выкрикивает что-то на неведомом языке: “гадрут!.. джебраил!.. физули!.. зангелан!.. кубатлы!.. шуша!.. лачин!”… 

Сонник, и здесь сообразивший всё быстрее других, протягивает к его лицу диктофон. 

— Что это? — сам себя спрашивает Даг. 
— Кажется, это города в Армении, — шёпотом отвечает Профессор. 

Мгновенно появляются санитары в белых одеждах и уволакивают тело, изломанное конвульсиями, в левую часть Флигеля, где находится клиника. 

Панародин, материализовавшийся посередине аудитории, крутит из стороны в сторону головой. 

Звонко хлопает в ладони:
— Работать!.. Работать!.. 

За эти пять дней ситуация во Флигеле резко меняется. Панародин, возглавивший “Аргус” после загадочного самоубийства Гремлина, сразу же устанавливает в группе жёсткую дисциплину. Теперь каждый визионер обязан ежедневно проводить в рабочей кабине три смены по два часа — утром, днём, вечером. Это независимо от самочувствия. Послаблений Исмар Бакадович (ну и имечко!) никому не дает. График вывешен на стене, за соблюдением его следит некий Дрозд, имеющий статус дежурного наблюдателя. Кроме того, отменены прогулки в саду, выходить из Флигеля категорически запрещено. На окнах верхних этажей тоже навешиваются решётки, и исполняется наконец мечта полковника Петрова: вдоль всей ограды внутреннего участка прокладывается спираль Бруно — завитая стальной пружиной колючая проволока. Теперь к ограде не подойти, а с улицы незаметно, да и кому нужно вглядываться. 

Главное же изменение заключается в том, что отныне также каждый визионер перед началом сеанса должен принимать дозу лёгкого стимулятора. Так, во всяком случае, характеризует его доктор Салаев. Однако лёгкий-то он, быть может, и лёгкий, но Бармаглот, например, в прошлом баскетболист, рослый, внешне совершенно здоровый парень, после приёма этого стимулятора на целые сутки теряет пространственную ориентацию: не может войти в дверь, промахивается, не может самостоятельно сесть на стул, приходится водить его под руки. Напуганные  таким эффектом, двое ребят, Снегирь и Шпунтик, (подростки, Даг с ними почти не общался) предпринимают отчаянную попытку бежать: ночью проникают каким-то образом на чердак, разбирают часть крыши, охрана их засекает, когда они спускаются по водосточной трубе. Обоих немедленно переводят в клинику. 

Стимуляторы — это ужас, от которого меркнет сознание. К счастью, они действуют на всех по-разному. Профессор говорит, что у него стимуляторы акцентируют в первую очередь память: внезапно, будто на мониторе, всплывают внутри мозга статьи, написанные бог знает когда — весь текст, целиком, вплоть до сносок и рисунка абзацев. Аналогично и у Анчутки: крутятся в голове фильмы, просмотренные ею за последнюю пару лет, не надо никакого планшета, закроешь глаза — всё ярко, как на экране. Зато у Ортана — припадок, через сутки сменившийся комой, а Белка, тщедушная, белобрысая, взъерошенная девица, два дня назад, точно так же как когда-то Марго, впала в кататонический ступор. Только, в отличие от Марго, она совершенно окаменела: её так и уносят — полусидячую, с растопыренными руками, с мёртвым взглядом, со скрюченными, будто у ведьмы, костистыми пальцами. 

С другой стороны, на Дага, что удивительно, лёгкие стимуляторы воздействия почти не оказывают: некоторый прилив сил, более никаких последствий. Профессор, правда, предупредил, что тут может сработать кумулятивный эффект: сначала — ничего, ничего, а потом — как пробьёт. 

Спасибо, это, разумеется, успокаивает. 

В общем, Даг чувствует, что времени у него совсем нет. Их, визионеров второго поколения, остаётся все меньше и меньше. Группа, первоначально состоявшая из двадцати человек, сократилась уже более чем на половину. А на остальных Панародин посматривает, прищурясь, блестя чёрными, будто из антрацита, хищными глазками. Нетерпение его можно понять. Инцидент с Ортаном имеет неожиданный результат. Через несколько дней вспыхивает азербайджано-армянский конфликт из-за Нагорного Карабаха, очень быстро перерастающий в широкомасштабные военные действия. С обеих сторон используются танки и артиллерия, а со стороны Азербайджана ещё и турецкие беспилотники, против которых оборона армян бессильна. В новостях начинают мелькать названия населённых пунктов: Гадрут, Джебраил, Физули, Зангелан, Кубатлы… Так вот что содержал в себе трансцензус Ортана: мгновенно подтвердившийся, точный и конкретный прогноз! Это колоссальный успех для “Аргуса”. Панародин не скрывает победного торжества. Его акции, его административный авторитет выросли до небес. Вопрос, по-видимому, теперь заключается в следующем: ждать ли ему и дальше чего-нибудь от нынешней группы, явно исчерпавшей себя, или сжечь их всех разом, назначив тяжёлые стимуляторы, и продолжать футурологический мониторинг с новым поколением визионеров. Тем более что следующий состав уже сформирован. Анчутка по секрету сказала, что в списке резерва числится сейчас аж двадцать пять человек. Правда, понизив голос, добавила, что примерно у половины из них проскопические способности довольно сомнительны, торопится Панародин, набирает чёрт знает кого, и всё же пять-семь фигурантов, по её мнению, вполне работоспособны. 

Так сколько они, оставшиеся, ещё продержатся? Неделю, две недели… может быть, месяц — но это уж если исключительно повезёт. 

Времени действительно нет. 

Даг не понимает одного: как он умудрился завязнуть в этой безнадёжной трясине? Ведь поначалу — он хорошо помнит те первые дни — и в самом деле был полон кипучего энтузиазма. И какая грандиозная перед ним встала задача: найти позитивную версию будущего, спасти мир, который погружается в пучину безумия. Хотя Профессор уже тогда, глядя на его восторги, осторожно спросил: 
— А мир хочет, чтобы его спасали? 

И без напора, как опытный лектор, напомнил, что Фрейд, например — слышали о таком? — считал, что стремление к смерти — одна из имманентных, то есть врождённых, характеристик личности. Причём — а это уже не Фрейд, это, извините, моё собственное суждение — такое стремление имеет сильную биологическую основу. После двадцати пяти — тридцати лет человек как элемент популяции природе просто не нужен: репродуктивный период им, как правило, завершён, потомство появилось на свет, окрепло, особь исполнила свое чисто биологическое предназначение. К тому же дальше увеличивается вероятность негативных мутаций. Неслучайно именно в этом возрасте когнитивный рост большинства людей останавливается: исчерпан природный драйвер, для дальнейшего развития необходимы сознательные и целенаправленные усилия, а на это далеко не каждый способен. Собственно, на данном критическом рубеже человек перестаёт быть сугубо биологическим существом и начинает, если, конечно, получится, путь человека разумного. Вероятно, на аналогичном распутье находится сейчас всё человечество: оно достигло возраста биологической бесполезности, пора приглушить инстинкты, ориентироваться на примат разума, жаль, что осознание этой необходимости нам ещё не пришло. 

— Ну да… — мрачно подвела итог присутствовавшая при разговоре Анчутка. — Мы как крысы, посаженные в лабиринт: дёргаемся туда-сюда, в панике, ищем выход, а выхода нет… 

Профессор сказал:
— Чтобы найти выход из лабиринта, надо мысленно, в воображении, подняться над ним. 

Анчутка лишь иронически хмыкнула. Даг, кстати, был с ней согласен: идея сугубо академическая, а вот как это осуществить на практике? И вообще — как жить, если от жизни осталось всего ничего? Анчутка тыкалась носом ему в плечо, шептала, что уже несколько дней совершенно не может заснуть: закроет глаза — крутятся идиотские фильмы, вздрагивает, просыпается. Ей кажется, что они как бы обитают на острове, а вокруг него не вода, не море, а безжизненный серый туман, растворивший в себе весь мир, и он, то есть туман, каждый день, каждый час поглощает по кусочку их жалкой земли, её всё меньше, она неумолимо сжимается, деться некуда, скоро и они тоже растворятся в тумане, не останется ничего — одна безжизненная серая муть… 

Анчутка, как и всё вокруг, преображается за эти пять дней: отмывает голову от крикливого молодёжного разноцветья, меняет брезентовые штаны на джинсы, футболку с иероглифом — на нормальный тёмно-зелёный джемпер. Оказывается — вполне привлекательная девица, разве что — бледная, с расширенными от испуга глазами, из которых вот-вот потекут слабые слёзы. За Дага она цепляется так, будто боится, что, если хоть на секунду отпустит его, то действительно растворится в этом своём сером тумане. 

А чем Даг ей может помочь? У него самого примерно такие же ощущения… Идут тяжёлые бои вокруг Нагорного Карабаха… Громадный взрыв со множеством жертв происходит в порту Бейрута… Исламский радикал, оскорблённый карикатурой на пророка Мухаммеда, отрезает голову учителю во французской школе, который эту карикатуру продемонстрировал на уроке… Количество заболевших коронавирусом достигает уже шестидесяти миллионов, умерших от него — полутора миллионов человек… В Англии поджигают вышки, построенные для передачи сигнала сети “5G”: граждане убеждены, что они способствуют распространению пандемии… В Ормузском проливе горит танкер с нефтью, торпедированный неизвестными террористами… Китай и Россия начинают сбрасывать доллары… Американские военные корабли вошли в Южно-Китайское море… Лидер Китая призвал сограждан готовиться к грядущей войне с США… 

Мир колеблется — так наступает будущее. Раньше оно представлялось Дагу чем-то абстрактным — недоступным, непостижимым, как вечно недосягаемый горизонт, и вдруг оказалось на расстоянии вытянутой руки; волны его прокатываются по реальности, искажая картинку, точно вода, криво бегущая по стеклу. И каждая такая волна, омывая Флигель, обесцвечивает в нём краски и звуки, стирает постепенно предметы, его самого, превращает в тень среди других зыбких теней. Помочь Анчутке он может лишь тем, что не отстраняет её, когда она в середине ночи однажды прокрадывается к нему в номер. Их любовь, если это так можно назвать, тороплива, сумбурна и напоминает, скорее, судороги отчаяния. Она не возносит, а опустошает. И потому, вероятно, — хотя, быть может, играет здесь роль и кумулятивный эффект стимуляторов — из опустошённости этой всплывают некие сновиденческие ретроспективы. Даг словно проваливается в далёкое детство и вновь — был когда-то у него такой эпизод — бежит куда-то, торопится по залитой солнцем Красноармейской улице, тянущейся от Измайловского до Лермонтовского проспекта. Причём в теле — необыкновенная лёгкость, кажется, оттолкнись от асфальта и дальше полетишь, стремительно, без усилий, лишь иногда, для поддержания скорости, чуть-чуть касаясь земли. А может быть, он и в самом деле летит, ведь дело происходит во сне. И тут, по левой стороне этой улицы, он вместо привычного чахлого садика, стиснутого глухими стенами трёх домов, видит странное здание, словно из одного стекла, сияющее, будто бы парящее в воздухе, посверкивающее, как ёлочная игрушка, ослепительными отражениями. Внутри здания угадываются такие же стеклянные галереи, а по фасаду его пылает солнечной желтизной непонятное словосочетание “REGSTILE HJK”. Среди скучно оштукатуренных, четырёхэтажных домов оно выглядит пришельцем из иного мира. Это ещё что такое? Длится всё не больше мгновения. Даг, проскочив вперёд, оборачивается, но там, слева, уже снова — кусты, два заморенных тополя, облупленные скамейки… Тем не менее его точно подбрасывает. Даг садится и под тихий шелест Анчутки, вероятно, тоже вдыхающей и выдыхающей какие-то свои, лёгкие сны, всматривается в белесую мглу окна. 

Сознание у него ясное, прозрачное, словно из хрусталя. 

Он теперь твёрдо знает, что ему следует делать. 

Прав был Профессор: им надо действительно “подняться над лабиринтом”. 

Конечно, сказать легче, чем сделать. 

Анчутка, выслушав его, немедленно заявляет, что он просто свихнулся. Тоже подскакивает в постели, как на пружине, и, повернувшись к нему лицом, шипит: 

— Ты соображаешь, что говоришь? Ты вообще что-то соображаешь? Мы же сразу — того… 

Она крутит пальцами у виска, будто завинчивает под череп тугую гайку. 

Слышен даже негромкий скрип. 

— А что мы теряем? — спрашивает Даг. — Или ты считаешь, что будет лучше, если твоим родителям сообщат, что ты скончалась от тяжёлой формы ковида, и выдадут им тело в пластиковом мешке? 
— Не говори так!.. — шепотом кричит Анчутка. 

И, словно отталкивая его, трясёт растопыренными ладонями. 

— Считаешь, что тебе удастся этого избежать? 
— Замолчи!.. 

Даг сам удивляется, с какой безжалостностью он вонзает в Анчутку горячие стрелы слов. Как будто у него появилось неоспоримое право взвешивать и судить. 

Анчутка всхлипывает, глотает слёзы, а затем с трудом говорит: 
— Ладно… Теперь уже — всё равно… Я здесь одна не останусь… Куда ты — туда и я… 

Гораздо спокойнее реагирует на его идею Профессор. Выслушав Дага, он около минуты смотрит поверх него, вероятно, мысленно изучая проблему с разных сторон, а потом замечает, что чисто теоретически перспектива здесь есть: в безнадёжных ситуациях стандартные методы не работают, обеспечить благоприятный исход может лишь нечто “перпендикулярное”. Тут я с вами согласен. Это, к сожалению, не означает, что “крылья”, на которые вы рассчитываете, будут держать вас в воздухе. Помнится, у Икара они расплавились… Очень, очень рискованно. Впрочем, решать вам… 

Проще всего, как ни странно, удаётся убедить Панародина. Правда, сначала тот смотрит на Дага, явившегося к нему, как на жужелицу или на червяка. Что, в общем, естественно. Это называется — расчеловечивание. Как ещё смотреть на того, кого собираешься уничтожить? Только как на низшее, безмозглое существо, не заслуживающее ничего, кроме брезгливости. Однако по мере того, как Даг излагает ему своё предложение, Панародин начинает прислушиваться, прищуриваться, причмокивать, бессознательно поглаживать нижнюю часть лица, будто пропуская меж пальцами завитки невидимой бороды, и наконец благосклонно кивает: 
— А что?.. По крайней мере, оригинально. Когнитивный резонанс, говорите?.. Психологический гетерозис?.. Да… Можно попробовать. 

“Запуск в космос”, как называет данную процедуру Профессор, происходит в этот же день. Церемония действительно напоминает проводы космонавтов. Собираются все — весь жалкий остаток “Аргуса”, весь его наличный состав: Даг с Анчуткой, которая стоит, сцепив пальцы, её бьет мелкая дрожь, Профессор, наблюдающий за ними с академической отрешённостью, Сонник, несмотря ни на что зевающий так, как будто вот-вот заснёт, Бармаглот — с выпученными глазами, плохо понимающий, кто он, где и зачем, сам Панародин в сером чиновном костюме с патриотическим галстуком, суетливо переступающий с ноги на ногу Дрозд, двое санитаров-охранников — эти, видимо, на всякий случай… Присутствует даже полковник Пётр Петрович Петров — он взирает на происходящее так, точно уже укладывает каждое слово, каждую процедуру, каждый случайный жест в строчки служебного рапорта. 

Доктор Салаев лично приносит два лабораторных стаканчика, до середины наполненных некой жидкостью, напоминающей по цвету разбавленное молоко. 

Приподнимает губу, обнажая крупные, словно у зайца, зубы-резцы. 

Он так улыбается. 

— Вот, адская смесь… Полчаса резко обострённого восприятия вам обеспечены. 
— А потом? — спрашивает Анчутка. 
— Будем надеяться, что повезёт… 

В кабину они заходят, точно на эшафот. Анчутка еле переставляет ноги и всё время, как бы случайно, прикасается к Дагу. С чмоканьем уплотняющей окантовки закрывается дверь. Анчутка тут же садится на узкий диван и приваливается к стене. Даг, понимая, что медлить не следует, подаёт ей стаканчик со стимулятором. 

Анчутка смотрит на него расширенными глазами. 

— Мы — как Ромео с Джульеттой… Они жили недолго, не слишком счастливо, но умерли всё равно в один день… 
— Пей, — говорит Даг. 
— А ты?
— Я — сразу же за тобой. 

Анчутка судорожно опрокидывает стаканчик в себя: морщится, трясёт головой:
— Фу… гадость какая… 

Даг так же, залпом, выпивает свою порцию. Ну не гадость, конечно, но вкус неприятный — химический, с резкой медицинской отдушкой. 

— Ложись, — говорит он. 

Анчутка вытягивается на диванчике. А Даг опускается в кресло, расположенное вплотную. 

Кабина узкая и тесная, как купе. 

— Дай руку, — говорит Даг. Сжимает её теплые, слабые пальцы, чуть влажные от волнения. — Вот так… И не отпускай. Что бы ни случилось, что бы ни происходило — не отпускай. 
— Ладно, не отпущу… И что дальше?

Даг некоторое время молчит. 

— Прикрой глаза. 
— Прикрыла…
— Помнишь, что сказал Гагарин за минуту до старта?

Анчутка тоже некоторое время молчит. 

Вдруг — нервно вздыхает:
— И что он сказал? 
— Поехали… 

Обработка: Алиса Курганская | Fitzroy Magazine

Олег Комаров погиб поздним вечером четвёртого декабря, когда возвращался с выступления на одном из петербургских телеканалов. По официальной версии его сбила машина, видимо, внедорожник, на перекрёстке Мичуринской улицы и улицы Куйбышева. 

Сразу скажу, официальной версии я не верю. Через пару дней после трагического происшествия я специально съездил на это место: в одиннадцать вечера, точнее — в начале двенадцатого, обе улицы, и так-то транспортом не перегруженные, абсолютно пустынны; мчащийся внедорожник, даже если он сильно превысил скорость, можно было бы заметить за километр. Вероятно, это был специальный наезд. Кстати, и машину, совершившую его, тоже не обнаружили. Никаких доказательств у меня, разумеется, нет: смутные догадки, предположительные умозаключения. 

Мы с Олегом учились в одной школе, два года сидели за одной партой, у большого окна, из которого видны были ворота Новой Голландии. На контрольных списывали друг у друга. Предполагалось, что мы — друзья на всю жизнь. Однако в дальнейшем пути наши, как водится, разошлись: я поступил на исторический факультет, он — на факультет журналистики. После окончания университета мы не виделись лет пятнадцать и даже особо друг о друге не вспоминали, пока не столкнулись случайно на мероприятии, посвящённом юбилею Октябрьской революции — я, как историк, в этот период был очень востребован. Обрадовались, конечно; Олег стал иногда ко мне забегать, напечатал в двух популярных журналах пару довольно обширных моих интервью, откликнулся интересной рецензией на мою книгу “Февраль и Октябрь”. Он к тому времени уже перешёл на фриланс, приобрел некоторую известность: его блог “Тень истории” имел двадцать с чем-то тысяч подписчиков. 

И всё же настоящего успеха у него пока не было, из-за чего Олежек, по крайней мере в разговорах со мной, откровенно переживал. 
— Ты посмотри на этого Н., — говорил он, называя фамилию популярного блогера. — Ведь у него, кроме обволакивающего голоса, ничего не имеется. Несёт полную чушь. И вот, пожалуйста — пятьсот тысяч просмотров… Или глянь на этого Ф., перевирает всё, что возможно, не раз его уличали в грубых ошибках, и все равно — громадная аудитория… 

Он страстно мечтал раскопать какую-нибудь сенсацию, найти и через свой блог раскрутить какой-нибудь уникальный материал. 
— Мне бы зацепиться за что-нибудь, — говорил он. — Мне бы хоть вот такое зёрнышко, но настоящее, получить, а дальше я его уже проращу… 

У него блестели глаза, дрожал голос, мы сидели на кухне: в стёклах окна, в вечерней глубине темноты жестикулировало его призрачное отражение. 

Я лишь скептически хмыкал. 

Сенсацию ему подавай!

И вот — я хорошо помню этот момент — в начале года, когда сведения о вспышке эпидемии в китайском Ухане ещё только-только начали просачиваться в сообщениях информационных агентств, он явился ко мне, преисполненный нескрываемого торжества, и с порога объявил, что наткнулся на нечто потрясающее… нечто неслыханное… ты не поверишь… в самом деле — сенсация мировых масштабов… И, слегка успокоившись пятьюдесятью граммами коньяка, поведал мне, что, оказывается, существует совершенно секретный российский проект по мониторингу будущего. Создана целая группа визионеров, называется “Аргус”, сканирующая по трансцензуальным каналам различные его версии. В настоящее время они прогнозируют эпидемию колоссальных масштабов, которая вот-вот вспыхнет в мире, ожидаются десятки миллионов больных, миллионы смертей, закрытие производств, офисов, школ, институтов, запрет массовых мероприятий, все будут ходить в медицинских масках, шарахаться друг от друга… Откуда ему известно об этом? Фантастическое везение, зачем-то оглядываясь и переходя на шёпот, объяснил мне Олег. Одна его приятельница, с которой он, скажем так, имел когда-то близкие отношения (после чего, впрочем, они остались друзьями), участвует в этом проекте; всё жутко засекречено, нигде ни слова, контакт с внешним миром участникам “Аргуса” запрещён, но она, приятельница его, программист высшего класса, создала — не знаю, как это правильно обозвать, — скажем, некий виртуальный компьютер внутри своего ноутбука, зарегистрировала его в Эквадоре и вкруговую, через несколько хабов, чтобы не отследили, гонит ему, Олегу, потрясающую информацию. 
— Ты понимаешь, надеюсь: всё это исключительно между нами. 

Олега распирало от предчувствия грандиозной сенсации. Сам я отнёсся к его рассказу с большой долей скепсиса. Я нисколько не сомневался, что если даже такой проект действительно существует, то он представляет собой очередной мыльный пузырь, нечто вроде карикатурно известных “инновационных фильтров”, которые, по идее, должны были обеспечить всю страну чистой питьевой водой (производство этих фильтров лоббировал тогдашний председатель Госдумы, великого ума человек). И вообще я, хоть специально политикой не интересовался, но, невольно анализируя текущие новости, догадывался, почему у нас возникают такие проекты: российская экономика протухает, мы всё больше отстаём от развитых западных стран, что с этим делать наша власть понятия не имеет, но и уйти, уступить место более дееспособной команде не в состоянии, слишком уж приросли они к хлебному месту, рассчитывают на чудо, жаждут найти палочку-выручалочку, такую, чтобы взмахнул ею: бумс-бамс-блямс! — и всё в шоколаде, а что шоколад этот пахнет дерьмом, неважно, они одного цвета, с горних высот оттенков и консистенции не различить, к тому же у них там всё пахнет дерьмом.  

Примерно в таком духе я и высказался. К сожалению, мои аргументы никакого впечатления на Олега не произвели. Несмотря на весь свой профессиональный журналистский цинизм, который он уже в значительной мере обрёл, а может быть, как раз благодаря оному, сохранилась в нём какая-то наивная вера в мистические механизмы, движущие мирозданием, — в зловещие заговоры, охватывающие всю планету, в тайные общества, в щупальца вездесущих спецслужб, в могущественную закулису, управляющую постановкой геополитического спектакля, во всё то, что якобы скрыто от глаз обычных людей. И вот тут появляется на сцене героический журналист, всех с риском для жизни разоблачает, спасает мир… 

В общем, ни о чём в тот день мы с Олегом не договорились. Он ушёл, вероятно, слегка раздражённый моим “тупым, консервативным упрямством”. Интересно, что эпидемия вскоре действительно разразилась и действительно введены были и ношение идиотских масок, и закрытие школ, и отмена массовых мероприятий, и ещё множество социальных аттракционов в таком же духе. Моего мнения, впрочем, это не поколебало. Я всё же историк, умею работать с источниками и, просмотрев соответствующую литературу, выяснил, что эпидемиологи подобную ситуацию и без всякого “Аргуса” уже давно предсказывали. Другое дело, что на их прогнозы никто внимания не обращал. Да и меры, например во время гриппа “испанки” в начале двадцатого века, кстати эпидемия тогда была посильней, принимались аналогичные. Единственное, что в те времена не было интернета, а потому, вероятно, и не полыхала по миру такая чудовищная истерия, раздуваемая к тому же фармацевтическими корпорациями. Мне даже казалось, что нынешняя пандемия вызвала тихую радость у властей многих стран: на неё можно было списать все их промахи и ошибки, все нелепости, которые они, сами не понимая как, успели нагородить, а главное — под предлогом заботы о здоровье людей запретить — временно, временно, разумеется! — все протестные акции, о чём, по-моему, втайне мечтает всякая власть. 

В следующий раз мы встретились с Олегом лишь месяцев через десять. Был уже поздний ноябрь, сумерки, моросил мелкий дождь, я выбрался из метро и, с наслаждением содрав с себя маску-намордник, зашагал в сторону дома, когда он внезапно, словно призрак, сгустившийся из темноты, взял меня под руку: 
— Спокойно, не дёргайся… Мы просто прогуливаемся… 
— Привет!.. Давно не виделись. Куда ты исчез? — удивлённо спросил я. 
— Куда исчез — это неважно. Такая просьба: не мог бы ты подержать у себя папку с моими материалами? 

И далее он торопливым шёпотом объяснил, что это сведения по проекту “Аргус”, о котором мы с ним говорили зимой. Аутентичная копия. Хочется, чтобы был ещё один экземпляр у надёжного человека. 
— Мало ли что… На всякий случай. 
— Да пожалуйста, — сказал я, думая, что Олежек всё-таки немного свихнулся. 
— Должен предупредить: это может быть… довольно рискованно. 

Я пожал плечами:
— Ладно, рискну. 
— Тут распечатки и флешка. Не копируй ничего на компьютер. И, ради Бога, никому ни полслова. Я не преувеличиваю, отнесись серьёзно, прошу… 

И, сунув мне в руки бумажную канцелярскую папку, он исчез так же бесшумно, как появился. Свернул в затянутый моросью переулок. 

Эта была наша последняя встреча. 

Больше я Олега Комарова не видел. 

Через неделю появилось известие о его смерти. В ленте новостей, которую я просматриваю, этому было посвящено несколько строк: “В Петербурге погиб известный журналист”… Никаких подробностей, обычное дорожно-транспортное происшествие; никаких намёков на расследование, которым он занимался. 

Сомкнулась вода забвения. 

Только тогда я развязал тесёмки на папке, которую Олег мне передал. 

Честно признаюсь: ничего подобного я не ожидал. Вольно или невольно, но материалы были подобраны так, что выстраивался из них жёсткий, чуть ли не детективный сюжет. Это было захватывающее чтение. Я листал страницы, и передо мной разворачивалась удивительная история, более приличествующая, по-моему, жанру фантастики: внезапное озарение некоего политолога по фамилии Грелин, создание группы визионеров — людей, способных предчувствовать будущее, первые их инсайты, “трансцензусы”, получившие подтверждение в текущих событиях, таинственный “Флигель номер четыре”, скрытый от посторонних глаз, внезапный тупик в работе, бессилие, когнитивная исчерпанность этих визионеров, зловещий доктор Салаев со своей фармацевтикой, костёр, на котором они все должны были сгореть дотла, чтобы пламенем взрывающегося сознания осветить пространства грядущего… 

Я не знал, верить этому или не верить. Слишком уж навороченным, словно во второсортном триллере, всё это выглядело. Однако меня, как молния, пробила одна деталь. Фигурировал в группе “Аргус”, наряду с прочими, некий персонаж, псевдоним — Профессор, в тексте приводились его пространные рассуждения. Так вот, пара фрагментов из них показались мне странно знакомыми; и действительно, слегка прочесав интернет, я обнаружил их в публикациях некоего П.Г. Светлакова (культуролог, профессор, доктор наук) и даже вспомнил, что мы с ним поверхностно контактировали на каком-то прошлогоднем симпозиуме. В сообщениях информатора (приятельницы Олега) Светлаков был отмечен живым и здоровым вплоть до конца ноября, между тем биографическая справка на официальном сайте указывала, что Павел Георгиевич Светлаков ещё в августе скончался от заражения коронавирусом. 

Ничего себе получился кульбит. 

Вопрос теперь был: что мне теперь со всем этим делать? Передать в прессу? Но ведь кроме трёх десятков машинописных страниц никаких доказательств существования проекта “Аргус” у меня не было. Да и какую прессу это заинтересует? Выложить материалы со своими комментариями в интернет? Но в интернете и без того хватает всякого бреда; вряд ли ещё одна конспирологическая гипотеза вызовет сколько-нибудь заметный общественный резонанс.

Несколько дней я пребывал в тягостных размышлениях. 

Проблема, впрочем, решилась сама собой. 

Однажды, вернувшись с кафедры, где мне, несмотря на ужесточение карантина, всё-таки раз в неделю необходимо было бывать, я обнаружил, что папка Олега со всеми материалами бесследно исчезла. Вот только что она лежала сверху, в ящике письменного стола, и вот — её уже нет. Я напрасно перебирал и переворачивал всё, что мог. Жена, в этот день тоже ездившая на работу, утверждала, что никакой папки она в глаза не видела: вспомни, может быть, ты её в институт отвёз? Больше в доме ничего тронуто не было. Чисто интуитивно я проверил свой компьютер, и выяснилось, что в последний раз его включали четыре часа назад, в тот момент, когда квартира — теоретически — была пуста. 

Можно было бы считать это действиями российских спецслужб, обрывающих все нити, ведущие к проекту “Аргус”, но буквально за день до исчезновения папки появилось в прессе официальное сообщение ФСБ о ликвидации группы экстремистов (национальность их не указывалась), планировавших громкий террористический акт. База экстремистов находилась во флигеле одной из больниц и была замаскирована под пункт проверки на коронавирусную инфекцию. На предложение сдаться окружённые боевики ответили автоматным огнём, подразделение ФСБ было вынуждено применить оружие. В результате обстрела и штурма здания все террористы были уничтожены, пострадал (был тяжело ранен) один из бойцов спецназа. Более никакой конкретики в сообщении не было, зато пара сайтов, рыщущих в поисках новостей, опубликовала рассказы жителей соседних домов, слышавших стрельбу, взрывы, видевших вспышки огня, и вот тут речь шла именно о Загородном проспекте, причём фигурировали учреждения некоего военно-медицинского комплекса. Внимания данное сообщение не привлекло: администрация города в этот день объявила о неожиданном усилении пандемии, пик её, согласно расчётам эпидемиологов, должен был прийти на декабрь, вновь были закрыты кафе, рестораны, торговые центры, переведены на дистанционное обучение школьники и студенты, гражданам пожилого возраста рекомендовалось вообще не выходить из дома. 

Что там какие-то террористы?

А у меня при чтении этих заметок мелькает парадоксальная мысль, что, быть может, дело тут вовсе не в спецслужбах и террористах. Если мы научились производить мониторинг будущего и непосредственно воздействовать на него, то и будущее, вероятно, способно так же, и даже намного эффективнее воздействовать на настоящее, преобразуя его в соответствие со своими доминирующими интенциями. Как раз то, о чём предупреждал Макс Планк. В конце концов ни один закон физики не запрещает передвижения по оси времени. И возможно, что само будущее, вторгнувшись к нам, уничтожило то, что мешало его закономерному осуществлению. В первую очередь — проект “Аргус” со всеми его участниками. Мне ещё повезло, что папка с материалами просто тихо исчезла, что не вспыхнул пожар в квартире, превратив её в обугленные руины, что не обрушился среди ночи весь дом, погребя множество людей под бетонными блоками, что обжигающее дыхание будущего лишь прошелестело рядом со мной, не сметя меня, как пушинку, в небытие.  

Это, конечно, метафора, но она, как мне кажется, выражает суть нашего зыбкого настоящего. 

И суть эта состоит даже не в том, что мы создали мир, который не нравится никому: мир, где непрерывно вспыхивают конфликты, грозящие перерасти в широкомасштабные военные действия; мир, который балансирует на грани экологической катастрофы; мир, где то и дело обваливается экономика; мир, где никто никому не верит и где почти невозможно отличить правду от агрессивных пропагандистских мифов. Или, суммируя сказанное, это мир, где старая реальность уже распадается, и сквозь крошево её проступает странный, чуждый и непонятный нам цивилизационный пейзаж. 

Нет, подлинная суть заключается в том, что этот патологический мир мы, несмотря на непрерывный ужас его, всеми силами стараемся сохранить. Мы скрепляем его арматурой жёстких законов, мы цементируем его, наращивая численность полиции и спецслужб, мы провозглашаем стабильность единственной ценностью современности и беспощадно подавляем любые попытки что-либо изменить. Или, опять суммируя, используя ту же метафору, мы возводим мощные крепостные стены, строим бастионы, копаем рвы на пути будущего в наивной надежде, что можно остановить его продвижение. 

Этим же, на мой взгляд, являлся и проект “Аргус”. Судя по тому, что я знаю о нём, он вовсе не представлял собой попытку скорректировать будущее, создать благоприятную версию нашего грядущего бытия — люди, курировавшие его, прекрасно понимали, что в такой версии для них места нет. Напротив, это была попытка именно пресечь будущее, задушить его первые, пока ещё неуверенные ростки, не дать ему наступить. Попытка удержать настоящее, мумифицировать умирающую реальность, продлить в бесконечность то, что есть, каким бы архаическим оно ни было. 

И всё это, по-моему, полная чушь. 

Всё это — песочные замки в полосе начинающегося прилива. 

Детский лепет при виде столбов торнадо. 

Энергетика будущего такова, что оно сметёт любые препятствия. Потенциал грядущего неистощим. Чем выше будут возведены заграждения, тем более неожиданным и катастрофическим окажется неизбежный прорыв. 

Никакие укрепления нас не спасут. 

Никакие стены не остановят напор времени. 

Они в конце концов рухнут и погребут нас под обломками. 

Вот какая мысль приходит мне в голову. 

В сумерках декабря, на исходе второго десятилетия двадцать первого века, в отравленном пандемией воздухе я вижу гигантскую вздымающуюся волну, которая скоро, уже очень скоро прокатится по всему миру… 

Обработка: Алиса Курганская | Fitzroy Magazine

— Жуть какая, — говорит Анчутка, озираясь по сторонам. — Ты только меня здесь не бросай. Я здесь пропаду… 
— Разговаривай тише, — предупреждает Даг.
— А что? — Анчутка понижает голос до шёпота. 
— Не надо, чтобы нас слышали. 
— Здесь кто-то есть?
— Всё может быть…

Даг ощущает, что переулок не то чтобы изменился, но стал как бы яснее, отчётливее. Темнота за разбитыми окнами — дышит, жестяная трава, пробивающаяся из трещин асфальта, шуршит и ломается под ногами, в сумерках подворотен, под каменными низкими арками происходит какое-то мелкое, но опасное шевеление. 

Словно содрали плёнку, отделяющую сновидение от реальности. 

Это неприятно. 

И действительно — очень опасно. 

Даг чувствует это каждой клеточкой. 

— Давай быстрее! — говорит он. 

Подхватывает Анчутку под руку. 

Тут же докатывается откуда-то длинный скрежещущий звук — стонет раздираемое железо. 

Анчутка вздрагивает:
— Что это? 
— Не знаю, — говорит Даг. — Не знаю. И знать не хочу… Идём!..
— А ты уверен, что это не галлюцинации? Ну — после стимуляторов, которые мы приняли? 
— Нет!.. Помолчи!.. 

К счастью, они уже поворачивают на проспект. Правая его часть, напротив вокзала, по-прежнему блестит сплошной гладью воды, и по ней так же, несмотря на безветрие, пробегает конвульсивная дрожь. 

Даг замедляет шаг:
— Стоп! Стоим, ждём… 
— Чего ждём? Хоть бы что объяснил… 
— Сейчас увидишь. 
— Ты стал какой-то другой, — обиженно говорит Анчутка. — Жёсткий какой-то… Распоряжаешься, кричишь на меня… Я начинаю тебя бояться… 
Даг иронически хмыкает. 
— Просто — давай помолчим…  

Из сада, окружающего Военно-медицинский музей, доносится лягушачье кваканье. Оно как будто извещает весь мир: появились чужие. Анчутка по-прежнему озирается. Дагу, хоть он и пытается это скрыть, тоже не по себе. Но уже через пару секунд, заглушая нестройный болотный дивертисмент, доносится издалека надсадный рокот мотора, ещё минута — и крокодильей мордой выворачивается из-за угла обшарпанный бронетранспортер, с него тут же соскакивают пять или шесть солдат с автоматами наизготовку. Среди них — женщина в пятнистом, изжелта-зелёном комбинезоне.

Анчутка ахает:
— Это же Агата!. Смотри — это Агата!.. 

Агата машет руками, подзывая, кричит:
— Сюда!.. Бегите сюда!.. 

Краем глаза Даг замечает, что из ближайшей к ним кромки воды, из морщинистого конвульсивного её слоя, вытягиваются два хищных ручья, справа и слева, и, устремляясь вперед, охватывают их с Анчуткой полукольцом. 

— Бегите сюда!.. 

Мокрые ленты ручьев начинают смыкаться. Солдаты вдруг вскидывают автоматы, и тишину разрывает сумятица коротких очередей. Визжат пули, чиркающие об асфальт. Ручьи взметываются вверх плоскими прозрачными щупальцами и опрокидываются куда-то назад. Даг подхватывает Анчутку — во мгновение ока они оказываются возле бронетранспортера. Даг оглядывается: там, где только что простиралась серая гладь, бьётся, пульсирует, наподобие осьминога, студенистое тело, шлёпая по воде множеством гибких конечностей. 

— Слава Богу! — говорит Агата. — У этой медузы контактный парализующий яд, коснулась бы кожи — и всё… Давайте, забирайтесь наверх. 

Их подсаживают. Бронетранспортер сразу же трогается вдоль проспекта. По обеим сторонам тянутся назад полуразрушенные дома, сквер со скелетами чёрных, обожжённых деревьев, просветы улиц, где в беспорядке ржавеют страшноватые остовы машин. 

— Мы вас ждали, — поворачиваясь к Дагу, кричит Агата. — Ты понял, что означает “Останься здесь”? Понял?.. Слава богу, ты — понял…
— Да-да, я понял, — тоже перекрикивая мотор, отвечает ей Даг. 

Он смотрит вперёд. Там, где проспект расширяется в площадь, что-то надсадно горит: бурый дым поднимается к крышам и утягивается за дома. 

Небо какого-то жестяного цвета. 

Словно неживые, прилипли к нему плоские оловянные облака. 

Даг на секунду зажмуривается, а потом вновь открывает глаза. 

Здравствуй, будущее!.. 

Андрей Столяров

Понравилась статья?
Поделитесь с друзьями.

Share on facebook
Share on twitter
Share on vk
Share on odnoklassniki
Share on telegram
Share on whatsapp
Share on skype

При копировании или перепечатке материалов активная индексируемая ссылка на сайт fitzroymag.com обязательна.

4 4 голосов
Оцените статью
Подписаться
Уведомить о
0 Комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии