Продолженное настоящее. Часть III

Фантастическая повесть Андрея Столярова
Обработка: Алиса Курганская | Fitzroy Magazine

Дожди идут неделю подряд. Они то обрушиваются с небес грохотом ливней: дрожат оконные стёкла, деревья в саду трепещут, теряя мокрые листья, то вдруг превращаются в серую бесконечную морось, окутывающие пространство шепотом потустороннего мира. Надежда, что ливни смоют проклятый коронавирус, быстро рассеивается. Напротив, судя по новостям, на­чинается вторая волна пандемии, причём вирус мутирует, его новая версия, согласно самым осторожным оценкам, может оказаться опаснее, чем исходная.

Во Флигеле воцаряется атмосфера уныния.

Неясно, откуда и как просачиваются слухи, но всем в их группе уже известно, что Яннер каким-то образом умудрился бежать, и что обнаружить его, несмотря ни на какие усилия, не удаётся.

По этому случаю во Флигель прибывает комиссия из пяти человек, закрывается у Гремлина в кабинете и совещается там целых четыре часа. Полковник Пётр Петрович Петров вечером выходит оттуда — багровый, будто натёртый свеклой — шествует к себе, тяжело, издавая при каждом шаге грозное, но невразумительное мычание. Гремлин тоже — провожает членов комиссии более всклокоченный, чем всегда.

Усиливается охранный режим. Теперь на участке повешены камеры, просматривающие вдоль и поперёк весь периметр. Дополнительные камеры наблюдения устанавливаются также в вестибюле и в коридорах Флигеля. Вводится комендантский час: с девяти вечера до семи утра все визионеры должны находиться внутри помещения. Сад теперь днём и ночью патрулирует пара солдат с “калашниковыми” на ремнях, а в дополнение к этому полковник Петров ежедневно за завтраком, за обедом и ужином, мрачной глыбой стоит в дверях и лично пересчитывает присутствующих. Согласно тем же слухам, полковник предлагал окружить участок спиралями колючей проволоки в два ряда и непременно — поставить бетонное ограждение высотой по меньшей мере в три метра.

Уныние, правда, воцаряется не только по этой причине. Как-то само собой становится ясным, что выдыхается весь проект “Аргус”. За месяц, прошедший после трансцензуса, зафиксированного Марго, удаётся получить всего одну, да и то сильно смазанную и расплывчатую картинку. Вылавливает её Профессор: вроде бы проспект, вроде бы в городе, по которому вроде бы с флагами и транспарантами вроде бы движется демонстрация. И путь ей вроде бы преграждают сомкнутые шеренги ОМОНа. Картинка получается в самом деле невнятная: пятна, накладывающиеся друг на друга, внутри которых проступают обрывочные загогулины и штрихи. Агата, по её словам, замучилась, пытаясь изобразить что-то конкретное. Сделала более двадцати вариантов. Идентифицировать их по времени и пространству возможным не представляется, хотя Профессор, несмотря на расплывчатость изображения, почему-то считает, что это Минск, где он жил в детские и юношеские годы. В Белоруссии, кстати, через две недели должны состояться президентские выборы, и такая локализация трансцензуального визуала вызывает у Гремлина нездоровое возбуждение. Агата шепотом рассказала, что у него даже руки тряслись, когда он рассматривал картонные листы с графикой.

Между тем сам Профессор, единственный в группе, кто способен к аналитическим умозаключениям, неожиданно высказывается в том духе, что трансцензусы, которые акцептирует “Аргус”, представляют собой не версии нашего будущего, а версии параллельных реальностей. При этом он ссылается на давнюю гипотезу Эверетта, предполагающую, что Вселенная расщепляется при каждом квантовом переходе. То есть мы имеем множество сходных миров, первоначально отличающихся от нашего лишь по ничтожным деталям, и пока эти миры сюжетно не разошлись, их — при определённых условиях — можно воспринимать из нашей реальности. Они имеют общие нуклеарные зоны. А вывод отсюда такой: все эти трансцензусы онтологически бессодержательны, они отражают то, чего в нашей реальности никогда не будет.

В общем, берёт и прихлопывает их всех пыльным мешком.

Гремлин, и так-то до крайности возбуждённый недавними неприятностями, в ответ ядовито шипит, что гипотеза Эверетта — это схоластическая чепуха. Каарло Хинтикка уже давно доказал, что расщепление действительно происходит, но исключительно на квантовом уровне, а по мере приближения к макромиру траектории бытия укрупняются, поглощая друг друга, в результате мы получаем единственную реальность.

— Вообще не морочьте им голову!.. — он тычет большим пальцем вверх, к потолку, указывая на невидимых наблюдателей. — Они и так ничего в этом не понимают!..

Всё это — при открытых дверях кабинета.

Группа прислушивается.

Профессор потом, видимо, чтобы остыть, бродит с полчаса под дождём в полиэтиленовой прозрачной накидке. Даг к нему осторожно присоединяется, и тот, словно продолжая дискуссию, говорит, что весь проект “Аргус”, по его мнению, опирается на гносеологическую невнятицу. Во-первых, у нас нет метода для нахождения поворотных точек, воздействовав на которые мы могли бы создать желаемые версии будущего. Нет аналога решётки Эратосфена для простых чисел, слышали о такой? Нет фильтра, который просеивал бы фактуру реальности, выделяя необходимые реперы. Во-вторых, мы совершенно не знаем, как требуется повлиять на эти самые поворотные точки, к тому же каждая версия может определяться различным сочетанием их. Вариантов здесь может быть сколько угодно. А в-третьих, и это главное, говорит Профессор, я не уверен, что наша реальность, наше сумбурное, безобразное, хаотическое настоящее вообще такие точки имеет. Возможно, мы давно их проехали. Они скрыты в глубоком прошлом, под пластами времени, и нам уже недоступны. Понимаете? Наша реальность даже в принципе не способна породить никакой позитив. У неё просто нет такого потенциала…

Минуты три после этого монолога Профессор молчит. Слышен шорох дождя, ощупывающего их полиэтиленовые накидки. А потом Профессор, влекомый, видимо, инерцией рассуждения, говорит, что интересную мысль высказал в свое время Макс Планк, один из основоположников квантовой физики. Планк полагал, что если существует начальный статус Вселенной, сингулярность, кауза аффикьенс, побудительная причина, как он её вслед за Аристотелем называл, которая породила собою всё, то, вероятно, у Вселенной существует и конечный статус, кауза финалис, некий предел, “точка омега”, как несколько раньше обозначил её уже Тейяр де Шарден. Но если подобный конечный статус в самом деле наличествует, то все процессы, текущие в мироздании, должны быть ориентированы на него. А отсюда Планк выводит парадоксальное заключение. Не будущее определяется прошлым, как мы наивно считаем, а прошлое определяется будущим, пусть даже этого будущего пока ещё нет. Такой вот обратный детерминизм.

— То есть, всё это может выглядеть совершенно иначе, — задумчиво говорит Профессор. — Стрела времени, по определению Хокинга, действительно существует, в том смысле, что мы помним прошлое, а не будущее. Но это память отдельного человека или всего человечества, а есть ещё память Вселенной, выраженная в её универсальных законах. Нам эти законы пока неизвестны.

К ним незаметно присосеживается Анчутка. Тоже — в накидке, которая явно ей велика и потому волочится по земле. Она осторожно берет Дага под руку, тот чуть вздрагивает, но не отодвигается: Анчутка последнее время весьма откровенно липнет к нему, претендуя, по-видимому, на нечто большее, чем приятельские отношения.

— А я сегодня во время сеанса, представьте, уснула, — сообщает она. — И видела такой сон… такой сон… — Она закатывает глаза. Ни Даг, ни Профессор к её словам интереса не проявляют. И Анчутка немного обиженно добавляет: — Это, разумеется, не трансцензус…

Тем не менее она мягко сжимает Дагу запястье: форма близости, означающая, вероятно, сексуальный призыв. Однако Дагу сейчас не до романтических игр. И не до заумных концепций Профессора, смысл которых он улавливает с трудом. После того, что ему рассказала Агата, он другими глазами смотрит на ситуацию в “Аргусе”. Он теперь знает, что все они скоро умрут. Умрёт Котяра, одышливый, неуклюжий подросток, видевший некую “Океанию”, империю, расположенную на тропических островах, умрёт Бармаглот, баскетболист, весельчак, узревший, напротив, надвигающийся “ледниковый период”, умрёт Сонник, описавший кошмарный “механический мир”, умрёт Агата — не спасут её никакие картинки, умрёт Профессор — его рассуждения о закономерностях будущего утонут в море пыльных бумаг, умрёт Анчутка, сколь бы продвинутой в интернет-технологиях она ни была, умрёт он сам — никто никогда не узнает, что он, такой, когда-то существовал. Даже в отчётах по “Аргусу”, если они сохранятся, он будет фигурировать под псевдонимом. И убьёт их всех вовсе не Гремлин. Их убьёт будущее: оно безжа­лостно к текущей реальности. Гремлин — лишь кукла, лишь исполнитель, с помощью которого оно реализует себя. Будущее — это действительно монстр, от него не скроешься ни в настоящем, ни в прошлом. Его нельзя победить, как нельзя победить ночные кошмары — от них не убежишь на ватных ногах. Свою жертву оно всё равно настигнет. Надежда Агаты выжить, потому что в какой-то из версий грядущего она существует, это иллюзия, обманчивая как всякий мираж.

Или всё-таки не иллюзия?

Даг понимает, что ему нужен новый трансцензус. Требуется заглянуть за призрачный временной горизонт, где формируются сейчас контуры новой реальности. Что там его ждёт? Какие неожиданности скрываются в туманной неопределённости? И если уже невозможно спасти весь мир, то, может быть, удастся спасти хотя бы несколько человек?..

Попытаться, во всяком случае, стоит.

Обработка: Алиса Курганская | Fitzroy Magazine

Он теперь вновь проводит в рабочей кабине минимум по шесть часов в день. Он напряжённо всматривается в темноту и ждёт, когда из неё проступит пусть слабая, пусть даже сомнительная тень будущего. Он листает машинописный справочник по медитации, подготовленный неизвестно кем, но имеющийся у каждого члена группы. Обилие различных методик пугает. Трансцендентальная медитация… когнитивная медитация… ортогональная медитация… радения молокан и хлыстов… исламский зикр… кружащиеся дервиши суфиев… обычная йога… патанджали аштанга йога… кундалини йога… индуистская тантра… буддийская тантра… дзен-буддизм… алмазная колесница… учение Гурджиева о Четвёртом пути… учение Кришнамурти… учение Сатправанга… “Роза мира” Даниила Андреева… Десятки страниц, сотни имён, краткие характеристики методов трансцендирования… Оказывается, сколько их было, фанатичных визионеров, пытавшихся прозреть иную реальность…

Даг быстро приходит к выводу, что ничего из этого ему не освоить. Абсолютно все технологии выхода за пределы реальности требуют долгих лет подготовки, аскезы и мучительной практики. Такого времени у него нет. Всё, что ему остаётся, это вслушиваться в тишину, всматриваться в безмолвный сумрак, надеяться, что произойдёт чудо.

Чуда, однако, не происходит. Не только с ним, но и ни с кем из их группы. Хотя именно в эти мрачноватые дождливые дни то одного, то другого внезапно пронизывает какое-то лихорадочное возбуждение. Иногда даже не хватает свободных кабин: реципиенты медитируют по три, по четыре, по пять, по восемь часов подряд. Некоторые готовы сидеть в изоляции целыми сутками. Тут, правда, всё не так просто: при долгом напряжении психики, в полной тишине, в сумраке, в условиях сенсорного дефицита, может померещиться всякое. Тот же Бармаглот, например, рассказывает, что на седьмом часу сосредоточенного внимания он отчётливо узрел две мохнатых руки, протянутые к нему из угла: пальцы — морщинистые, чёрные, как у орангутана, на них жёлтые ногти со светящимися лунками на концах. А Анчутке — она клянётся — пригрезилось, что тоже в углу, если смотреть краем глаза, не смаргивая, появляется некто в призрачном, колеблющемся одеянии, в капюшоне, надвинутом на глаза, дрожит, чуть подпрыгивает, изображает ладонями какие-то знаки.

— Я чуть не заорала, — признается она. — Шевельнулась — этот чудик исчез…

К версиям будущего это, конечно, никакого отношения не имеет.

Даг сильно подозревает, что внезапный всплеск трудового энтузиазма вызван тем, что Аглая осторожно поделилась сведениями об их дальнейшей судьбе помимо него и с Профессором, и Анчуткой, и кое с кем из наиболее разумных реципиентов. То есть объяснила — мы все в ловушке, нам отсюда не выбраться, мы — как морские свинки, на которых ставят смертельный эксперимент.

Настроение во Флигеле подспудно меняется. Теперь даже воздух в нём, кажется, чуть подрагивает от внутреннего напряжения. Тем более что происходит неожиданное, но знаковое событие: доктор Салаев читает им лекцию о новых средствах стимулирования когнитивных способностей.

Даг, как и многие, впервые видит этого человека. До сих пор доктор Салаев по большей части мелькал в отдалении, ничем не проявляя себя. Вход в клинику, где он в основном пребывает, для всех, кроме Гремлина, был категорически воспрещён. Да никто особенно и не жаждал узнать, чем там в действительности занимаются. Вблизи доктор выглядит весьма респектабельно: идеально белый халат, галстук, аккуратная академическая бородка, на холёном лице — очки в золотой оправе, поблескивающие от света ламп. Вместе с тем Дагу почему-то кажется, что этот образ врача, солидного, внушающего пациентам доверие, доктор Салаев долго и тщательно создавал.

Содержание же его тридцатиминутного выступления сводится, по сути, к тому, что современная фармацевтика и связанные с ней физиология и биохимия мозга за истекшее десятилетие совершили настоящий революционный прорыв. Синтезированы и вводятся в практику препараты, о которых мы и помыслить ранее не могли. Препараты, ускоряющие физические реакции человека, препараты, резко интенсифицирующие процесс мышления, препараты, позволяющие превратить обычного человека чуть ли не в гения. Не все из них, конечно, изучены до конца, вкрадчивым баритоном поясняет доктор Салаев, но уже самые первые результаты вполне можно определить как феноменальные. Разумеется, никакого принуждения здесь не будет, говорит доктор Салаев. Фармакологическая активация — дело исключительно добровольное. Но вы посмотрите, что происходит с миром: на кого ещё надеяться людям, нашим соотечественникам, если отступят те, кто сейчас обращён лицом к будущему. Не следует оглядываться назад: там нет ничего, кроме тлена прошлого, надо идти вперёд, открывая человечеству новые горизонты. Вспомните слова президента Кеннеди, сказанные, кстати, тогда, когда Америка тоже находилась на перепутье: не спрашивайте, что ваша страна может сделать для вас, спрашивайте, что вы сами можете сделать для своей страны…

Доклад доктора выслушивается в полном молчании. Вопросов ни у кого нет, только Агата, когда все начинают расползаться по своим рабочим местам, шепчет Дагу:

— Весной он говорил то же самое. Правда, приводил тогда из Кеннеди две цитаты. Вторая: изменения — это закон жизни. Тот, кто смотрит лишь в прошлое и в настоящее, пропустит будущее…
— И что? — не понимает Даг.

Агата поднимает ладони и медленными движениями, с усилием трёт виски. Словно пытается размазать скопившуюся в них боль.
— В этом — суть… Мы не должны пропустить будущее…

В ту же ночь Даг проваливается в очередной трансцензус. Снова — переулок с нежилыми домами, зияющими разбитыми окнами, снова — пятна хищного коричневатого мха на стенах, снова — лезвия жёсткой травы, прибивающиеся из разломов асфальта. Но есть и разница: теперь он идёт не один, а вместе с Агатой. И движутся они не к Загородному проспекту, но, сворачивая под мрачную арку длинного проходного двора, оказываются на задниках сада, теперь более похожего на болото, перебираются через поваленную ограду и таким образом проникают на внутреннюю территорию Флигеля. Вся она выше щиколоток залита мёртвой водой, из которой торчат страшноватые скелеты кустов. Под резиновыми сапогами хлюпает грязь. Агата говорит что-то, поводя чуть вперёд дулом “калашникова”. Слов Даг не слышит, но понимает, что она призывает его быть осторожным. Флигель торчит из воды, как храм, где молились неведомым и уже забытым богам. Хотя почему неведомым, думает Даг. Мы здесь возносили молитвы будущему. И жертвовали ему своими жизнями. Входная дверь наполовину распахнута, завязла, вероятно, нижней кромкой в земле. В вестибюле тоже стоит пленка тёмной воды. Отражается в ней свет их фонарей. Агата достает из рюкзачка плоскую кисть, жестяную банку в слёзных потёках краски, открывает её и, обмакнув туда кисть, роняя тягучие капли в воду, торопливо — пишет прямо на стене, кровавыми буквами:
“Останься здесь”.
Ставит громадный восклицательный знак.
— Что это означает? — хочет спросить Даг.

Однако Агаты рядом с ним уже нет. Единственное: за дверью, где-то достаточно далеко, раздается плеск тяжёлых, равномерных шагов.

Это около четырёх утра. Даг видит зеленоватые фосфоресцирующие стрелки будильника. Он лихорадочно одевается, осторожно приоткрывает дверь — в коридоре, под лампами дневного света, покоится сонная тишина. Паркет поскрипывает, но всё же скрадывает шаги. У комнаты Агаты он останавливается и тихонечко скребёт ногтями по прямоугольной филенке. Потом так же, ногтями, слегка постукивает по ней. Прислушивается — изнутри ни звука. Тогда он осторожно приоткрывает дверь и даже при слабом свете, проникающем из коридора, видит, что постель Агаты не тронута: гладкая белизна подушки, аккуратно, без единой морщинки застеленное одеяло.

Комната крохотная, и одного взгляда достаточно, чтобы убедиться — Агата исчезла.

Он всё чаще ловит себя на мысли, что, вероятно, напрасно позволил закрепиться за собой кличке Гремлин. Гремлины — злобные инфернальные существа, жрут все живое, аналог нынешнего коронавируса. Возникают отрицательные коннотации, тень которых ложится и на него.

Вот и сейчас нечто подобное всплывает из тёмного ила сознания. А в резонанс с ним и заглушая всё остальное вибрирует, захлёбываясь, очередной тревожный звонок. Он смотрит на извещение, присланное ему по электронной почте: академик И.А. Коркус подал прошение об отставке с должности научного руководителя проекта “Аргус”. Мотивировка: возраст, восемьдесят два года, астения, не в состоянии добросовестно исполнять должностные обязанности.

Ничего себе: удар так удар!

Совершенно понятно, что возраст тут ни при чём. Просто административное чутьё у Коркуса тоже — дай бог, пятьдесят с лишним лет в этой системе. Видимо, почуял Иона Андреевич надвигающийся провал. Первое правило любого опытного чиновника: соскочить из проекта раньше, чем тот начнет проседать, до того, как станут рубить головы причастным и непричастным.

Да, но здесь гораздо важнее другое: в чем именно Коркус узрел грозящий неприятностями симптом? Ведь только что был получен весьма значимый результат. Блестяще подтвердился прогноз, который представил реципиент с псевдонимом Профессор (между прочим, реальный профессор, доктор наук, Павел Георгиевич Светлаков): действительно — Минск, действительно — де­монстрация; протесты вспыхнули после выборов, на которых Колхозник (такой кличкой наградили президента-союзника в российских верхах) нарисовал себе восемьдесят два процента поддержки. Вот ведь самовлюбленный болван! Поставил бы скромненько шестьдесят два — шестьдесят три процента, что, кстати, полностью соответствовало бы негласным социологическим данным, может быть, всё бы и обошлось. Нет, захотелось ему победных фанфар, любви народа, выраженной громадами цифр. И вот — протесты идут уже больше месяца, трясёт всю страну, Колхоз­ник держится на силе ОМОНа, давно им взращиваемого и лелеемого. Наши тоже не от большого ума кинулись ему помогать. Родство диктаторских душ: перепугались, что судорога перемен перекинется на Россию, выдали ему кредиты, президент (российский) выступил с заявлением о создании силового резерва для помощи братской стране в том случае, если “белорусские экстремисты”, естественно, финансируемые из-за рубежа, поднимут мятеж с захватом правительственных учреждений. Не дошла до авторитарных мозгов элементарная вещь: если бы, напротив, поддержали стихийную оппозицию, в которой поначалу преобладали пророссийские настроения, то Колхознику при­шлось бы уйти, а новое правительство, возможно, удалось бы сформировать как дружественное для нас. Нет, осудили “бунтовщиков”, сами вытолкнули протестующих белорусов в объятия Запада…

Хотя для “Аргуса” всё это вторично. Главное то, что подтвердилось ещё одно задокументированное предвидение. Победа? Безусловно — победа! С чего же тогда уважаемому академику Коркусу соскакивать со вздымающейся волны? Или, быть может, просочились наружу сведения об исчезновениях?

Он нажимает иконку на сотовом телефоне и, услышав мрачный, как из-под надгробия, голос: “Полковник Петров”, спрашивает, как обстоят дела с поисками сбежавших реципиентов? Удалось ли что-нибудь обнаружить?

— Ищем, — так же мрачно отвечает полковник Петров. — Ёк-килдык!.. Не дергай меня. Если что-нибудь появится, я тебе сообщу. — Он ждёт продолжения, и, сообразив, что его не будет, уже более раздражённом тоном интересуется: — Ну что там ещё?
— Слушай, а информация об этих исчезновениях не могла где-то протечь?
— Нет. С чего бы это?.. Подожди! У тебя есть какие-то сведения?
— Сведения — не сведения, но вот докатился… некий слушок…
— Кто? Откуда?
— Это мой источник, — суховато говорит Гремлин, подчёркивая тоном неуместность вопроса.

Полковник Петров задумывается, и даже сквозь телефон становится слышно, как у него в голове, тяжело перекатываясь, стукаются друг о друга чугунные мысли.
— Нет, это не от нас, — наконец приходит он к заключению. — А ты уверен, что этот источник твой — не того… Ничего не соврал?

Гремлин смахивает этот вопрос.
— Я вот что думаю… Доктор Салаев… Это ведь ваш кадр?

Полковник опять задумывается и после тяжелого молчания сообщает:
— Нет, это не он.
— Уверен?
— Не беспокойся, Салаев у нас на таком крючке, с которого не соскочишь.
— Ладно, — говорит Гремлин.
— Ты это, если что, про себя не держи, — советует полковник Петров. — Ёк-килдык… Оперативные мероприятия — не твой профиль. Надыбал чего-нибудь — сразу же доложи. Вместе всё обмозгуем. По-товарищески… Не забывай, в одной лодке плывём.

Гремлин отключается.

Нет, беглецы тут, видимо, ни при чём.

Значит, остаётся одно. Остаётся лишь то, что он с самого начала предчувствовал. Он ведь предчувствовал, он ведь сразу же в дрожи неприятного озарения понял, что будет именно так. Разумеется, он не мог предугадать все детали, но как только услышал в клинике истеричный, захлебывающийся словами бред визионера Марго (Маргарита Стопенова, администратор по кадрам корпорации “ГИТ”), вызванный инъекцией пранизолона, понял, что именно так и будет. Странно было бы не понять: площадь, заполненная толпой, ликующие баннеры, карикатуры, транспаранты с надписью “Мы победили!”, портреты президента, либо перевёрнутые вверх ногами, либо перечёркнутые багровой краской… И — оратор на импровизированной трибуне с расплывчатым, но всё же безусловно угадывающимся лицом… Тут не захочешь — поймёшь. Примерно месяц назад, сразу после выборов в Белоруссии. А через некоторое время грянуло: единственный реальный Оппозиционер в стране, тот, кого нынешние, обсевшие власть, действительно ненавидят, поскольку засвечивает он самое дорогое, что у них есть: зарубежную, тщательно скрываемую недвижимость, капиталы, тайные банковские счета… — так вот, этот Оппозиционер внезапно вываливается из жизни.

Всё происходит, будто во второразрядном триллере. Вылетает Оппозиционер из Томска, где, по словам сопровождающих, пьёт чашку чая в аэропорту, через полчаса ему становится плохо, теряет сознание, самолёт совершает экстренную посадку в Омске. Оппозиционера увозят в больницу, в отделение токсикореанимации, там он впадает в кому, состояние оценивается как тяжёлое, его подключают к аппарату искусственной вентиляции лёгких… Вспыхивает международный скандал, со всех сторон, с самого высокого уровня сыплются требования передать Оппозиционера на лечение за границей. Российской власти доверия нет. Наконец вывозят его в берлинскую клинику “Шарите”, а через некоторое время правительство Германии сообщает, что результаты токсикологической экспертизы, проведённой лабораторией Бундесвера, показывают наличие в организме Оппозиционера следов яда, классифицируемого как “Новичок”, боевого отравляющего вещества, разработанного в России. Омские врачи в ответ заявляют, что никаких следов никаких ядов их собственными исследованиями не обнаружено, а ухудшение здоровья политика могли спровоцировать алкоголь, подозрительные “оздоровляющие” диеты, стресс, переутомление “или даже банальное отсутствие завтрака”. Однако наличие “Новичка” в организме Оппозиционера независимо друг от друга подтверждают лаборатории Франции и Швеции, а несколько позже к такому же выводу приходят эксперты ОЗХО (Организация по запрещению химического оружия). Политики ряда западных стран тут же требуют ввести санкции против России. В свою очередь, президент России называет все эти обвинения голословными, высосанными из пальца, не подтверждёнными никакими реальными доказательствами.

Вот в чём тут дело. Картина выстраивается на редкость неприглядная. Сначала отравление радиоактивным полонием Александра Литвиненко в Лондоне, затем отравление Скрипалей, отца и дочери, тем же “Новичком” в Солсбери, из-за чего уже полыхал грандиозный скандал, теперь, пожалуйста, — Оппозиционер. Что там было на самом деле? Ведь вопреки всему — выкарабкался, уцелел! Возможно, прокол: не хватило времени, топорно сработали, не рассчитывали, что пилот посадит самолёт в Омске, что врач в “скорой”, который был, конечно, ни сном, ни духом, сразу же вколет больному антидот (кажется, атропин), что срочно перевезут его за границу… Вероятно, совсем рехнулись. Интересно, президент был в курсе этого действа? Или у них там уже полный раздрай: правая рука понятия не имеет, что делает левая? Неужели их так напугал трансцензус Марго? Возможно, и напугал, особенно вкупе с протестами в Белоруссии. Они ведь там смертельно боятся будущего. Не хотят его вообще, никакого — ни хорошего, ни плохого. Они хотят сохра­нить настоящее, в котором они так уютно устроились, будущее для них — это враг, они стремятся его уничтожить всеми доступными средствами. А может быть, уже в какой-то мере и уничтожили. Может быть, отравление Оппозиционера — это и есть тот самый поворотный момент, схлопывание бифуркации, переход на трек, где никакой благоприятной версии для нас уже в принципе не существует?

Хотя тоже — не факт.

Обработка: Алиса Курганская | Fitzroy Magazine

Гремлин смотрит в боковое окно машины. Они как раз поворачивают с Московского проспекта на Загородный. Опять идёт дождь. Точнее — не дождь, а морось, пропитывающая собою весь воздух. Петербург погружён в поглощающий звуки и жизнь промозглый серый туман. Он скрадывает пространство: крыши домов, дали улиц. И потому кажется, что это не обычный туман, а безостановочное кишение вируса. На тротуарах — мокрые плащи, накидки, зонты. Проглядывают налепленные на лица голубые медицинские маски. Правда, в масках, по примерной оценке идёт лишь четверть прохожих, вообще непонятно, как они сквозь мокрую ткань могут дышать. У водителя, Толика, маска сегодня просто висит на шее, и Гремлину представляется, что это такой маскарад, макабрический танец, исполняемый в силу древнего суеверия.

Заклинание, которое должно отпугнуть демонов.

Кстати, сам он тоже — танцует.

В памяти у него настойчиво осциллирует только что состоявшийся разговор.

Вчера ему позвонил некто Арефьев, заведующий кафедрой микробиологии в каком-то задрипанном, научно-прикладном заведении. Расплодились опять эти ведомственные “ящики”. Они с ним где-то когда-то мимолетно пересекались. Гремлин его смутно припоминал. Арефьев сказал, что у него есть чрезвычайно важная информация, не по телефону, надо бы им неофициально её обсудить, приехать во Флигель, к Гремлину, отказался, к себе тоже не пригласил, встретились в неприметном кафе неподалеку от Парка Победы. Поняли друг друга чуть ли не с полуслова. Оказывается, Арефьев то­же занимается коронавирусом, естественно, самая модная тема сейчас. И вот после серии разнообразных мутаций (конкретную методику, извините, я вам пока излагать не буду) получили они удивительный генный модификат. Необычайно высокая контагиозность: заражение происходит и воздушным, и контактным путём, и через предметы, и вообще через всё. Организм при этом реагирует парадоксально — ни температуры, ни кашля, ни насморка, вообще никаких патогенных признаков, напротив — метаболизм в определённой мере даже нормализуется, носитель, судя по всему, чувствует себя здоровым и полностью удовлетворённым. Мы установили также, что при этом устойчиво повышается уровень эндорфинов, механизм до конца неясен, но скорее всего он не является аналогом наркотического воздействия, рецепторы, вос­принимающие соответствующие полипептиды, не редуцируются. Проверено пока только на крысах, но есть основания полагать, что и человек будет реагировать сходным образом. Представляете? Общество социального благоденствия: все всем довольны, все чувствуют себя здоровыми и счастливыми, никаких войн, никаких революций, никаких протестов, митин­гов, демонстраций. Все голосуют “за”, и не требуется никакой административный ресурс… Арефьев в этом месте издал лёгкий смешок. В общем, перспективы просматриваются феноменальные. Дело теперь за тем, чтобы расширить исследования, получить соответствующее разрешение, фи­нансирование, вывести эксперименты на клинику, ну и так далее…

— Самое лучшее, — оттенив свои слова паузой, сказал Арефьев, — создать особую научную группу, вне юрисдикции института, самостоятельную, замыкающуюся непосредственно на заказчика.

Всё было ясно.

— Вы уже говорили с кем-нибудь на эту тему? — спросил Гремлин.
— Мы оформили предварительную заявку, но пока ни в какие инстанции её не подавали. Тут требуется… хорошенько подумать…
— К Тихонину в его “БиоКон” не пробовали обращаться? Они… по слухам… занимаются сходной тематикой.

Арефьев обнажил зубы в ядовитой улыбке.
— Если мы обратимся к Тихонину, в “БиоКон”, то они сразу же затребуют все протоколы исследований, и у меня нет сомнений, что их получат: мы, в общем, гражданская организация, они — военная. Силы несопоставимы. А через месяц Тихонин представит доклад, где будет сказано, что они вот уже три года разрабатывают точно такой же проект и их результаты значительно опережают наши. Конечно, Тихонин может пригласить меня и ещё пару моих сотрудников в группу, которой он будет руководить. Но может и не пригласить. Зачем?.. Вы меня понимаете?

Чего тут было не понимать?

— Регистрацию вы прошли?
— Чисто условно дали вирусу шифр “джи-эф-тринадцать”. Так что официально можно представить его в любой момент. Как только потребуется.

Гремлин вздрогнул:
— Джи-эф-тринадцать?

— Да… Повторяю: название чисто условное. Застолбить, чтобы не перехватили. Или чтобы не опередили наши стратегические партнёры… хе-хе… как любит выражаться наш президент… — И уже серьёзнее. — Нам очень нужен хороший канал наверх. На самый верх, где принимаются окончательные решения. В крайнем случае — на руководство Министерства обороны или на эф-эс-бэ. Вы будете куратором проекта, я — научным руководителем… Надеюсь, сработаемся…

Вот такой состоялся у них разговор. Гремлин всматривается в дождевой туман: и что с этим делать? У реципиента Яннера (Сергей Луговик) ещё в начале лета был яркий трансцензус: вирус джи-эф-тринадцать уничтожит большую часть человечества. Слить Арефьева? Но ведь он рано или поздно нужный канал всё равно отыщет. Возглавить и утопить? Выложить как козырную карту предупреждение Яннера? Бесполезно, слишком вкусный червяк насажен на этот крючок. Сочтут, что если держать под контролем, то всё обойдётся. Будет точно так же, как с отравлением Оппозиционера. У них непрошибаемая уверенность, что можно всё и вся держать под контролем; никакие грабли, никакие провалы, пусть самые катастрофические, их в этом не разубедят.

Так что же впереди? Смерть?

Или всё-таки остаётся ещё узкая щель между Харибдой и Сциллой, через которую удастся проскочить в последний момент?

— Приехали, — говорит Толик.

Оказывается, они уже стоят перед Флигелем. Мокнут кусты, жёлтая штукатурка стен потемнела от сырости. Гремлин, согнувшись, выбирается из машины… Джи-эф-тринадцать… А ведь вместе с Коркусом уберут и меня, думает он. Уберут, зачем им свидетель?.. Он хлопает дверцей. Наружный охранник отшагивает чуть влево, чтобы освободить проход. Народ в общей аудитории сидит за компьютерами и делает вид, что интенсивно работает. Просеивают интернет, ищут новых визионеров. Гремлин, однако, чувствует, что когда он идёт вдоль столов, то внимательные горячие взгляды упираются ему в спину. Они уже все знают, вновь думает он. Проклятье! Агата их, конечно, предупредила. Капризная, упрямая девка! Сказала при позавчерашнем их разговоре: мне терять нечего. Считает себя незаменимой. Забыла, что незаменимых у нас нет, это ещё товарищ Сталин изрёк… Гремлин передёргивает плечами. Вот что, вероятно, почувствовал достопочтенный наш Коркус, думает он, грядёт зачистка, грядёт переформатирование кадрового состава проекта, так это, видимо, будет аккуратно определено в соответствующей докладной. И если Коркусу ещё могут позволить просто уйти, пусть тихо догорает в забвении восьмидесятидвухлетний старик, то мне такого шанса — просто уйти — никто, разумеется, не предоставит.

Гремлин на секунду остолбеневает. Кабинет, привычный его кабинет, разгромлен, как будто по нему прошлись железной метлой. Опрокинута этажерка с книгами, по всему полу распластались истоптанные листки бумаг, сейф отодвинут от стены и распахнут; краем глаза он замечает, что разбиты даже лампы дневного света на потолке — когда он делает шаг, стекло хрустит под ногами. А за его столом, положив на полированную поверхность сжатые жилистые кулаки, сидит человек в потёртом военном комбинезоне, с тремя малиновыми крестами на плечах вместо погон. И ещё Гремлин неожиданно чувствует, что двое других людей, хваткие, явно накаченные, крепко держат его за локти.

Не вырваться.

Кто это? Откуда они взялись?

Что за чёрт?

Человек за столом чёрным от ярости голосом говорит:

— Народный Трибунал, независимой Коммунитарной республики, оценив вашу ответственность за действия, приведшие к катастрофе, приговаривает вас к смерти — от того же оружия, которое вы создали для других. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит.

Гремлин хочет сказать, что это не я, не я, оружие создавали другие, я тут вообще ни при чём, меня несло общим потоком… — разбитые губы его еле шевелятся, вспухшие, горят кровяным огнем. Горло пересохло, из него вырывается неразборчивый хрип.

Четвёртый человек, выступивший из-за спины, тоже в комбинезоне, но с грязноватой белой повязкой на рукаве, где в зелёном круге опять-таки багровеет кривовато нарисованный крест, прижимает к его запястью металлический серый цилиндр, что-то щелкает, раздается короткое злое шипение, словно пробудилась змея, в запястье, под кожей, надувается болью плотный пузырь.

Двое державших Гремлина сразу же отступают.

Можно даже сказать — отшатываются.

— Не боись, — говорит человек, который делал укол. — При внутривенном вводе он станет контагиозен часа через три, не раньше.
— Бережёного бог бережёт, — бормочет тот, что находится справа.

Человек за столом поднимается:
— Всё, идём!

Отчётливо хлопает дверь.

На деревянных ногах Гремлин огибает свой стол и валится в кресло.

Так вот, что представляет собой трансцензус, думает он.

Кабинет выглядит, как всегда: чистый паркет, аккуратная этажерка со справочниками, крашеный коричневой краской, запертый сейф.

Так вот, что меня ждёт.

Интересно, это Сцилла или Харибда?

Впрочем, неважно. Значение имеет лишь то, что эта тварь готова меня сожрать.

Ну это мы — поглядим.

Гремлин дёргает на себя ящик стола и, просунув руку, нащупывает в глубине его пистолет.

По крайней мере, я знаю одно, думает он. Будущее не предопределено. Оно ещё только начинает формироваться под воздействием настоящего. И если глобальное будущее мне не подвластно, оно всё равно наступит и перекроит весь мир, то свое личное будущее, свою собственную судьбу я вполне могу определить сам.

Руки у него немного дрожат.

Чуть слышно, задыхающимися шмелями, гудят лампы дневного света под потолком.

Больше — ни звука.

По крайней мере, это я могу сделать, думает он.

Окончание следует

Андрей Столяров

При копировании или перепечатке материалов активная индексируемая ссылка на сайт fitzroymag.com обязательна.

3 2 голосов
Оцените статью
Подписаться
Уведомить о
0 Комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии