Продолженное настоящее. Часть II

Фантастическая повесть Андрея Столярова
Обработка: Алиса Курганская | Fitzroy Magazine

Часть I | Часть II | Часть III

В служебной росписи должность его обозначалась как референт, и за последние семь лет он с ней сросся настолько, что в деловых распоряжениях его по фамилии уже и не называли; других — да: передайте это Ковальчуку, пусть материал подготовит Чепрак, а в том, что касается его, говорили: данный вопрос поручено прорабатывать Референту. Причём произносилось имен­но так: с особой интонацией, точно с заглавной буквы. Он сам вос­принимал это как знак заслуженного отличия. Никто в Секретариате не умел работать с документами лучше, чем он. Был у него редкий дар, впрочем, давно и сознательно им развиваемый: он был способен из сухих официальных бумаг, из бюрокра­ти­ческого языка, специально затемняющего содержание, из меша­нины фактов, из лукавых цифр, из сомнительных и противоречивых источников вынуть суть и представить её в виде краткого и ясного изложения, учитывающего все основные позиции. Разумеется, в изложении и намёка не было ни на какие рекомендации — этого президент не терпел — но сама логика текста указывала, что следует делать.

Благодаря этому дару он и держался в должности личного Референта уже целых семь лет, несмотря на попытки различных кланов, иногда весьма энергичные, сдвинуть его на периферию. Он иронически щурился, наблюдая эти потуги. У вас равноценная замена имеется? Нет замены? Тогда сидите на чём сидите, не дергайтесь.

Сейчас, находясь в одиночестве за стеклянной стеной Секции информационного обеспечения, он занимался тем, что с профессиональной скоростью проглядывал сегодняшнюю статистику по коронавирусу, чтобы свести её в сводку — не более чем на тридцать строк.

Ничего неожиданного в статистике не было. Эпидемия разрасталась, захватывая своими щупальцами всё новые и новые регионы. Число заболевших в мире достигло уже семнадцати миллионов, из них примерно шестьсот тысяч случаев закончились летальным исходом. Тяжёлое положение по-прежнему сохранялось в Италии и Испании, хотя правительства обеих стран регулярно бубнили, что ситуация у них постепенно стабилизируется. В фокусе тре­воги оказалась Америка. Конечно, трупы на улицах, как злорадно пи­сали российские тролли, там не валя­лись, но четыре миллиона заражённых американцев — это уже национальная катастрофа. Референт скривил губы в усмешке: Трамп сначала отмахнулся от эпидемии, мол, это всё вздор, ис­кусственно раздуваемая истерия, теперь расплачивается, такой промах ему ещё при­помнят на выборах… Кажется, провалился и разрекламирован­ный шведский экспе­римент: относительное чис­ло заболевших в Швеции было несколько ниже, чем в Италии, Испании и Голлан­дии, но значительно выше, чем в других скандинавских странах, объявивших строгие карантинные меры. Кстати, у шведов была выше и смертность.

В России, к счастью, ситуация складывалась менее напряжённая. И количество заразившихся, и процент летальных исходов с очевидностью не дотягивал до среднего европейского уровня. В кои-то веки мы вовремя отреагировали на угрозу и даже не просто отреагировали, а, если сравнить с Европой и США, сумели сыграть на опереже­ние. Бестолковости, разумеется, и у нас хватало, ку­да ж без неё, но посмотрите на эти пологие графики, на циф­ры в аккуратных таблицах — они явно скажутся позитивно на рейтинге президента.

Прогнозы, правда, выглядели не слишком оптимистично. Во­преки всем успокаивающим заявлениям, эпиде­миологи на­стой­чиво пре­ду­преждали, что пандемию вряд ли удаст­ся остановить рань­ше зимы, кроме того, у неё будет длинный контагиозный хвост, то есть карантинные меры, жутко раздражающие населе­ние, придётся держать ещё два-три года. А алармистские прогнозы лучше было вообще не смотреть. Предрекали новые обширные очаги, предрекали вторую волну, значительно более опасную, чем первая. Вирус мутирует, вакцина, которую спешно разрабатывают сейчас, против новой версии окажется беспо­лезной.

Главная закавыка всё же была не в этом. Западные эксперты — вот аналитика Трайффера и Моллинари — уже начинали бить в тревожные колокола: из-за блокады границ, из-за жёсткого карантина, из-за повсеместных локдаунов мировая экономика проседает, нас ожидает крупнейший после Великой депрессии экономический спад.

Он, впрочем, догадывался, что президента это не слишком расстроит. Россия, конечно, тоже просядет, но ведь вина в том не его, это следствие пандемии. Зато можно будет продлить запрет на массовые мероприятия: митинги протеста, вспыхнувшие после злосчастного референдума, окажутся блокированными по закону. Причём тут диктатура и произвол? Причём тут авторитарное государство? Мы заботимся о здоровье и благополучии россиян. Посмотрите на Западную Европу — там нисколько не лучше.

С той же кривоватой усмешкой Референт зафиксировал последнее соображение. Получилось тридцать одна строка. Отлич­но! С утра он проглядит текст ещё раз и отформатирует его, как положено. С экрана президент уже давно не читает, а бумажные документы ему распечатывают аж двадцать четвёртым кеглем. С ума сойти! Возраст, однако. Вот тебе и “наше всегда”.

Референт потянулся, так что сладко хрустнули суставы в лок­тях. Ого! Уже десять часов, оказывается, начало одиннадцатого. К оконным стёклам липла дождевая пупырчатая мокрота. В громаде здании административно-хозяй­ст­венной части на дру­гой стороне внутреннего двора одиноко светились окна первого этажа. Пробе­гали по ним синеватые блики: ночной дежурный, вероятно, смо­трел телевизор и безмятежно пил чай. Хотя “были сигналы: не чай он там пьёт”. Ну — тем более. Есть же у людей счастье… Референт посидел с полуприкрытыми веками, медленно, очень медленно считая про себя до семидесяти пяти, а потом распах­нул — ударом — глаза и с неохотой подтянул к себе довольно пухлую папку с наклейкой “АРГУС” в правом верхнем углу. Вторая наклейка, чуть ниже, красным шрифтом предупреждала: “Только для слу­жебного пользования”, а также — “Копирование материала или отдельных фрагментов его на электронные носи­тели строго запрещено”. Вот ещё сюрприз так сюрприз. Новая игрушка президента, о которой он узнал четыре часа назад. Военные по своим каналам сунули, минуя обычную процедуру. Ну так и что? На предварительное рецензирование, на подготовку синоп­сиса всё равно вернулось к нему. Судя по объёму папки, возиться с ней до утра. Референт вздохнул. Ладно, посмотрим, что они изобрели в этот раз.

Первая же страница заставила его поморщиться. Заголовок гласил: “Основные характеристики и закономерности будущего”. Референт, как бы найдя то, что и ожидалось, кивнул сам себе. Идея управления будущим бродила по административным кабинетам Кремля уже довольно давно, всплывая то здесь, то там в разных ва­риан­тах и под разными наименованиями. Некоторые разработки Ре­ферент имел сомнительное удовольствие обо­зревать. На его взгляд, они выражали собой лишь страст­ную веру авторов, что с помощью заклинаний, облачённых в научные, скорее псевдонаучные, одеяния, можно влиять на будущее, формовать его, как мягкую глину, придавая ему любую конфигурацию. Разумеется: есть спрос — будут и предложения. И вот, конечно, появляется очередной кудесник, некто Н.Ю. Грелин (фамилия, кстати, смутно знакомая), и предлагает очередной чудотворный проект.

Боже мой, Референт круговыми движениями помассировал ноющие виски. Ладно… Так что тут у господина Грелина насчёт закономерностей?.. “Будущее всегда не такое, как мы его представляем”… Н-да… А с чего бы это?.. И господин Грелин, разворачивая данный тезис, пишет, что обычно мы конструируем будущее, чисто механически про­длевая и компонуя меж­ду собой тенденции текущей реальности. Это ошибочная ме­тодология, утвер­ждает он. Таким образом мы получаем не будущее, а продолженное настоящее. А реальное будущее — то, что нас ждёт — это всегда принципиальная новизна, оно не параллельно, а пер­пендикулярно текущей реальности, и потому не продолжает, а разрушает её. Оно взламывает имеющийся ландшафт и образует на его обломках нечто совершенно иное. Мы не умеем управлять этим процессом, в результате приход будущего, как правило, представляет собой системную катастрофу.

Референт такими же круговыми движениями помассировал лоб. Ну, предположим, хотя, на мой взгляд, это слишком общие рассуждения. Хотелось бы немного конкретики. А вот, дальше господин Грелин как раз делает вывод, что прогнозирование в рамках продолженного на­сто­ящего всегда приводит к фатальным ошибкам. Характерный пример. После того как СССР запустил первый искусственный спутник Земли, после того как на орбиту был выведен первый корабль, который пилотировал Юрий Гагарин, после того как американские астронавты высадились на Луне, ни у кого не возникало сомнений, что успешно начатая экспансия человечества в космос станет неудержимой. Считалось, что уже в ближайшее время человек освоит всю Солнечную систему, создаст поселение на Луне и базы на астероидах, международная исследовательская станция повиснет над Юпитером. А затем люди на фотонных или ядерных звездолётах двинутся в глубины Вселенной, где нас ждут не дождутся “братья по разуму”. Прошло полвека. И что мы видим? Да ничего! Внезапно — и предугадать этого никто не сумел — сменился глобальный вектор развития, вспыхнула компьютерная революция, образовались сети, вместо экспансии в физический космос человечество устремилось в глубины виртуальных миров.

Другой пример. В 1972 году Римский клуб, объединение ведущих интеллектуалов, политиков, финансистов, представил свой зна­менитый доклад “Пределы роста”, где на основе серьёзных расчётов доказывалось: впереди нас ждёт ресурсная катастрофа. Уже к 2000 году будут полностью исчерпаны мировые запасы золота, меди, олова, свинца, цинка, газа и неф­ти. Всё, финал. Человечество окажется на краю гибели. Про­звучало это как тревожный набат. Мир вздрогнул, последовал всплеск алармистской прогностики, мгновенно, словно извергся вулкан, возникло множество сценариев Апокалипсиса… Опять-таки прошло полвека, и что? Человечество не погибло, никакие ресурсы не были окончательно истощены, срок их исчерпания отодвинут сейчас, по крайней мере, на пятьдесят — семьдесят лет.

Обработка: Алиса Курганская | Fitzroy Magazine

Референт прищурился на гладкую черноту стекла. Отражалась в нём лампа и бледное подобие человека, выглядящего как призрак… Продолженное настоящее?.. Н-да… Что ж, скрипя серд­цем, признаем, что это любопытный концепт. Любопытный, любопытный, ничего не попишешь… Однако, что там у господина Грелина насчёт ре­альной прогностики? Ретроспективами, ссыл­ками лишь на про­шлое, от нас не отделаешься… А вот на­счёт реальной прогностики гос­подин Грелин пишет, что от неё, безусловно, следует отделить феномен пророчеств. Пророчест­ва к прогнозам ни­какого отношения не имеют, пророчества туманны, их можно интерпретировать как угодно. Железную саранчу из Библии трак­товали и как ландскнехтов, опустошавших Европу во время религиозных войн, и как танки и самолёты Второй мировой войны, и как баллистические ракеты времён Великого противостояния США и СССР. То же самое с Нострадамусом. Вот катрен из его “Центурий”, изданных в шестнадцатом веке: “Глава Овна, Юпитер и Сатурн, / Боже Бессмертный, какие перемены?! / Затем через долгий век его злое время вернётся. / Галлия и Италия, какие волнения?”… Оказывается, здесь подразумеваются Февральская и Октябрьская революции в России, а также Вторая мировая война.

Ладно.

Это мы пролистаем.

А вот тут уже о современных прогнозах. Василий Леонтьев, лауреат Нобелевской премии по экономике, предсказывает Японии необыкновенный расцвет, а Япония вопреки этому погружается в экономическую депрессию. Жиль Кепель, крупнейший специалист по исламу, в своей книге “Джихад” говорит о закате исламского ради­ка­лизма. Книга выходит летом 2001 года, а уже осенью того же года исламские радикалы наносят удар по башням Всемирного торгового центра в Америке. Большинство мировых аналитиков в 2013 году предсказывает рост цен на нефть до двухсот долларов за баррель, а всего через год цены обрушиваются более чем в три раза.

Ну, это тоже понятно.

И всё же — что конкретно предлагает наш Н.Ю. Грелин? А наш Н.Ю. Грелин предлагает обратить внимание на феномен ви­зионеров. Во все времена, пишет он, существовали люди, которые прозревали будущее. Не выводили его умозрительно на основе расчётов или тенденций, а просто видели как живую картинку, во всей его полноте — и последующие события доказывали их правоту. В 1898 году американский писатель Морган Робертсон публикует книгу “Тщета, или ги­бель Титана”, где подробно описывает крушение корабля “Титаник”, которое в действительности произойдёт только через четырнадцать лет. Совпадают название корабля, его технические характеристики, время крушения (апрельская ночь), столкновение с айсбергом при попытке идти на предельной скорости, повреждение правого борта, паника и нехватка шлюпок, приведшая к большому количеству жертв. В 1994 году автор популярных детективов Том Клэнси издаёт роман “Долг чести”, где террорист направляет самолёт “Боинг” на здание Капитолия. Через семь лет исламские радикалы атакуют башни-близнецы на Манхэттене… Снова н-да… а не автор ли подсказал им эту идею?.. Референт поставил аккуратную галочку на полях… В 1977 году становятся известны дневники Льва Федотова, московского школьника, которые тот вёл в 1935–1941 годах. В дневниках точно названа дата начала Великой Отечественной войны, изложен её ход и многие значительные события послевоенного времени — вплоть до высадки американцев на Луну в 1969 г. Сам Лев Федотов был призван в армию, погиб в июне 1943 года в боях у села Озёрского Тульской области…

И так — одна, две, три, четыре… восемнадцать страниц машинописного текста.

Хорошо, хорошо, Н.Ю. Грелин. Считайте, что вы меня убедили.

Но дальше, дальше-то что?

А дальше имелось уже собственно описание проекта “Аргус”. Двадцать визионеров, найденных путём специального поиска в интернете. Три месяца напряжённого мониторинга и четырнадцать реальных трансцензусов… Референт нахмурился: трансцензус — это ещё что за зверь?.. А вот: “непосредственное чувственно-зрительное восприятие вероятной реальности, хронологически отнесённой в будущее”… Б-р-р… ну и формулировка!.. Наибольшее значение на данном этапе имел трансцензус визионера Чаги (Игнат Веретенников, программист), описавший ни много ни мало близящуюся эпидемию коронавируса. Транс­цензус был зафиксирован в январе 2020 года, за два месяца до того, как Всемирная организация здравоохранения сделала заявление о пандемии… Референт побарабанил пальцами по столу. Так это что получается? Мы действительно были предупрежде­ны?.. Ин­тересный факт… Что там ещё?.. Трансцензус “Океания” — об экс­педиции, направленной великой Океанской империей на край света для раскопок легендарной Москвы… Хм, забавно… Трансцензус “На Гру­манте” — глобальное похолодание, жизнь во льдах, появление биологически нового вида людей… Транс­цензус “Гомо” — вспышка вируса джи-эф-трина­д­цать, уничто­жившая большую часть человечества… Трансцензус “Цифровой Люцифер” — а это уже тотальная компьютерная эпи­демия: бир­жевой крах, паралич производства, распад управления, коллапс мировой экономики… Трансцензус “Тысяча дождей”… Транс­цен­зус “Механо”… Трансцензус “Маленькие обезьяны”… Интерес­но, конечно, но на­сколь­ко я понимаю, это всё очень отдалённые версии будущего.

Он перелистнул пару страниц. А вот мнение одного из контролирующих экспертов. И.Б. Панародин, футуролог, доктор наук, профессор, лауреат. Ну эта фигура нам знакома уже давно… “Таким образом невозможно определить — это эпизоды одного и того же будущего, просто разнесённые по вектору времени, или это сегменты принципиально разных версий грядущего, из которых осуществится только одна… Также невозможно определить, являются ли данные версии онтологическими возможностями грядущего, или это лишь галлюцинаторные представления визионеров о том, каким будущее должно/может быть… Подводя итоги сказанному, мы вынуждены заключить, что ни один из предъявленных эпизодов, “трансцензусов”, как их называет автор проекта, не имеет связи с текущей реальностью (настоящим), а потому и не может служить основой для социального проектирования”.

Зарубил.

Ох, строг Исмар Бакадович, ох — суров.

Так, ещё пара страниц… А это у нас что?.. А это визуальное приложение к сюжетам трансцензусов. Создано по рассказам реципиентов, исполнитель — Агата (Анастасия Тальникова, худож­ник). Тушь, рисунок пером… Референт медленно перебирал плотные негнущиеся листы картона: громадный зал, ряды сотен коек, на них — скорченные в застывшей судороге фигуры людей… Эскалатор метро: лица, прикрытые медицинскими масками, поверх них — расширенные ужасом, слезящиеся глаза… Ледяные торосы, мохнатое, в белой шерсти, уродливое существо, крадущееся меж них… Снова — громадный зал, толпа, вздёрнутые руки, разинутые кричащие рты… Биржевая паника, что ли?.. Чахлый посёлок с обшарпанными строениями, сугробы пыли у стен, потрескавшаяся, как в среднеазиатских такырах, корка земли… Ничего не скажешь, здорово нарисовано. У этой Агаты (Анастасии Тальниковой) явный талант…

Ещё раз: н-да… И ещё раз признаем: хорошее для прикладной аналитики определение — продолженное настоящее. Возможно, главная наша ошибка заключается именно в том, что мы пытаемся жить в продолженном настоящем. Всеми силами стараемся удержать то, что есть, а оно уже умерло, разлагается, отравляет собою ростки будущего, пробивающиеся сквозь безжизненный дёрн.

Об этом следовало бы подумать.

И всё же Референт, несмотря на весь свой опыт, не понимал, почему данный материал был направлен ему, да ещё и с пометкой “срочно!”, о чём свидетельствовала галочка, поставленная синим карандашом. Ведь прав, прав Панародин: всё это не имеет отношения к нашей реальности. Даже если так называемые трансцензусы действительно выражают собою будущее, то это очень отдалённое будущее, не требующее принятия неза­медлительных мер. А трансцензус Чаги (Игната Веретенникова) можно объяснить простым совпадением: сделай сто-двести прогнозов, и пара-тройка из них обязательно окажется правильными.

Твёрдо он знал одно: президент никогда не загружал его второстепенными материалами. И если раньше не поручал ему ничего по “Аргусу”, то, вероятно, и не считал это направление важным.

Что изменилось?

С чего появилась синяя галочка?

Почему данный проект вдруг оказался в фокусе его внимания?

Он положил перед собой два последних картона. На одном была изображена Дворцовая площадь в Санкт-Петербурге. Её заполняла плотная многотысячная толпа: вздымались транспаранты, флаги, портреты, людской разлив выплёскивался и на Невский проспект, и на Певческий мост, а на импровизированной трибуне перед дворцом — сразу бросалось в глаза, что это временное сооружение — стоял человек в куртке и, подняв к небу руку, что-то кричал. Причём голова его была обведена красным карандашом.

А на втором картоне, как бы приближенным наплывом, тот же оратор был изображён почти в четверть листа. И едва Референт бросил взгляд на его лицо, как мелкая холодная дрожь окутала ему сердце.

Так вот в чём тут дело.

Вот почему эта папка оказалась у него на столе.

Он узнал человека, стоящего на трибуне.

Обработка: Алиса Курганская | Fitzroy Magazine

Они уже около часа гуляют по саду. Точнее — по той его части, которая огорожена и является внутренней территорией Флигеля. Сад сильно запущен: деревья, в основном ивы, вразнобой кренятся изогнутыми стволами, ветви кое-где сплетаются так, что через них приходится чуть ли не продираться.

— Зато нас никто не услышит, — говорит Агата.
— А нас слушают?
— Не знаю. Но рисковать не стоит.

Дагу здесь тоже спокойней. Его что-то начинают ощутимо давить стены Флигеля: тесный, со спичечный коробок, номер в жилом отсеке, где расселили визионеров, тесная, ещё меньших размеров, кабина, в которой он проводит по несколько часов в день, тесная рабочая аудитория, где они сидят, уткнувшись носом в компьютеры, тесная комната отдыха с телевизором, показывающим, кстати, всего три федеральных канала. Хочется пространст­ва, свежего воздуха, незнакомых лиц, шума улиц… По крайней мере, эта окраина сада из Флигеля не просматривается. Да и некому сейчас за ними смотреть. Сегодня сре­да, а по средам ровно в одиннадцать их удостаивает личным по­сеще­ни­ем Коркус, фор­мально он — научный руководитель про­екта. Обставляется это весьма торжественно. Гремлин встре­чает уважаемого академика ещё в дверях, почтительно, на пол­шага сзади, препровождает его на второй этаж, в общую аудито­рию, где тот, остановившись и оглядев присутст­вующих из-под нависших, как мох, бровей, делает не­сколько маловразумительных заме­чаний. Их аккуратно записы­вает Анчутка, играющая в данном случае роль секретарши, а затем Коркус, благосклонно кивнув: “Рабо­тайте, работайте! Желаю успехов!”, скрывается с Гремлином в ка­бинете — там уже приготовлены коньяк, чай, печенье. Выслу­ши­вание цен­ных ука­заний занимает около получаса, и далее Кор­кус так же торжественно, постукивая палкой с позолочен­ным набалдашни­ком, отбывает, причём Гремлин с приятной улы­бочкой прово­жает его до машины. Правда, Даг однажды своими глазами ви­дел, как Гремлин, взяв листок с записями, сделанными Анчут­кой, не читая, рвёт его на клочки и выбрасывает в мусорную корзину.

Во всяком случае, Гремлину сейчас не до них, и Агата, слегка нервничая, что на неё непохоже, объясняет Дагу складывающуюся ситуацию. Она считает, что ситуация в “Аргусе” — хуже некуда. Все четырнадцать трансцензусов, полученных за весенние и летние месяцы, представляют собой негативные версии будущего.

— В принципе это логично. Ты материалы читал? Я имею в виду приложение, которое написал Профессор.

Да, конечно, Даг читал эти материалы. И, конечно, на него, как, впрочем, и на других, комментарий Профессора к ним произвёл соответствующее впечатление. Профессор, по специальности историк и культуролог, обратил внимание на любопытный факт: впервые за два с половиной тысячелетия мы пребываем в эпохе, у которой нет позитивного будущего. По мнению Профессора, будущее возникло в Античности. Ещё Платон в четвёртом веке до нашей эры предложил проект идеального государства, основанного на разумных, как казалось тогда, социальных началах. Это и был желаемый образ будущего. Но и помимо Платона существовали в то время разнообразные “Солнечные острова”, “Аркадии”, “Острова блаженных” — образы такого будущего, где человек живёт счастливо и беззаботно… Множество аналогичных моделей породило Средневековье — от теократий Иоахима Флорского и Раймонда Луллия до вполне светских проектов Томаса Мора (“Утопия”), Томмазо Кампанеллы (“Город Солнца”), Фрэнсиса Бэкона (“Новая Атлантида”), Франсуа Рабле (“Телемское аббатство”)… А дальше, уже в Новое время, возникли проекты социализма и либерализма, предложившие конкретные социальные технологии для достижения привлекательного грядущего.

Вполне понятно, писал Профессор, что все эти проекты были неосуществимы. Они представляли собой идеал, а идеал — статику абсолютного счастья — невозможно воплотить в изменчивой и спонтанной реальности. При проекции на неё идеал искажается. И тем не менее эти модели имели важное психотерапевтическое значение: они рождали надежду. Мир мог быть плох, он мог быть ужасен, он мог быть трагичен, полон несчастий и тьмы, но где-то там, за линией горизонта, существует светлое будущее, которого мы в конце концов сумеем достичь. Вера в это поддерживала целые поколения. И вдруг всё закончилось. Последнюю утопию (образ позитивного будущего), которая имела общественный резонанс, создал американский философ Эдвард Беллами в 1887 году. В романе “Взгляд в прошлое” он описал мир 2000 года, предсказав в числе прочего кредитные карточки и супермаркеты. Роман имел колоссальный успех на Западе, хотя в России почему-то остался практически неизвестен. И вот тут словно была подведена мировоззренческая черта. Фактически за 130 лет, прошедших с публикации романа Беллами, в литературе появились лишь два привлекательных образа будущего: “Туманность Андромеды” Ивана Ефремова и “Мир Полдня”, созданный Аркадием и Борисом Стругацкими. Оба, заметим, возникли в СССР, в короткий период “оттепели”, когда после смерти Сталина и начала хрущевских реформ казалось, что советский социализм обретает второе дыхание.

Профессор делал вывод, что это тревожный признак: за целый век, за сто тридцать лет, европейской культурой были созданы всего две утопии. А если точнее, то даже одна, поскольку будущее в “Туманности Андромеды” очень условное, у него нет сцепления с нашей реальностью. Зато более чем на целый век в литературе, обращённой к будущему, воцарилась антиутопия. Авторы как будто начали соревноваться между собой: кто ярче опишет неизбежную смерть человечества, кто сумеет создать самую впечатляющую картину распада и гибели нашей цивилизации.

Это было вполне естественно, считал Профессор. После двух мировых войн двадцатого века, где достижения науки и техники использовались для того, чтобы уничтожить как можно больше людей, будущее перестало быть сияющим горизонтом. Она стало мрачным. Оно стало пугающим. Оно превратилось в хищного монстра, пожирающего настоящее. Особенно хорошо это заметно сейчас. В современной фантастике, как западной, так и российской, будущее — это либо глобальная катастрофа, постапокалипсис, как определяется сейчас этот жанр, либо это миры до такой степени тёмные и жестокие, что жить в них совершенно не хочется. И если фантастика, которая в силу своей лабильности всегда очень чутко реагирует на запросы времени, не видит позитивного будущего, то это значит, что такого будущего у нас просто нет.

— Можно предложить два объяснения, — говорит Агата. — Профессор почему-то не стал их формулировать, зря: они так и на­прашиваются. Либо в нынешней ситуации, в той реальности, которая сложилась к настоящему времени, позитивная версия будущего отсутствует вообще — и наши трансцензусы, наши инсайты, наши хаотические прозрения раз за разом подтверждают данный печальный факт. Либо в группе, ограниченной малой выборкой, — а сколько нас, всего два десятка, — нет таких визионеров, достаточно сильных, которые были бы способны обнаружить её.

Она поворачивается к Дагу и смотрит в упор.
— Что ты думаешь? Какая гипотеза кажется тебе более правдоподобной?

Даг пытается над этим задуматься, тут же спотыкается о какую-то кочку, чуть было не летит носом вперёд и удерживается на ногах лишь потому, что Агата ловко подхватывает его под руку. Это прикосновение обжигает. У него накатами волн начинает шуршать кровь в ушах. Плохо то, что Агата старше его лет на пять, а если сравнивать по образованию и уму, то, наверное, и на все десять. Кто он рядом с ней — мальчик, подросток, который безнадёжно таращится на неё и от смущения едва ворочает языком.

— Не знаю… — бормочет он. — Наверное… мне кажется… что второе…
— Правильно, — говорит Агата. — Эффективность проекта можно поднять за счёт обновления реципиентов. Не зря же мы целыми днями обшариваем интернет в поисках новых кандидатур. И скольких к настоящему времени удалось найти? Спроси у координатора, у Анчутки…

Ничего спрашивать Дагу не нужно. Он и без того знает, что из пятнадцати человек, с трудом раскопанных лично им в завалах вся­кого трэша, ни один не был зафиксирован Гремлином как настоящий визионер. Поиск — трудоёмкая и утомительная работа, чётких критериев не существует, всё основано на интуиции. Некоторые, например, пред­сказыва­ли в своё время по­бе­ду Трампа на президентских выборах в США, но это же не транс­цензусы, обычная прогностиче­ская аналитика: отсутствовали кар­тинка, фактура, подлинный образ будущего… Всплыло, прав­да, несколько сомнительных случаев, и если бы можно было на­прямую связаться с найденными людьми, если бы удалось чуть-чуть их расспросить… Но ведь нельзя. Входящий трафик во Фли­геле не ограничен ничем, хоть целыми днями смотри порнуху или боевики, но ис­хо­дящий полностью заблокирован; невозможно отправить почту, невозможно за­ре­ги­стрироваться в соцсетях, невозможно оставить где-нибудь свой комментарий. Секретность, чёрт бы её побрал!

Агата между тем, порывисто глотнув воздух, объясняет ему, что он попал уже во второе поколение визионеров. А из первого поколения осталась только она, Ага­та… Первая смена, пробная, очень маленькая, семь человек, упёрлась в тот же тупик: все трансцензусы представляли собой негативные версии будущего. Нет, конечно, были и отдельные достижения. Чага, как ты знаешь, увидел пандемию коронавируса, даже на­звание его сумел как-то считать: ковид-де­вят­надцать. Тогда, между прочим, в проект пошли настоящие деньги. Или был ещё показательный случай: Тортилла, бодренькая такая старушка, её уже нет в живых, пред­рекла внезап­ное размножение муравьёв, пожирающих пластик, в частности — изоляцию проводов. Помнишь, быть может, полгода назад про­изошёл крупный сбой на сиреневой ветке метро? На трое суток перекрывали входы, якобы образовалась трещина в перекры­тиях потолка? На самом деле — закачивали туда дезинфицирующий спрей… Или трансцензус Яннера: нам грозит эпидемия ещё одного смертельно опасного вируса, от которой, вероятно, вымрет бо́льшая часть человечества. Кстати, это наиболее подробный трансцензус: дано описание интерната, где живёт и учится реципиент, структуры тамошнего общества, некоторых генетических операций… Жаль, нет у него привязки по времени. Это обрушится на нас через пять лет или через пятьдесят?.. В общем, достижения имеются, а привлекательной версии будущего никак не найти. И та же закономерность: способность к повторному видению резко падает. Такое ощущение, что большая часть визионеров способна воспринимать лишь одну строго фиксированную картинку…

— Куда ж она делась, эта первая смена? — чужим голосом спрашивает Даг.

И тут же понимает, что он не хочет слышать ответ. Не хочет, не желает этого знать. Агата, тем не менее, отвечает, что реципиенты из первой смены много экспериментировали — и с галлюциногенами всякими, и с психомодуляторами, и с разными методиками религиозного трансцендирования.

— Ты про “Иисусову молитву” у исихастов читал?
— Что-то припоминаю…
— Посмотри ещё раз в тех же материалах: строгий тридцатидневный пост, полное одиночество, руминация — бесконечное, по тысяче раз повторение одной и той же молитвенной формулы… Соответствующие ритуалы… Здесь сложность в том, что видения в данном случае возникают необыкновенно яркие, но, насколько можно судить, это именно галлюцинации, а не версии реального будущего… Вроде как Игнатий Лойола — помнишь историю иезуитов? — после длительного поста и молитв узрел Богоматерь на ступенях храма…
— Так что с первой сменой? — спрашивает Даг.
— Существует всякая… военная… фармацевтика, — неохотно отвечает Агата. — Коромицин, например. Применяется в малых дозах для повышения двигательной активности бойцов спецподразделений. Видел, наверное, в боевиках, в кино, с какой скоростью они движутся? Недалеко от реальности… А ведь дозу можно и увеличить. Причём там помимо коромицина есть ещё пентапсил, есть бета-бептан, есть некий пранизолон, резко обостряющий восприятие…
— И что тогда?
— Тогда… В большинстве случаев мозг элементарно сгорает. Ну как если бы на обычную лампочку накаливания подали не двести двадцать, а четыреста вольт. Пшик — и лопается проводок… Но перед этим следует яркая вспышка… Чага именно таким образом увидел приближение пандемии. Первый трансцензус — без фармацевтики — у него был не слишком понятный: человек в белом халате, лицо скрыто маской — как это можно интерпретировать?.. А после инъекции пранизолона… Ну, ты ведь смотрел мои иллюстрации…

Даг вспоминает листы с кошмарами графики: ребристый металлический купол, прорези тусклых окон, бесконечные ряды коек, где, неестественно выворачивая конечности, корчатся люди.

— Ты здорово рисуешь, — говорит он.
— Лучше бы я продавала на рынке морковку, — отвечает Агата. — Как раз по рисункам, я их сдуру выложила в интернет, меня и нашли…

Она останавливается и часто-часто моргает. Даг боится, что из глаз её сейчас хлынут слезы. Он не понимает, что ему в этом случае делать. Однако Агата порывисто, колыша грудью, заглатывает холодный воздух и говорит, что если она и выжила, единственная из первого поколения, то благодаря тому, что обрела редкую специализацию — может по рассказу перевести трансцензус в зрительный образ, практически совпадающий с тем, что видит визионер.

— Иначе бы и меня тоже… — Она вновь судорожно вздыхает. — Видел пристройку, два этажа, слева от Флигеля? Там — клиника для тех, у кого мозг сгорел… Трое полностью заторможен­ных, вообще ни слова не могут сказать, двое что-то бормочут, я слушаю запись, бред, вдруг там мелькнет что-то ценное. Ещё у одного — эпилептические припадки, я тоже вынуждена это прослушивать… Знаешь, как кричала Марго, когда ей ввели бета-бептан… Руки и ноги ей пристегнули, иначе упала бы на пол, колотилась бы головой… Кричала, что у неё в затылке сидит раскалённый гвоздь…
— Наша Марго?
— Ну да… С ней вообще что-то не то. Упрятали её почему-то в отдельный бокс, дверь всегда заперта, мне туда хода нет… — Агата внезапно поворачивается к Дагу. Они стоят, чуть ли не прижимаясь, глаза в глаза. — Извини, что втянула тебя в эту историю, но я тогда, месяц назад, ещё ничего толком не знала. Просто зарисовывала трансцензусы. В клинику меня допустили совсем недавно…

У Дага в голове — каша. Только вчера под строгим взглядом полковника Петрова он звонил из его кабинета родителям и заверил их, что с ним всё в порядке. Сидит дома, работает дистан­ционно, ни с кем не видится, никуда не выходит, абсолютная изо­ляция. Что, между прочим, полностью соответствует дейст­ви­тель­нос­ти: контактов с внешним миром у них во Флигеле нет, носить маски, пер­чатки не требуется, разве что ежедневно с утра меряют темпе­ратуру.

Разумеется, ни слова об “Аргусе”.

Успокоил, как мог.

И вот — “Флигель номер четыре”: коромицин, пранизолон, пентапсил, бета-бептан…

Марго, королева Марго, пристёгнутая ремнями к кровати.

Во что превращается мир?

И мучительное, бессмысленное вопрошание: почему это случилось со мной?

Ответ: да потому что случилось.

Они находятся вблизи чугунной ограды. За решёткой, укра­шенной острыми шишечками, простирается Загородный проспект. Скользит по нему редкий транспорт. Немногочисленные прохожие в масках не обращают на них вни­мания. Там, всего в полутора метрах от них, пусть осложнённая пандемией, но течёт самая обычная жизнь, не подозревающая ни о каких секретных проектах.

Ограда, кстати, не слишком высокая.

Казалось бы — что стоит перемахнуть на другую сторону?

Камер наблюдения здесь вроде бы нет.

— Найдут, — безнадёжным голосом говорит Агата. — Куда мы — без денег, без документов, паспорта ведь у нас изъяли. Даже кредитные карточки пришлось сдать…
— Чага всё же как-то сбежал.
— Куда он сбежал? Его через три дня нашли в том самом больничном комплексе, в Гавани, который был на рисунке. Совпадение практически полное. Улавливаешь? Просто он во время фармакологического сеанса, когда ему вкололи этот, пранизолон, увидел своё собственное будущее… И он уже умирал. Не коронавирус, как выяснилось потом, а тяжелейшее двустороннее воспаление легких. Ночевал, вероятно, на улице, простудился, домой пойти не рискнул… Знаешь, что слегка утешает? В одной из версий будущего, в той, которую видел и ты, мы всё же присутствуем. Понимаешь? У нас, видимо, есть шансы спастись. Сообразить бы ещё, как в эту версию можно попасть. Что нужно сделать, чтобы она осуществилась?
— А ты…
— Нет, — сразу же говорит Агата. — Я помню лишь этот короткий фрагмент: едем на БМП, ты стоишь у воды, тебе грозит опасность, я пытаюсь предупредить… Ограниченный импринтинг: всё длится чуть более двух минут…
— А опасность…
— Не представляю! — прерывает его Агата. — Поверь, пожалуйста, я знаю не больше тебя!..

Глаза у неё блестят подозрительной мокротой. Даг, почти не соображая, что делает, обнимает её, и Агата приникает к нему, так что ощущается близость тёплой щеки.

— Неизвестно, сколько нам ещё остаётся… — шепчет она. — Неделя, может быть, две…

На мгновение кажется, что кроме них никого, ничего в мире нет: ни пандемии, ни Флигеля, ни ушастого Гремлина, ни страш­новатого проекта “Аргус”.

Но это не так.

— Кхым!.. Кхым!.. — раздается нарочитый, протяжный кашель.

Это Анчутка — стоит, оттопыривая кулаками карманы мешковатых штанов.

— Извините, что помешала. Но там у нас легкий раздрай… Вас ищут.
— С чего это вдруг? — отстраняясь, спрашивает Агата.

Она буквально за долю секунды успевает принять свой обычный холодноватый-сдержанный вид.

— Яннер исчез, — хмуро сообщает Анчутка. — Ни в клинике его нет, ни в рабочей зоне, нигде. Ну и вы ещё куда-то запропастились. Пипец… Сейчас обыскивают весь Флигель, а дальше, директор распорядился, будут прочёсывать сад… — Она встряхивает разноцветными волосами. — Так что, идём?..

На них падает серая тень.

Мир вдруг меркнет, словно в нём выключают внутреннюю подсветку.

Рыхлая, с комками чёрных подпалин, тяжёлая грозовая туча выдвигается из-за крыш и, распространяясь на обе стороны, закрывает собою небо.

Агата поднимает голову:
— Кажется, намечается дождь…

Продолжение следует

Андрей Столяров

При копировании или перепечатке материалов активная индексируемая ссылка на сайт fitzroymag.com обязательна.

4.8 6 голосов
Оцените статью
Подписаться
Уведомить о
0 Комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии