Парень с нижнего яруса

Часть первая

Если сощурить глаза и забыть про скафандр, то можно было вообразить, что Брем сидит в сугробе где-то в земном Заполярье: наверху голубое небо, солнце склонилось к горизонту и заливает снег вокруг вечерним оранжево-багряным светом. Недолго, всего полгода, Брем работал на углеводородной шельфовой добывающей станции “Ямал-12”. Арктика напоминала большинство дальних планет и спутников Окраины — здесь все было честно. Холод, снег, лёд, пустота…

У Брема зачесался нос. Он машинально поднял руку, но вспомнил про скафандр, тихо чертыхнулся и перестал щуриться. Мгновенно исчезло всё — и солнце, и голубое небо, и закат. Снег, правда, никуда не делся, лежал вокруг рыхлыми сугробами. Нормальный такой оранжевый метановый снег. Здесь, на Тритоне, его хоть завались.

На Земле метан — это газ, равно как и азот, и аммиак, и окись углерода. Здесь все эти вещества находятся в твердом состоянии, и если из глубин Тритона вдруг прорывается жидкий азот, он очень быстро превращается в иней и азотный лед странного коричневато-серого цвета.

Брем посмотрел на нарукавный дисплей: внешний термодатчик скафандра показывал минус четыреста пятьдесят один градус. По Фаренгейту, разумеется. Брем быстренько посчитал в уме — получилось минус двести шестьдесят восемь и три в периоде градусов Цельсия. Когда Нептун отвалит, на Первой террасе станет теплее градусов на тридцать, а если подойдет Протеус, то еще теплее, до двухсот десяти примерно. Ну а если соберутся в ряд скиталица Нереида и вся спутниковая мелочь, общее приливное воздействие может повысить температуру на поверхности Тритона до ста девяноста градусов.

Практически курорт.

Брем усмехнулся: “Какой ерундой я занимаюсь?” А, с другой стороны, что ещё делать? Работать работу? Ну так она не волк, в лес… Хм, хм… в скалы и льды, так скажем, не убежит. Нет, можно, конечно, подрожать, нагнать жутиков, чтобы немного взбодриться — энергопатроны там проверить, запас воды, световые панели. Выход из строя любого элемента системы жизнеобеспечения был гарантированной смертью, но за несколько лет, проведенных Бремом “на выселках” Солнечной системы, он настолько свыкся с мыслью, что ничего страшного с ним случиться не может, что поленился даже думать в этом направлении.

Конечно, совсем расслабляться не стоило, но Брем еще на базе все проверил за Кларом — и энергопатроны, и гидрокапсулы, и все прочее. Уверенность вселяли коллеги — скраперы все как один были фаталистами и со смехом объясняли свою жизненную философию короткой фразой:

— Леди-в-разбитом-скафандре не обманешь.

Историй про Леди-в-разбитом-скафандре Брем слышал множество. В одних она представала неким добрым ангелом космоса, являвшимся из бездны, чтобы спасти отчаявшихся людей на борту какого-нибудь гибнущего транспортника, в других — безжалостным демоном, карающей дланью судьбы, наказывающей без разбора и правых, и виноватых. Белый Эгг, кладовщик и механик группы Базиля, как-то между двумя шотами “зелёной” объяснил Брему, только что нанявшемуся в скраперы:

– Ты, ярусник, главное запомни: будешь много думать о смерти — она быстро явится на запах твоих мыслей. И вообще… Много думать вредно. Понял?

Брем тогда кивнул и залихватски опрокинул в себя стальной цилиндрик, полный первоклассной “зелёной”, хлореллового дистиллята, изготовленного Белым Эггом.

Семьдесят пять градусов, тонкое послевкусие жжёного пластика…

Брем перевел взгляд на голубую стену Нептуна, изображавшую земное зимнее небо и занявшую собой всё пространство наверху, подавил острое желание сплюнуть (скафандр, мать его!), поднялся и пошёл в сторону орбитальной капсулы проверить радиоцентр. Там он в сотый раз удостоверился, что да, “глушняк”, причем плотный такой, суток на трое, не меньше.

А это, прежде всего, значило, что три ближайших дня Брем проведет тут, на Тритоне, где-то в западной части Первой террасы, неподалеку от “местности Дынной корки”. Ему как новичку отвели участок для поиска на самом краю выкупленной скраперами зоны, и, естественно, металла тут было — кот наплакал. За те полдня, что прошли после высадки, Брем обнаружил с десяток бериллиевых осколков от рентгеновских бомб-засветок общим весом под триста грамм и антенну от “КаЭски”, портативного комплекса слежения, причём антенну старого образца, с пластиковыми вставками, и, следовательно, легкую. Суммарно всё это пока не окупало даже топлива, потраченного на высадку.

Брем надеялся сегодня ближе к концу суток перелететь на центральный участок Первой террасы. Там в годы Первой корпоративной войны был ОП, “опорный пункт” наёмников “Элементик индастриал”, именуемый “Чарли-3”, многоэтажная крепость, уходящая вниз до скального основания Тритона. Повоевать “Чарли-3” не пришлось, и все его радарные станции, комплексы слежения, ракетные установки и протонные пушки напрасно прощупывали окрестности орбиты Тритона. Незадолго до капитуляции “Элементик индастриал” персонал “Чарли” эвакуировали, а комплекс зданий взорвали ядерной торпедой. Образовалась гигантская, километра полтора в диаметре, воронка, заваленная камнями, глыбами аммиачного льда, искорёженным металлом и всякой технологической дрянью. Брем рассчитывал славно поживиться на руинах “Чарли-3”, но нежданно-негаданно с небес свалился “глушняк”, связь отказала, а без связи нет навигации, и, следовательно, перелёт невозможен.

Точка.

— Сука! — с чувством сказал Брем неизвестно кому, глядя в голубую рожу Нептуна.

Нужно было работать. Подниматься, двигаться, идти, катить за собой похожую на каркас от огромного аквариума антенну металлодетектора, называемую попросту “рама”, пялиться в присобаченный сбоку экран, отслеживая засветку, и при этом еще следить за местностью, поглядывать под ноги, чтобы не провалиться в трещину, и думать о скором обеде.

В общем, всё как всегда. Рутина. Ну и бонусом к ней — сломавшийся климат-контроль скафандра. Теперь, когда Брем начинал “закипать”, приходилось останавливаться, доставать из ранца пульт и вручную включать охлаждение. Не то чтобы процедура была долгой или сложной, но…

— Но не везёт, — вслух сказал Брем.

Он вообще любил разговаривать сам с собой. И хотя в группе Базиля, да и вообще у всех скраперов во время поиска, за любое засорение эфира полагался штраф, сейчас можно было не опасаться — “глушняк” надёжно забил все частоты “белым шумом”.

— И пошло оно все в задницу! — с чувством произнес Брем, берясь за скобу “рамы”. — Поехали, родная. Сделаем этот мир чище.

Снег заскрипел под колесами “рамы” и ногами Брема, словно он шёл по попкорну, близкий горизонт, вогнутый, как чаша, закачался перед глазами.

— Тысяча шагов и перекур, — пробормотал Брем. — Идем вон на тот пупырь…

Пупырь, а точнее торос, состоящий из азотного льда, косо торчал из сугробов и напоминал указующий перст какого-то гиганта, полностью засыпанного снегом. Берм вспомнил, что в скандинавской мифологии были йотуны, называемые еще инистыми великанами.

— И жили они в Нифельхейме, царстве вечных льдов… — напомнил себе Брем, поглядывая на экран. — И находился тот Нифельхейм к северу от бездны Гиннунгагап, и существовал за многие века до сотворения земли. В середине его есть поток, что зовётся Вергельмир, и вытекают из него реки: Свёль, Гуннтра, Фьёрм, Фимбультуль, Слид и Хрид, Сюльг и Ульг, Вид, Лейфт. А река Гьёлль течёт у самых врат Хель… Великий Космос и все демоны Оорта, вот на хрена я это всё помню?

Он прошел шагов пятнадцать, заметил пару засветок, но даже не стал останавливаться — судя по тускло-зеленоватой окраске пятен, это были мелкие осколки с ноготь величиной, ушедшие в лёд на полуметровую глубину. Выковыривать их оттуда означало тратить время и силы.

— Ко всем стэлменским мадоннам это дерьмо! — бормотал Брем, налегая на скобу “рамы”. — Мне нужна болванка. А лучше две. Или три. Хотя три я замудохаюсь тащить… Но это будет плюс пятьдесят, “пенка”. А если болванка с начинкой, то можно взять и плюс семьдесят…

Брем любил считать прибыль. Эти расчёты успокаивали его и грели душу. Если уж ты родился на Нижних Ярусах города, известного в прошлом как Большое Яблоко, и у тебя не было ни малейшего шанса получить образование, чтобы стать менеджером, инженером или пойти в силовые структуры — учись считать и запоминать. Математика и хорошая память ещё никого не подвели. Ни одного человека. И когда твой босс при оценке хабара насчитает тебе к базе тридцать два процента “пенки”, а ты скажешь: “Извините, сэр, но тут произошло недопонимание. Моя доля — плюс сорок восемь, потому что вот, вот и вот”, и увидишь, как вытянется и побелеет лицо у этого гладкого ублюдка — тогда ты в полной мере оценишь фразу, сказанную кем-то из древних: “Математика — царица наук”.

— Или полей? — буркнул Брем и скривился, как от зубной боли.

Скривился потому, что на самом деле его отличная память и умение считать в уме, складывать и умножать четырёхзначные цифры, вычислять проценты от сложных дробей и прочее не столько помогали, сколько мешали.

Брем уже три года лет работал скрапером, побывал на двух десятках астероидов и спутников “больших парней”, но нигде подолгу не задерживался и в итоге оказался у “папы Базиля” вот тут, на Тритоне. На выселках Солсиса. А всё из-за “царицы наук”.

— Просто никто не любит, — сказал Брем, — когда кто-то умнее тебя. А особенно если этот “кто-то” — грёбаный ярусник.

На экране “рамы”, закрепленном над скобой, коротко полыхнуло алым. Брем остановился, внимательно разглядывая разноцветные пятна. Желтая засветка фона, коричневые овалы скальных выходов на глубине, розовая “морковка” азотного интрузива — видимо, тут прорывался к поверхности криовулкан, да так и не прорвался, навечно застыв в толще метанового льда.

И чуть в стороне от “морковки”, на границе с бордовым массивом замёрзшей воды, тихонько пульсировало кроваво-красное пятнышко. До него было буквально три десятка шагов в сторону.

Брем посмотрел на голубую стену Нептуна, медленно ползущую над ним, и усмехнулся.

— А вот это уже интересно, — сказал он и полез в грузовой отсек “рамы” — за вибробуром.

Откалывать плоской насадкой вибробура куски льда — работа лёгкая. Синеватый титан насадки легко входит в слоистую массу замерзшего метана и дробит его на длинные, похожие на коричневые щепки куски. С азотным льдом мороки несколько больше, он крошится на мелкие кубики, но сложнее всего с углекислотой — насадка вибробура там легко уходит в ледяной массив, но отколоть ничего не получится, углекислота не колется в принципе и её нужно ковырять банальной лопатой, а в скафандре это делать, мягко говоря, затруднительно.

В этот раз Брему повезло — под ним был обычный метан, и он ворочал блестящий цилиндр вибробура, откалывая лёд кусок за куском. В наушниках в такт урчанию ротора звучала свежая песенка “Спайс-киттен”:

Ни хао, май бэьи, ни хао!

Ай сей ю май дарлинг: “Вань ань!”

Туморро ай куэшенн: “Шанг хао!”

Ин найт сей, май ханни: “И луп хин ань!”

Вибробур подал сигнал, что плотность материи под насадкой изменилась — значит, объект оказался гораздо ближе к поверхности, чем рассчитывал Брем.

— Вот и славно, — сказал он, отложил вибробур и, опустившись на колени, принялся выгребать из ямы ледяные осколки и горстями отбрасывать их в сторону.

Вычистив яму от кусков льда, Брем включил налобник и внимательно вгляделся в мерцающую толщу. Метановый лед даже в очень сильно разреженной атмосфере Тритона начинал интенсивно испаряться, и поэтому его верхний слой был всегда похож на губку, а вот чем глубже, тем прозрачнее и чище он становился.

Брем наклонился совсем низко над ямой, едва не прижавшись визором скафандра ко льду — он никак не мог понять, что за боеприпас нашёл. Атрибутирование находок было важной частью работы скрапера, далеко не всё “боевое железо” Первой Корпоративной имело функцию дистанционной деактивации, и частенько приходилось, аккуратно обколов снаряд или бомбу, долго возиться с нею, снимая взрыватель или сажая на ноль встроенную батарею, чтобы разрядить электродетонаторы.

— Это “оэска”, что ли? — разглядывая через толщу льда тёмный продолговатый предмет, бормотал Брем. — А почему тогда перьев хвостовика не видно? Он что, носом кверху лежит? Так не бывает… Или это “зэшка”? Тогда почему такая короткая?

“Оэсками” скраперы называли орбитальные снаряды ОС-2М, их использовали штурмовики для зачистки поверхности небольших планет, спутников и астероидов. Главной отличительной особенностью ОС-2М было активное оперение, четыре треугольных стабилизатора с миниатюрными реактивными движителями по краям. Они срабатывали после выстрела и закручивали снаряд, удерживая его от уклонения при заходе на цель.

Совсем иное дело — “зэшка”, ракета “Z-CH” производства Восточно-Азиатского союза. Трёхметровая труба, начиненная компонентами, образующими после разрушения корпуса боевой части ракеты коллоидную систему вещества, заполняющую в любой среде объём сферы диаметром в 15–17 метров. Находящийся в хвостовой части детонатор подрывал это фиолетово-лиловое облако, и следовал взрыв, уничтожавший всё живое и разрушающий всё неживое. “Зэшки” обычно использовались против живой силы и техники противника на поверхности планетоидов и выпускались с борта орбитальных платформ так называемыми пакетами, по тринадцать штук разом, накрывая большие площади.

И “оэска”, и “зэшка” были желанной добычей для любого скрапера, стоили они пусть и немного, но были легки в подъёме, разряжении и транспортировке.

— Нечего думать, расширяться надо, — сказал Брем и взялся за отбойник. План его был прост — не мучиться с атрибуцией, а попросту достать находку. Для этого требовалось увеличить яму, чем он и занялся, включив погромче музыку в наушниках.

Следующие полчаса прошли у Брема под знаком тяжелого физического труда. Он дважды “закипал” и останавливался, чтобы включить кондиционер, а ещё ужасно хотелось пить, но в его скафандре обе трубки питьевой системы были отрезаны и наглухо заварены предыдущим владельцем, неким Торрешом, скрапером от Бога, но двинутым на всю голову выходцем из Гран-Рио. Торреш, помимо прочего, считал, что мочепринимающая система и питьевая система скафандра связаны между собой напрямую, и обезопасил себя от “уринотерапии”, как он это называл.

Этот тощий “цветняк” окончательно сошёл с ума на третий день после прибытия Брема на базу группы Базиля. Он стал видеть стэлменов, проходящих сквозь стены, демонов Оорта, жрущих камни, и Леди-в-разбитом-скафандре, предлагающую ему заняться любовью в шлюзовой камере.

По приказу Базиля Торреша “вырубили”, упаковали в криоконтейнер и отправили с попутным беспилотником на Ганимед, в госпиталь Окси-сити, а его скафандр, нестарый еще планетник “Квант”, достался Брему.

— А ведь пить не придётся, пока “глушняк” не закончится, — сказал Брем. — Проклятье, как же я не люблю уколы…

Отколов приличный кусок льда, претендующий на то, чтобы зваться красивым словом “глыба”, Брем отложил вибробур и начал очищать раскоп. Он здорово устал и работал теперь, как хумас — не очень быстро, но основательно. Мерные, чёткие движения: нагнулся, взял осколок льда, выкинул из ямы, и снова — нагнулся, взял, выкинул. И опять.

И так множество раз.

Дыхание постепенно становилось всё тяжелее и тяжелее, сердце гулко застучало в ушах, лоб щипало от пота. Нужно было останавливаться, включать кондиционер, отдыхать, но яма почти очистилась, и Брем уже видел серый бок “зэшки”, просвечивающий через мутноватый лёд. Судя по размерам, ничем иным, кроме “зэшки”, находка Брема быть не могла, и он не останавливался, продолжая выкидывать лёд — и сдерживал довольную улыбку, улыбку победителя, сорвавшего в казино пусть не самый главный, но джек-пот.

Музыка в наушниках умолкла, закончился трек-лист.

— Нужно было поставить на реверс, — прохрипел Брем, выпрямился и опёрся рукой на зазубренный край раскопа. Он углубился в ледяное тело Первой террасы почти на два метра и скрылся в яме с головой. Пора было начинать скалывать лед вокруг ракеты, освобождая её из многолетнего плена.

— Пять минут перекур, — сказал Брем, сел на дно ямы и включил кондиционер. Тихо зашипели клапаны на плечах, стравливая излишек давления и водяного пара — над головой Брема возникло, но тут же рассеялось лёгкое облачко.

— А ведь три-четыре таких “зэшки”… — пробормотал Брем, но не стал вслух продолжать мысль, чтобы не спугнуть удачу, девку, по мнению скраперов, капризную и вздорную, но в то же время щедрую и слабую на… на всё.

Как обычно, Брем рассуждал вслух, разглядывая то тёмное тело ракеты во льду, то налившийся густой синевой край Нептуна, уползающий за зубчатую стену ледяных утесов:

— Первым делом нужно отрубить голову наведения. Хорошо бы, чтоб лючок доступа к потрохам оказался с этой стороны — работы меньше. Потом снимаем блок самоподрыва… Что там ещё? Второй взрыватель — это если ранняя модель, с шестью винтами крепления головки. Ну и всё, можно отвинчивать верхнюю часть и вызывать “жука”. Хотя “глушняк” же…  Значит, просто ставим маячок и идём дальше…

Брем все же не выдержал — улыбнулся, а потом даже рассмеялся в голос. Он представил, как возвращается на базу, как после душа выходит в общий зал и как парни начинают шутить, хлопать его по плечам, беззлобно подкалывать, а кое-кто типа Спенсера или того мутного типа из Австралии, Брем всё время забывал его имя, бросит и пару завистливых взглядов. Но ничего, это нормально. Пока ты новичок, на тебя смотрят сверху вниз. Но стоит тебе как-то проявить себя, отметиться удачной находкой или помочь товарищу в трудный момент — и всё, ты уже свой, ты в стае. И тебе уже кто-то завидует, а завистник — Брем знал это наверняка — всегда смотрит снизу вверх.

— Закончили отдых, пора заняться делом! — скомандовал Брем, легко поднялся, выпрямился, прикинул, откуда лучше начать — по всему выходило, что справа от корпуса ракеты — и взялся за вибробур.

— И куплю после вахты в Окси-сити у мамаши Дженнифер самую красивую шлюху. Не хумаситу, а человеческую. Ту, рыжую, в кружевном белье, — пробормотал Брем и вонзил жало вибробура в лед.

То ли он не рассчитал угол, то ли так сложилась система трещин, но вместо небольшого куска вся ледяная стена, скрывавшая в своих недрах “зэшку”, вдруг покрылась сеткой разломов, странно выпятила из себя ледяной “живот” и вдруг рассыпалась на куски, едва не сбив Брема с ног и завалив его чуть ли не по пояс.

— Мать твою, сука, что ты делаешь?! — заорал Брем неизвестно кому, с трудом сохранив равновесие. Чтобы не упасть, он вынужден был согнуться и упереться левой рукой в лёд, а правой продолжал сжимать работающий вибробур.

Когда Брем отключил его и выпрямился, он увидел перед собой образовавшуюся в результате обвала в ледяной стене нишу, а в ней — матово светящийся серый бок ракеты “Z-CH” с темными углублениями по всему корпусу…

Только вот это была никакая не “зэшка”. И вообще не ракета.

— Что за нахрен, чувак? — пробормотал Брем, высвободил ноги и подошёл ближе. — Ты что ещё такое?

Он некоторое время, включив налобник, рассматривал странную находку, отметив, что она примерно вдвое толще “зэшки” и, судя по всему, на столько же длиннее. Конечно, в Первой Корпоративной использовалось множество всякого оружия и техники, но то, что нашел Брем, не походило ни на что из того, о чем он знал.

— Вот так подарочек… Это не протонная торпеда, — шептал Брем, изучая поверхность “подарочка”. — Она чёрная и толще. Не “лепесток”, у него грани и гравитационные “уши”. Не орбитальный снаряд, он меньше. Не “магнус”, он красный и тоже не такой толстый. Может, “фенрир”?

Ракету класса “космос-космос” “фенрир” с термоядерным зарядом журналисты пафосно именовали “убийцей астероидов”, хотя на самом деле ей было не под силу уничтожить даже крупную комету.

— Но “фенрир” здоровенный, — Брем вздохнул. — Он больше этой штуки. И не с таким странным покрытием… Покрытие… Как будто шкура ганимедского “кита”… Ладно, попробуем посмотреть, что у тебя наверху…

Он поднял вибробур, примерился, как ему ловчее будет освободить ото льда верхнюю часть “этой штуки”, как называл теперь про себя Брем находку, и в тот момент, когда жало вибробура вошло в лёд, случилось сразу несколько событий, которые раз и навсегда изменили жизнь парня с Нижнего Яруса Большого Нью-Йорка Николая Бремова по кличке “Брем”, разделив ее на “до” и “после”.

Приличный пласт льда, скрывающий верхнюю часть “этой штуки”, отвалился, со стен ямы посыпались куски льда. Брем отгрёб их ногой и увидел срезанную под конус головную часть находки, украшенную непонятными выступами. Конус расширялся, уходя вниз, и было понятно, что он — лишь самая вершинка чего-то очень большого.

Чего-то совсем большого. Даже огромного.

Это не походило ни на один известный Брему боеприпас. Но и на космический объект — боевой корабль или гражданское судно — не походило тоже. Шершавое серое покрытие, выступы…

Брем присел, вглядываясь в находку. Ему показалось, что между бугорками видны буквы и цифры маркировки. Он нагнулся и начал расчищать ледяное крошево, чтобы прочесть надпись. Внезапно колпачки на выступах с легкими хлопками отлетели в стороны, по глазам Брема полоснули рубиновые вспышки сканеров, и головной конус “этой штуки” прямо у него под ногами прорезали вертикальные линии. Еще миг — и треугольные пластины разлетелись в стороны, отбросив Брема к стенке ямы, а наружу выметнулись, вздымая тучи бордовой снежной пыли, чёрные гибкие металлические “усы”.

Они словно бы росли из недр “этой штуки”, как побеги бамбука растут из земли, только не со скоростью тридцать сантиметров в сутки, а со скоростью поезда на электромагнитной подушке. “Усы” мгновенно унеслись вверх, но не остановились на этом, а всё росли и росли, чуть поблескивая чешуйчатой поверхностью и уносясь куда-то в зеленоватую мглу. Прошло не меньше минуты, прежде чем рост “усов” прекратился. Они вдруг замерли, едва заметно вибрируя.

И Брем, лёжа в яме у их подножья, наполовину засыпанный снегом и ледяными осколками, узнал наконец “эту штуку”…

Дыхание перехватило, сердце дало сбой, а потом забилось мелко и часто. В ногах образовалась противная слабость, руки сделались влажными. Он словно бы вернулся в семилетний возраст, когда компания Жёлтого Пита, грозы всех малолеток на их ярусе, подловила его у блока утилизаторов, и сам Пит, высокий парнишка с обезображенным вирусом Нанду лицом, испещрённым жёлтыми пятнами, наклонился над Бремом, и нарочито противно сюсюкая, спросил:

— Ой, а кто это тут у нас такой пухленький, такой хорошенький, с целыми пальчиками, с розовыми ушками? И с целыми бубенчиками, надо полагать?

У Пита, да и у половины его “феллов”, после прокатившейся десять лет назад эпидемии вируса Нанду и с пальцами, и с ушами, и с прочим всё обстояло куда как хуже — у детей болезнь в первую очередь поражала удалённые части тела. Пальцы на руках и на ногах, уши, носы и половые органы покрывались гноящимися зловонными язвами, и чтобы избежать сепсиса, их приходилось ампутировать.

Брем родился уже после того, как эпидемию удалось обуздать, и с детства привык, что ребята на пару-тройку лет старше обглоданы болезнью. Он всегда старался держаться от них подальше — вирус, помимо прочего, поражал нервную систему, и выжившие на всю жизнь сделались людьми неуравновешенными, вспыльчивыми и злобными.

О банде Жёлтого Пита ходили самые жуткие и мерзкие слухи — якобы они мстили тем, кого не затронула изуродовавшая их болезнь, вылавливая малолеток по одному, и отрезали им пальцы, уши, носы, а то и причиндалы. Ну и отбирали деньги, хорошую одежду, а главное — выковыривали чипы у тех, кому посчастливилось попасть под государственную программу информатизации.

Слухи расползались по всему Ярусу, и хотя Брем не знал и не встречал ни одного своего ровесника с отрезанным носом или ухом, он, как и его приятели по детскому блоку, верил в них и заранее страшился встречи с Жёлтым Питом.

И вот эта встреча произошла. Нет, Брему ничего не отрезали — слухи оказались просто вбросом, “информационной вонью”, которую сами же “феллы” Пита и распространяли. Но отделали его крепко, отобрали куртку, отличную мембра-куртку с “климатом” и чип-системой, полученную от волонтёров гуманитарной службы “Тереза-мутер”.

Ужас, пережитый Бремом в момент встречи с Жёлтым Питом, дикий, животный страх, доведший его практически до обморока, он запомнил на всю жизнь на каком-то физиологическом уровне. Ужас поселился в нём, где-то глубоко внутри, в памяти или даже ещё глубже, в каком-нибудь гипоталамусе, и жил там все эти годы, иногда, вот как сейчас, напоминая о себе.

Брем замер, стараясь не шевелиться. Губы сами собой беззвучно прошептали:

— Смерть-зонд…

Он резко вспотел, сердце ещё громче застучало в ушах, мочеприёмник просигнализировал о получении порции мочи. Голова кружилась, перед глазами всё плыло. Дрожащими руками Брем нашарил пульт скафандра и надавил кнопку экстренной медицинской помощи.

Встроенный медкомплекс сделал всё быстро и чётко, вколов порцию транквилизатора. Укола Брем не почувствовал, просто пульс успокоился почти мгновенно, зрение прояснилось, исчезла дрожь в конечностях и перестало крутить живот.

Наверное, Брем слишком испугался и медкомплекс ввёл ему двойную дозу “лекарства против страха”. Но вместо ужаса появилось ощущение какой-то вселенской несправедливости и усталость. Погибать в двадцать шесть лет на забытой всеми богами Первой террасе спутника Нептуна с нелепым именем Тритон было очень обидно. Брем в этот момент твёрдо знал — смерть подошла не просто близко, она стоит у него за плечом и ехидно улыбается безгубым ртом сквозь разбитый визор своего белого скафандра.

И отогнать её уже не получится…

Окончание следует…

Сергей Волков

Понравилась статья?
Поделитесь с друзьями.

Share on facebook
Share on twitter
Share on vk
Share on odnoklassniki
Share on telegram
Share on whatsapp
Share on skype

При копировании или перепечатке материалов активная индексируемая ссылка на сайт fitzroymag.com обязательна.

4.5 4 голосов
Оцените статью
Подписаться
Уведомить о
0 Комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии