Обуховская оборона

Повесть Елены Хаецкой. Часть I
Коллаж от Алисы Курганской | Fitzroy Magazine

 Часть I Часть II | Часть III

Воспитанниц элитного интерната с расширенным изучением английского, испанского и китайского языков разбудил, как и обычно, заводской гудок. Гудел Обуховский завод — протяжно, надрывно, пробуждая какие-то атавистические воспоминания и заставляя резво вскакивать с постели.

Марфа подошла к окну и распахнула его, вдохнув запах городского лета — нагретого асфальта, пыльной травы, отдалённой сырости Невы, не закованной в знаменитый “береговой гранит”. Нева текла здесь не “державно”, а просто рекой, с низкими берегами, над которыми нависали ивы. К ивам местные мальчишки привязывали веревки, раскачивались над самой водой, опасно дрыгая ногами и визжа от восторга.

— Карабаева, ты там чего размечталась? — подала голос Маша Чекалина. — Умываться идём?

Марфа Карабаева потянулась, выгнувшись, как готовый выпустить стрелу лук.

С тех пор как они тут застряли на карантин, прошло уже почти три месяца. Питерских ребят распустили по домам. Несколько иногородних задержались на время каникул и очень удачно были прихлопнуты пандемией у себя на родине. Но пятнадцать учащихся дисциплинированно вернулись в интернат вовремя и оказались фактически в ловушке. Марфа, как и остальные, часами висела в телефоне с родственниками, особенно беспокоились мама (что не удивительно, она же мама, ей положено) и прабабушка, которая без труда освоила Интернет и прочие новые технологии, но при этом упорно продолжала считать большие города рассадником разного рода нечисти, неприятностей и опасных для жизни “выкрутасов”.

“Марфушка, смотри там, чтобы без выкрутасов”, — такое было у неё присловье, которым она неизменно заканчивала каждый разговор с правнучкой.

Интернат помещался в здании бывшей карточной фабрики, она же бывшая Александровская мануфактура. Строение это “с богатой историей”, как с первых же шагов объявила новичкам директриса, Анна Евгеньевна Корф, дама возраста солидного и комплекции соответствующей — под два метра ростом, не менее центнера весом, с массивной, давно вышедшей из моды прической и низким, басовитым голосом.

Выстроенный из тёмно-красного кирпича дом представлял собой типичный образец фабричной архитектуры конца девятнадцатого столетия. Внутри всё было переделано, бывшие цехи разделены перегородками на классы, но стены-то, стены остались в неприкосновенности, а стены, по многозначительному слову Корф, — они “всё помнят”…

Впечатлительная Марфа в первые дни ходила по коридорам и трогала стены ладонями, пыталась понять — правда помнят или это такое образное выражение? Стены, что естественно для неодушевлённых объектов, помалкивали, но Марфа не унывала. Понятное дело, не станут же они какому-то новичку вот так сразу всё выкладывать! Нужно время. На всё нужно время.

И вот однажды, уже в середине второго семестра, Марфа проснулась от заводского гудка. Когда она подошла к окну и высунула нос в форточку, гудок смолк. Вернулась к кровати — нет, звучит.

— Ты чего бегаешь туда-сюда? — сонно спросила Катя Мазурова.
— Так, — ответила Марфа. Она вдруг поняла, что странный звук слышит она одна.

Однако со временем гудок пробился и к другим. Расталкивая толщу времени, зов Обуховского завода тревожил чуткий слух воспитанниц, как спасительный петух, пробуждал их к новому дню.

Досадно было просыпаться среди лета на карантине и знать, что предстоит ещё один день, вяло заполненный факультативными занятиями. Гудок был рабочий, он требовал активных действий, а не сидения в библиотеке или посещения каких-нибудь онлайн-экскурсий по галерее Прадо.

На первом этаже, в холле, в красивых рамках были выставлены картины — портрет управляющего Александровской мануфактурой Вильсона, фото академика Шарлеманя — автора дизайна самой распространённой и поныне колоды игральных карт, и собственно, самих карт — королей, дам и валетов. В рамке под стеклом они выглядели достаточно безопасными, по крайней мере, могли считаться своего рода произведениями искусства, а не атрибутами разгульной жизни, от которой предостерегала Марфу Карабаеву её консервативная деревенская прабабушка.

Между Шарлеманем и картами на полу имелась гипсовая подставка, нечто вроде низенького постамента. Марфа сразу залезла на неё и встала “в позу”, как будто собралась исполнять пафосную арию.

Воспитанница из выпускного класса поморщилась при виде этой картины:
— Слезь!
Марфа неохотно спустилась.
— А чего?
— Тут раньше памятник стоял, не знала?
Марфа помотала головой.
— Маленький такой памятник Марфе Яковлевой… Про неё тоже ничего не знаешь?
— Марфе? — переспросила Марфа.
Девочка вздохнула:
— Памятничек демонтировали в девяностые. Начальство местное. Сказали: ещё насмотрится молодежь и потом тоже начнёт что-нибудь свергать.
— Кто такая Марфа Яковлева? — спросила Марфа.
— Википедию почитай, — отозвалась девочка, фыркнула и ушла.

Марфа Яковлева оказалась молодой (и, несомненно, прекрасной) работницей с “картной фабрики”, которая в 1901 году вместе с “братьями” — рабочими Обуховского завода — вышла бороться за права трудящихся на баррикады. И подавала булыжники пролетариату. Сам её образ очень взволновал Марфу Карабаеву, а благодаря общему имени она вообще ощутила некое тайное родство с легендарной девушкой. Портреты её в Интернете явили молодое, но вполне обычное лицо, юношески округлое, с пухлыми губами. Карабаева же была востроносая, темноглазая, с торчащими скулами, внешне она ничем не походила на свою историческую тезку. И всё-таки именно Марфа Карабаева оказалась первой, кто услышал призрачный заводской гудок.

— Так, девочки, — объявила во время завтрака Корф, — с сегодняшнего дня послабление карантина, и нам разрешили мероприятия во дворе. С соблюдением всех мер!
— В смысле — “мероприятия”, Анна Евгеньевна? — посыпалось со всех сторон.
— Всё, разговоры после завтрака, — отрезала Корф. — Жду в холле.

В холле рядом с Корф обнаружился высокий худой юноша с неестественно бледным пятном на щеке.
— Это Максим, — сказала Корф, не глядя на молодого человека. — Остальное он вам сам расскажет. Не расходитесь! Чекалина, куда пошла? Тебя тоже касается!

Маша Чекалина неохотно присоединилась к остальным. Максим не вызывал у неё энтузиазма ни в каком варианте. Она хотела засесть где-нибудь на подоконнике и погрузиться в чат со своим парнем, которого она именовала “бро” и при этом страшно краснела.

— Привет, меня зовут Максим Кустов, — скороговоркой начал парень, потом замедлился, — мы тут… Театральная труппа в нашем ДК готовит одно мероприятие…
Корф уставилась на него своим фирменным взглядом Медузы-Горгоны и осведомилась:
— С районной администрацией согласовано?
— Да… — сказал Максим. — Конечно.
— Понятно, — Корф несколько раз выразительно моргнула. — Продолжайте, продолжайте.
— В общем, мы готовим городской праздник, как только разрешат массовые мероприятия… С элементами спектакля. Мы бы хотели пригласить вас всех поучаствовать. Ну, кто хочет, конечно, кому интересно…

Он замолчал и посмотрел на девочек так просто и доверчиво, что Марфа поневоле сделала шаг вперед.
— А что играть? — спросила она.
— Праздник будет посвящен прошлому нашего района, — объяснил Максим. — Очень удобно, что Нева близко и берег неокультуренный, там можно просто на земле сидеть. Предполагается начать с реконструкции маёвки — песни, стихи…
— То есть театрализованный пикник? — басом уточнила Корф.
Максим повернул голову к ней:
— В каком-то смысле — да…
— Со сценарием можно ознакомиться?
— Ещё не вполне написан, но я вам пришлю на е-мейл…
— Так, девочки, — прогремела неожиданно Корф и впилась взглядом в воспитанниц, — кто хочет поучаствовать в театрализованном празднике, организованном силами ДК специально для жителей нашего района?
Марфа оглянулась на остальных и сказала:
— Я хочу.
Максим вытащил из кармана мобильный:

— Телефон свой дайте?
Марфа вбила свой номер. Максим посмотрел на имя, вздрогнул:
— Вас Марфа зовут?
— У вас же есть именные роли? — вопросом на вопрос ответила Карабаева. — А мне можно играть Марфу Яковлеву?
Максим покосился на пустой постамент между портретом Шарлеманя и игральными картами, превращёнными в произведение искусства, и ответил:
— Почему же нет?

Личность Максима недолго занимала девушек. Участие в спектакле заинтересовало лишь нескольких. Маша Чекалина объявила, что Максим довольно страшненький с этим его вендиго.
— Это называется витилиго, — поправила Катя Мазурова. — И он в этом не виноват. И оно не такое уж и страшненькое, подумаешь, белое пятно на щеке. Какой-нибудь женщине оно, может быть, кажется даже красивым.
— А что такое вендиго тогда? — спросила Маша.
— Это такой индейский демон в одной компьютерной игре, — сказала Марфа.
— Вот-вот, — вздохнула Маша и уткнулась в свой смартфон. Скоро она уже тихонько хихикала и быстро набирала тонкими пальчиками ответные сообщения своему “бро”.

— Ну что? — спросил Арлекин, когда Максим вернулся в ДК.

Они сидели на широком подоконнике возле большого, от пола до потолка, окна в коридоре. Арлекин всё время пытался закурить, потом вспоминал, что это здесь запрещено, крошил сигарету пальцами и потом подносил пальцы к носу.

Окно было пыльное, настолько пыльное, что почти не пропускало света. Помещение было залито каким-то призрачным жемчужным сиянием, словно оба собеседника находились под водой.

— Несколько человек заинтересовались, — сказал Максим.
— И то хлеб, — кивнул Арлекин. — Сценарий дописан? Батальные сцены предусмотрены?
— Какие “батальные”, нам бы концерт разрешили…
— Да уж, этот ваш карантин…
— Почему это — “ваш”? — Максим как будто чуть-чуть обиделся за карантин. — Вообще-то он всемирный. Всех закрыли на самоизоляцию. Всех, а не только нас. Ты так говоришь, как будто ты с какой-то другой планеты.
— Может быть, — сказал Арлекин.

Арлекин был старше Максима — лет двадцати пяти, может быть. Он был румяный и с виду злой, длинноватые светлые волосы его быстро салились, как ни старался он их мыть и распушать. От него исходило ощущение какого-то агрессивного здоровья. Как будто он предается ЗОЖ и каждого, кто против, готов придушить собственными руками.

Самодеятельный театральный коллектив существовал при местном ДК уже довольно давно и в основном состоял из людей зрелого и пожилого возраста. А потом из него ушёл человек, который писал сценарии для местных праздников и небольшие пьесы, приуроченные к различным памятным датам. Сценарии были безопасные и скучные, поэтому, когда Драматург объявил, что ему “надоело”, большинство коллег с трудом удержалось от вздоха облегчения. Вскоре Драматург переселился на дачу и, по слухам, благоденствовал там, выращивая огурцы и гладиолусы.

Максим появился в труппе за месяц до карантина. Его встретили со сдержанным любопытством, но в целом доброжелательно. Лидер труппы — он же режиссёр — он же Пожилой Военачальник — в очередной раз ощутил свою глубокую личную ответственность за коллектив, поэтому первым протянул мальчику руку и поинтересовался: “Вы не ошиблись дверью, молодой человек? Вы к нам?”
— Да, — сказал Максим. Он держался просто и уверенно, и это сразу подкупило Пожилого Военачальника.
— М-м… Играть желаете на сцене?
— Нет, — Максим помотал головой. — Я, ну… я драматург.
— Не слишком ли смело, молодой человек? — насупился Пожилой Военачальник. Он был похож на Брежнева и замечательно умел хмурить брови.

Максим вырос в те времена, когда Брежнев был уже фигурой, скорее, мифологической, поэтому бровями его испугать не удалось. Он переступил с ноги на ногу и ответил:
— Ну, я пьесы пишу и сценарии… Вам же нужен драматург?
— Откуда информация? — ввинтилась в разговор Настенька-Валькирия, дева неопределённого возраста и ростом в сто девяносто два сантиметра. — Откуда известно, что нам нужен драматург?
Максим пожал плечами:
— Мне в гардеробе рассказали…

Гардеробщица работала в ДК с незапамятных времён и уж, конечно, знала всё и обо всех. Члены драматической труппы переглянулись, а Пожилой Военачальник произнёс:
— В конце концов, во время забастовки 1901 года именно Шотман вышел, чтобы поговорить с начальством… А Шотману было тогда, кажется, лет четырнадцать. А вам сколько, молодой человек?
— Семнадцать, — сказал Максим.
— Ну что, — Пожилой Военачальник обернулся к остальным, — нас устроит?
— Надо пьесу почитать, — снова подала голос Настенька-Валькирия.
— У меня, в общем, наброски для городского праздника к юбилею Обуховской обороны, — сказал Максим. — В 2021 году же будет 120 лет…
“Наброски” обсуждались долго, перекраивались яростно. Много было споров о стихах — сколько их нужно и какого качества. Настенька настаивала на выразительном реквизите, в частности, на массовой закупке пластикового булыжника (оружия пролетариата) — она видела себя чем-то вроде Свободы на баррикадах. Пожилой Военачальник утомился ей объяснять, что это совсем из другой оперы. “Да почему же из другой, это всё та же самая опера!” — возмущалась Настенька.

В конце концов наступил карантин и положил конец всем дискуссиям. Однако перед самым-самым началом карантина в труппе возник ещё один новичок, назвавшийся “Арлекином”.

На вопрос: “А в миру вас как кличут?” Арлекин отвечал, что он и в миру Арлекин, и точка, но если кому-то так неудобно, согласен отзываться на имя Арсений Бурханов, “только оно ненастоящее”. “Бурханов” и впрямь мгновенно забылся, и остался Арлекин. По возрасту он ближе всех был Максиму, и они часто возвращались из ДК домой вместе. Потом Арлекин садился на трамвай и куда-то уезжал. Он никогда не приглашал к себе в гости, хотя к самому Максиму заглядывал и пил с его мамой чай.

Несмотря на свою консервативную внешность типичной директрисы закрытого учебного заведения, Анна Евгеньевна Корф отличалась открытостью ко всему новому и свежему. А уж районный праздник с участием театральной труппы местного ДК вообще вызвал у неё приступ энтузиазма. Она посетила одно из собраний труппы и познакомилась с новыми её участниками. Максим понравился ей тем, что не замирал, как кролик перед удавом, когда она сверлила его своим знаменитым педагогическим взглядом. Арлекин куда меньше пришёлся ей по душе. Она сочла его парнем себе на уме, хотя, вроде бы, никаких поводов сомневаться он не давал: толково участвовал в обсуждениях, с огоньком отыгрывал злобного жандарма, а в перерывах смеялся, пил газировку и, входя в двери, подчёркнуто вежливо пропускал даму вперед.

“Нет, что-то с ним определённо не так, — говорила себе Корф. — Меня-то не обманешь! Сорок лет, прости Господи, воспитываю молодёжь, да я их всех, голубчиков, насквозь вижу!”

Вот это-то её и настораживало в Арлекине: при всём своём колоссальном опыте именно его она, как ни старалась, насквозь не видела. Никак.

Утро началось как обычно: те, кто слышал заводской гудок, проснулись и разбудили остальных, а ещё через десять минут весело затрезвонил интернатский звонок общей побудки. Корф прибыла на место работы ещё через полчаса. В коричневом брючном костюме, с пышно повязанным под горлом кисейным шарфиком. Она промаршировала в интернатскую библиотеку за книгой, которую вчера забыла там на подоконнике, открыла дверь и остановилась между столами читального зала и стеллажами.

Прямо перед стеллажом, широко отбросив руку в сторону, в луже крови лежал Арлекин.

Корф отступила на шаг по направлению к двери, не сводя с Арлекина глаз. Тот не шевелился. Кровь была тёмная, застывшая, в ней отражалась белая точка горящей лампы.

— М-да, — произнесла Анна Евгеньевна. — Радикальненько.

Продолжение следует

Елена Хаецкая

При копировании или перепечатке материалов активная индексируемая ссылка на сайт fitzroymag.com обязательна.

5 4 оценок
Оцените статью
Подписаться
Уведомление о
0 Комментариев
Inline Feedbacks
View all comments