Обуховская оборона

Повесть Елены Хаецкой. Часть V
Коллаж от Алисы Курганской

 Часть IЧасть II | Часть III | Часть IV | Часть V | Окончание

Была поздняя осень. Ветер носился над Гатчиной, обрывая деревья; листья опадали непрерывным дождём. Парк становился всё прозрачнее, с каждым часом листопада изменяя конфигурацию кружев. Приземистая казарма вытянулась в нитку вдоль поля, а за ним почти сразу распахивался вид на дворец, оплот средневекового рыцарства, исхлёстанный русскими непогодами. “Фарман” стоял прямо под дождём, капли собирались на расчалках.

Арлекин смотрел на бледное лицо Пьеро, тонкое, наполовину растворённое в вечных полусумерках ноября. Пьеро слабо усмехался, глядя наискось над головой Арлекина, выше его лба — на небо, такое низкое, что его можно было взять рукой.

— Странно это, в сущности, всё, — проговорил наконец Арлекин.
Пьеро переместил взгляд прямо на него:
— Что тебе странно, Бурханов?
— Ведь это же я — злой дух воздуха, а ты — влюбленный плакса. Именно я должен был бы сейчас улетать на фронт, а ты — оставаться на земле и оплакивать свою потерянную любовь.
Пьеро чуть заметно улыбнулся, посылая улыбку не Арлекину, а кому-то или чему-то незримому.
— Просто так уж сложилось. Не огорчайся.
— Интересно, каким это манером мне не огорчаться, если выходит, что я трус! — рассердился Арлекин.
— Так я-то тоже не Бог весть какой храбрец, — ответил Пьеро спокойно. — Просто рассчитал всё и в точности взвесил. Аппарат так сконструирован, что летать не страшнее, чем делать что-либо другое. Если бы ты тоже решился, то понял бы простую вещь: в воздухе действительно везде есть опора. И ты в любое мгновение можешь перестать быть трусом. Это, Арсений, зависит только от тебя.
Арлекин криво улыбнулся в ответ:
— Нет, Петруша, ты всегда был самым отважным из нас… Хватит разговоров, они ничего не изменят. Прими лучше от меня на память, — он сунул ему в руку серебряный портсигар, на мгновение сжал эту твердую, холодную, фарфоровую ладонь. — И… прощай.

Пьеро стал рассматривать подарок, а когда поднял голову — Арлекин был уже далеко. Скоро его фигура скрылась за деревьями.

Это был последний раз, когда они виделись. Арлекин попал на фронт только в шестнадцатом году, Пьеро воевал где-то в Польше, несколько раз падал с подбитым самолётом, но оставался жив. Он погиб позднее, в девятнадцатом, участвуя в обороне Петрограда от войск Юденича.

Арлекин проснулся от собственных слёз. Он плакал во сне и, пробудившись, понял, что ему не приснилось — слёзы были настоящими: лицо мокрое, голова раскалывалась. Жалобно шмыгнул носом, как подросток, и тут же сам себя облил презрением за это. Пьеро не снился ему очень давно, хотя помнил Арлекин о нём постоянно. Время неудержимо шло вперёд для всего человечества — и топталось кругами вокруг Арлекина, создавая для него персональный унылый водоворотик, в котором непрерывно, год за годом, вращались одни и те же мысли, словно опавшие листья, застрявшие в пруду.

Он ночевал на берегу в чьём-то гараже, который использовался как склад для ненужного хлама. Там же затесался старый мотоцикл ещё советского производства. Было заметно, что во время оно его пытались чинить и даже создали вокруг этого процесса некую субкультуру, запечатлённую в сплющенных пивных банках, но потом внешние обстоятельства помешали благому начинанию, и мотоцикл, как скелет доисторической лошади, был закопан в “бескультурный слой” всякого мусора.

Арлекин выбрался наружу, пощурился на солнце, спустился к Неве и с шумным плеском умылся. На берегу остался чёрный кружок от кострища и валялось в траве несколько отсыревших угольков — кто-то повадился жечь здесь костерок по ночам. Арлекин не допытывался — кто, а если и видел огонёк — никогда не приближался.

Он вообще предпочитал не заводить долгой дружбы с людьми — в первую очередь потому, что рано или поздно приносил им несчастье. Весьма хлопотное это занятие — быть злым духом воздуха! Арлекин усмехнулся, открывая мелкие острые зубы и пытаясь ощутить себя бесстрашным и сильным.

— А, и ты здесь, — услышал он голос за спиной и подскочил от неожиданности.
— Тьфу, — в сердцах плюнул Арлекин. — Разве можно так подкрадываться?
— Никто и не подкрадывался, наоборот — я нарочно шумел, чтобы ты меня слышал, — сказал, смеясь, Максим.
— Тебе, например, не надо в школу? На дополнительные занятия там, факультативы? — осведомился Арлекин. Он надеялся, что говорит достаточно язвительным тоном.

Максим уселся на поваленное бревно. В утренних лучах Нева, свободная от строгости гранита, блестела и играла, как нормальная, настоящая река.
— Да я вообще не знал, что ты здесь, — сказал Максим. Он вытянул ноги, зевнул с беспечным видом.
Арлекин опасливо покосился на гараж, но тот стоял, неряшливо шелушась на солнечном свету, и определённо не собирался выдавать Максиму тайну Арлекинова ночлега.
— А ты тут что делаешь? — перешёл в наступление Арлекин.
— Да просто… Гуляю. Хотел в интернат зайти, узнать, как там Марфа. Меня в полиции расспрашивали.— Меня искали?
— Интересовались, где ты. Вдруг ты тоже в беду попал.
— Я, Максим, попал в беду, как только на свет появился, — вырвалось у Арлекина.
— Угу, — сказал Максим, пиная кострище. — Жизнь — отстой. “Тихий час”, прыщи, экзамены…

Солнечный луч скользил по щеке Арлекина, чистой и гладкой, как будто начерченной на шелке единственным, уверенным движением кисти. Максим не часто вспоминал про пигментное пятно на своём лице, но сейчас почему-то вспомнил.

— Ладно, — вздохнул Арлекин. — Какие планы на сегодня?
— Я же сказал — навестить Марфу.
— Не рано для визитов?
— Ну, посидим с полчасика и пойдём. Они в интернате в это время уже поднимаются, там же дисциплинка — как в казарме.
— Максим, — сказал Арлекин, — я думаю, мне сейчас лучше уехать куда-нибудь.

Максим промолчал, но по выражению его лица Арлекин понял: бросить театр накануне премьеры — такой поступок иначе, как подлостью, и не назовёшь.

И снова Арлекину вспомнился Пьеро, не так, как обычно, а очень ярко, как было в недавнем сне. Словно они опять стояли лицом к лицу, и Пьеро говорил: “Если бы ты решился…”

— Ладно, — уронил Арлекин, — глупости это всё.
— Тот человек, который Марфу в подвал утащил… Он кого искал? — спросил вдруг Максим. Спросил так, словно был уверен в ответе.
Не раздумывая, Арлекин сказал:
— Ну, меня.
— Так ты же и пришёл, почему он сбежал?
— Потому что я пришёл туда не один, — сказал Арлекин.
— Ясно, — сказал Максим и посмотрел вдаль, на другой берег. Не рассеянно посмотрел и не так, чтобы просто глаза отвести, — а так, словно выискивал там какой-то другой путь, по которому, возможно, они смогут уйти от всей этой чепухи и душевного хлама.

Арлекин вдруг разволновался:
— Да что тебе “ясно”? — Он вскочил. Уголёк, невидимый в траве, хрустнул у него под подошвой. — Зачем ты говоришь бессмысленное?
Максим медленно поднял на него взгляд.
— За тобой что, банда гоняется?
Арлекин фыркнул носом:
— Если бы банда… Это… ну, короче, тот тип… Он хочет, чтобы я ему служил.
— Работал на него, что ли? Говоришь — “не банда”… А кто тогда? И главное — почему именно Марфа? Ты же с ней не встречаешься?
— Нет, про Марфу он подумал, что она — мой хозяин, — сказал Арлекин и снова уселся. Он обхватил руками колени и уткнулся в них подбородком.
— Она твой — кто? — не понял Максим.
— Ну, хозяин… — нехотя повторил Арлекин.
— Ты что вообще несешь? — взорвался Максим. — Какой в наше время может быть у человека “хозяин”?

Арлекин сказал очень тихо:
— У человека, может, и нет… А если я не человек?
— Угу, инопланетянин, — сказал Максим. — Ты температуру измерял? Обоняние не пропадало? Согласно новым сведениям, вирус мутировал и теперь поражает мозг, начиная с умственных способностей.
— …И заканчивая? — слабо улыбнулся Арлекин.
— Учёные работают над этим, — сказал Максим.
— Но я действительно не человек, — повторил Арлекин, впадая в прежнюю мрачность.
— Что-то я устал, — заявил Максим. — Утомлён и хочу пирожков с какао.
— Он называл нас “марионетками”, — продолжал Арлекин с угрюмой решимостью довести разговор до конца. — Это было своего рода волшебство, возможное только в той части двадцатого века, которую называли “серебряной”… Погоди, не уходи. Я не сумасшедший. Просто послушай.
— Ладно, — сказал Максим. — Рассказывай.
— Можешь сразу не верить. Можешь вообще не верить, — глаза Арлекина лихорадочно блеснули. — Арлекин, Пьеро и Коломбина “серебряного века” не имели никакого отношения к итальянскому уличному театру. Это были измышления надломленного истончившегося сознания, помещённого в странную эпоху. До этого время было как кирпич, унылое и тяжёлое. И потом тоже наступил монолитный век. Но между этими веками — двадцать лет какой-то непрерывной расселины, и по этой расселине из самого центра земли поползли удивительные монстры. Человек только-только построил летательный аппарат, едва способный держаться в воздухе, а уже прицеливался, как полететь к звёздам. В те годы это происходило сплошным потоком. Люди угадывали немыслимые картины и стихи, выдумывали механизмы, которые позднее, при благоприятных технических обстоятельствах, действительно были ими созданы. Только тогда и мог появиться Кукольник с его биологическими роботами — “марионетками”. Он придал нам черты театральности. Мы должны были развлекать его, служить ему, быть его игрушками.
— Он что, плохо с вами обращался? — спросил Максим. Он так и не решил пока, верить или нет.
— Находиться в зависимости от кого-то само по себе тяжело, — ответил Арлекин. — Но он… да. У него скверный характер. С годами лучше не стал, наоборот.
— М-м… И чего же вы хотели в результате?

Арлекин повернул голову и посмотрел на Максима тяжёлым, странным взглядом:
— А чего хотят все буратинки? Стать людьми, конечно же.
— Зачем? Ведь человек стареет, болеет… Прыщи, экзамены, разная фигня…
Арлекин не поддержал лёгкого тона и ответил серьёзно:
— У человека есть то, чего нет ни у одного буратинки: свобода.
— А разве для робота такое возможно — стать человеком?
— Первой сбежала Коломбина, — не отвечая, продолжал Арлекин. — Вступила в партию эсеров, но политикой занималась недолго, вроде, вышла замуж за слесаря и сама поступила на завод. Думаю, у неё получилось прожить обычную человеческую жизнь, потому что мы вообще потеряли её из виду. Пьеро поступил в лётную школу в Гатчине, а потом отправился на фронт и погиб. Смерть — это тоже путь, как оказалось. А я скрывался почти сто лет…
— Ты же мог уехать в другой город, — предположил Максим.
— Объездил всю страну, — сообщил Арлекин. — Это бесполезно, он всегда меня находит. Есть только один способ от него прятаться — оставаться на свету.
— Как это?
Арлекин пожал плечами:
— Да как угодно. На сцене театра, например. В качестве передовика-ударника комсомольско-молодёжной бригады. Любое средство сгодится — только чтобы тебя все видели и ты был ярко освещен.

Он зажмурился, представив себе на мгновение Пьеро и его самолёт, влетающий в яркий круг солнечного света.

— Понял? — сказал наконец Арлекин.
— В общих чертах…
Арлекин сжал кулак:
— Короче, ситуация такова, что я — в сущности, кукла. А кукла рассчитана на двоих: у неё должен быть хозяин. Изначально, понятное дело, это — Кукольник. Но потом кукла может перейти к другому владельцу, и тогда Кукольник теряет над ней власть.
— А просто свободной кукла быть не может? — поинтересовался Максим.
— Существуют правила игры, — ответил Арлекин.
— А нарушить?
— Для нарушения правил игры существуют особые правила, — сказал Арлекин. — Но биологические роботы встречаются настолько редко, что их, эти правила, ещё не разработали.

Максим откинулся на спину, упираясь затылком в землю. Над ним поплыли облака, закачалась зелёная кровля.
— Я ведь драматург, — проговорил задумчиво Максим. — И мы всегда можем написать новый сценарий.

Он был похож на Пьеро в этот момент — так сильно похож, что Арлекину снова захотелось плакать.

В палате у Марфы оказалось многолюдно. Марфа даже не сразу заметила новых посетителей, и только бессердечная Несмеяна вопросила:
— Мандарины принесли?
— Что? — растерялся Максим.
— Больным надо приносить мандарины, иначе посещение не засчитывается, — объяснила Несмеяна.

Девочки смеялись, обсуждали что-то своё. Арлекин сел на подоконник, свесив одну ногу и поджав другую, и отвернулся, глядя в окно. Шум от движения и смеха рождал ощущение какой-то преувеличенной жизни, бывшей совсем рядом, стоит только обернуться. Но в том-то и дело, что оборачиваться нельзя было, иначе впечатление разрушалось.

Максим растерянно оглядывался — садиться на кровать девочки казалось неприличным, и он искал глазами табурет. Наконец за занавеской обнаружился топчан, Максим отодвинул шуршащий полиэтилен и уселся. Марфа, окружённая подругами, почти не обращала на него внимания.

Высидев минут пять, Максим сказал:
— Ну, у тебя всё в порядке, так мы пойдём.

И они с Арлекином малодушно покинули смеющийся цветник.

Марфе было предписано ещё одну ночь провести в медицинском крыле, не столько из-за физического самочувствия, сколько ради того, чтобы окончательно избыть неприятную ситуацию. Подруги пробирались к ней в гости при попустительстве Корф и даже с её тайного одобрения.

Чекалина пришла вместе со всеми, но засела в углу и уткнулась, по обыкновению, в свой смартфон: судя по тому, как быстро бегали её пальчики по экрану и как она покусывала губу, в диалоге с “бро”, как она называла своего парня, наступил какой-то критический момент. Марфа сидела, скрестив ноги, на захламлённой кровати, поедала кексы и обсуждала с Мазуровой варианты маникюра (Мазурова принесла свою коллекцию лаков, но их определённо не хватало, поэтому они, жуя, попеременно заглядывали друг другу в смартфоны — у каждой имелись заветные подписки в инстаграме).

Чекалина становилась всё мрачнее и наконец оборвала переписку, уронила тонкие руки на колени и застыла, глядя в угол.

Несмеяна двинула её в бок кулаком:
— Опять с этим козлом разругалась?
Чекалина смотрела в угол потолка, наливаясь невыплаканными слезами.
— Вот она, ковидла, сколько отношений-то порушила! — брякнула бестактная Несмеяна. — Любовь — она на расстоянии не бывает.
— Ещё как бывает! — вскинулась Чекалина.
Мазурова подула на только что накрашенный ноготь и изрекла:
— Суждено быть вместе — так ничто не помешает, а если не суждено — тогда любая ерунда помешает.

Чекалина посмотрела на неё с ненавистью, которая, словно лупой, увеличивалась набухающими слезами.
— Всё хорошо будет, — сказала Мазурова. — Вот увидишь, Маша.
— Ничего не будет! — у Чекалиной задрожали губы. — Не будет ничего хорошего. Кончено.
— Ну всё, хватит! — оборвала Марфа и вытащила из-под подушки перепачканную в золе и земле, затрёпанную колоду карт. Она перевернула карты рубашками вверх, перемешала, разбросала по постели и обратилась к Чекалиной:
— Давай, вытаскивай. Сейчас цыганская магия нам раскроет правду. — И она сделала рукой “магический” жест, проведя ею по воздуху.
— Ты где карты-то взяла? — удивилась Чекалина.
— На берегу подобрала. Они там так валялись, как не нужные никому… Ну, не знаю. — Марфа запнулась. — Просто… Здесь раньше карточная фабрика была. Девочки, вроде нас, работали. — Она передернула плечами, но продолжать не стала.
— Так ими же играли, — вмешалась Несмеяна. — Если картами играли, они больше не гадальные.
— Почему? — удивилась Марфа.
— Потому! Врать начинают. — Выдержав паузу, Несмеяна добавила: — Но есть средство: на них должна посидеть нецелованная девушка.
— Откуда ты всё знаешь-то? — с недовольным видом спросила Мазурова.
— Бабушка научила. Нецелованные есть? — Несмеяна обвела глазами подруг.
— Давай я посижу, — предложила Марфа.
— Вообще-то я тоже бы могла, — пробурчала Мазурова себе под нос.

Марфа снова перетасовала колоду.
— Всё, Чекалина, теперь всё чисто. Тащи карту.
Маша Чекалина выдернула из пачки карту и перевернула. Поднесла к глазам.
— Ну, чего там? — осведомилась Марфа.
— Семёрка пик.
— И что означает?
— Резкий разговор… Вроде бы.
— Во, сходится. Тащи дальше!

Дальше последовал валет бубновый, он означал, по мнению Чекалиной, короткую дорогу, а по мнению Кати Мазуровой — добрые услуги. Короче, что-то неплохое, но маленькое.
— Последнюю тащи, давай! — приказала Марфа. — Решающую!
Теперь уже все нависли над колодой, соприкасаясь головами. Волосы Мазуровой щекотали Марфе лоб.

Чекалина резко перевернула последнюю карту. Оказался — червонный король.
— А что, красавчик, — заметила Несмеяна.
— Вот, Чекалина, внимательно на него смотри и запоминай, — объявила Марфа. — Это твой суженый будущий. У него большое, тёплое и доброе сердце. Он купит тебе собаку белого цвета и отвезет на курорты Турции. Поняла?
Чекалина всхлипнула.
— Ну, — Марфа обняла её, потерлась щекой о её плечо. — Ну, ты чего? Видишь, у тебя всё будет хорошо. Веришь?
— Ве…рю, — выдохнула Чекалина.
Марфа посильнее сжала её в объятиях, так что в плече Чекалиной что-то хрустнуло.
— Вот, Чекалина, каким-то картонкам пропуканным ты веришь, а нам, друзьям своим, не поверила…

Сразу после обеда в палату пришла Эмма Михайловна и выставила девиц. Потом было проветривание и вытряхивание из кровати крошек от кекса. Колоду Марфа тщательно собрала и стянула резинкой для волос.

Вечер прошёл скучновато, она пообщалась по видеосвязи с мамой и бабушкой, те волновались — как себя чувствует ребёнок после похищения и что говорят в полиции. Потом вышла в чат с Максимом, поблагодарила за визит и “вообще за всё”, уточнила, что про мандарины была шутка, и отправила стикер с довольно противной белой крысой, у которой сердечки вместо глаз. Крыса символизировала симпатию.

Разделавшись таким образом со светскими долгами, Марфа снова разложила колоду на кровати. Взяла в руки даму пик и сказала басом: “Девочки, с сегодняшнего дня карантин отменяется!” Король червей приятным баритоном вопросил: “Могу ли я забрать даму червей и отвезти её на курорты Турции?” Дама червей плаксиво заметила: “Я ещё не попрощалась с моим бро”. Семёрка пик что-то вякнула, но бубновая дама объявила, что кому не суждено заполучить даму червей, тот её не заполучит. “Мелковата какая-то семёрка для нашей дамы”, — добавила она.

— Так, впадаю в детство, — сказала сама себе Марфа, бросила карты и проверила телефон, нет ли сообщений. Сообщений не было. Часы промигали ей, что наступила полночь и хорошо бы лечь спать. Завтра уже Марфу переводили из палаты в общую спальню.

Марфа стала собирать карты и вдруг остановилась. Моргнула, тряхнула головой. Нет, не почудилось: старшие карты поменяли облик. У одного короля появилась лысина, у другого — круглые темные очки, как у слепого. Дама червей обзавелась длинной русой косой, бубновый валет — дерзкими усиками…

Марфа не могла похвастаться хорошим знанием истории и уж точно не узнала бы в лицо большинство персонажей, проступивших на “пропуканных картонках”. Но двух она опознала сразу: во-первых, насупленную девушку с круглым лицом — это была Марфа Яковлева, роль которой должна была исполнять Марфа на предстоящем празднике, и во-вторых, разумеется, лысого бубнового короля, потому что не узнать Ленина, конечно, было невозможно.

Окончание следует

Елена Хаецкая

При копировании или перепечатке материалов активная индексируемая ссылка на сайт fitzroymag.com обязательна.

5 1 голос
Оцените статью
Подписаться
Уведомить о
0 Комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии