Обуховская оборона

Повесть Елены Хаецкой. Часть IV
Коллаж от Алисы Курганской

 Часть IЧасть II | Часть III | Часть IV | Часть V | Окончание

Настенька-Валькирия ненавидела, когда её называли “Настенькой”, и запросто могла как-нибудь обозваться в ответ. Её рост был почти метр девяносто, и в какой-то степени это оказало влияние на её женскую судьбу. Но не потому, что она стеснялась своего роста, а напротив — потому, что она им гордилась и мужчин ниже себя, а таковых было большинство, мелко видела. Она ещё и каблуки носила, а уж когда становилась на ролики и мчалась по вечернему городу, рассекая тёмный воздух, то воистину превращалась в валькирию, как бы наполняя пространство вокруг себя беззвучной, но отчётливо различимой музыкой Вагнера.

Ей было тридцать пять лет, и она преподавала в школе биологию. Свои внушительные габариты Настенька успешно использовала для морального подавления нерадивых учеников: ей достаточно было просто нависнуть над ними и вкрадчивым голосом задать пару-тройку наводящих вопросов…

В коллективе любительской драмы Настенька прижилась хорошо. Её уважал Пожилой Военачальник; Митин, Лапкин и Несмеянов опасливо держались поодаль, что ей втайне льстило; и только один человек раздражал её до острого желания подсыпать ему в суп мышьяка — Игорь Казуар.

Многочисленными и разнообразными способами Казуар демонстрировал Настеньке свою куртуазность. Он муслякал ей руку поцелуями при каждой встрече, как ни пыталась она этого избежать, и нафталином из пакетика сыпал на её голову натужные комплименты. Он дарил ей открытки с отпечатанными казенными стихами, к которым непременно приписывал от руки четверостишие собственного сочинения с восхвалением достоинств конкретно Настеньки, а на Восьмое марта преподнёс ей коробку слежавшихся шоколадных конфет.

Будучи биологом и женщиной язвительного склада, Настенька как-то раз обозвала Казуара “Повседневным страусом”, но её острота оказалась слишком академической и большинство коллег по драме её попросту не поняли. Единственный человек, которому Настенька излила душу, и то один лишь раз, был Гонимый Мшага. Пётр Мшага, моложавый, полный, с “бабьими” белыми щеками, казался существом добродушным, фактически без пола и возраста. На удивление он был неплохим актёром, легко перевоплощаясь практически в любого персонажа. Сам он без лишней скромности уверял, что вполне в состоянии сыграть Гамлета.

— Пётр Иванович, — сказала Настенька, в очередной раз выслушав это заявление, — ну какой из вас, простите, Гамлет! Гамлет же молодой, стройный, хищный такой, то с черепом, то со шпагой, весь в чёрном…
— Вы пьесу-то давно читали? — прищурился беззлобно Мшага. — Гамлет-то “тучен и одышлив”… А? У Шекспира-то!..
Настенька развела руками:
— Черт! Прямо на лопатки! Вы, Пётр Иванович, сущий черт!
— Не говорите так, — разволновался Пётр Иванович. — Не говорите!

Он быстро, тайно перекрестился, отчего крест вышел кривоват.
Настенька бессердечно расхохоталась, но пообещала нечистого более не вызывать.
Тогда Мшага чуть придвинулся к ней и спросил интимно:
— Кстати, давно хотел узнать — почему вы так открыто недолюбливаете Игоря?

Настенька молчала, наверное, с минуту. Мшага чуть подрагивал щеками и терпеливо ждал. Чашку с недопитым чаем он водрузил себе на ладонь и держал её, как череп Йорика.
— Игорь имеет нахальство за мной приударять, — произнесла наконец Настенька вполне отчётливо.
— Почему же сразу “нахальство”? — удивился Мшага. — По-моему, он держится довольно корректно, а в том, что женщина нравится мужчине, нет ничего зазорного.
— Да он в зеркало-то на себя давно смотрел? — фыркнула Настенька. — Думает, одних “душевных качеств”, — она сделала пальцами знак “кавычки”, — достаточно, чтобы женщине понравиться? Я вам честно скажу, Пётр Иванович, раз уж вы у нас тут такой Гамлет и всё понимаете… На самом деле Казуар за мной приударяет, потому что воображает — я лёгкая добыча. Мне уже тридцать пять, “часики тикают”, как выражается моя мамочка, — она снова поскребла воздух “кавычками”, — я работаю в школе, в женском коллективе, и рост у меня такой, что мужчины шарахаются. Вот и считает, что я прыгну в его объятия, стоит только пригласить.
— Так вас внешность его смущает? — уточнил Мшага.
— Меня пошлость смущает, — отрезала Настенька. — Давайте больше не будем об этом.
— Хорошо, — согласился покладистый Мшага. И действительно никогда больше “об этом” не заговаривал.

Игорь Казуар, впрочем, открытые проявления неудовольствия со стороны Настеньки продолжал истолковывать в лестном для себя смысле — что она, по женскому обыкновению, смущается и кокетничает.

Когда эпидемия пошла на спад и снова разрешили встречи в ДК, Настенька начала носить с собой антибактериальные салфетки. После лобзания ручки в исполнении “Повседневного страуса” она демонстративно вытирала кисть. На Казуара это не произвело впечатления. Тогда Настенька перешла на средства индивидуальной защиты. Однако несокрушимый Казуар исправно прикладывался к латексной перчатке, источающей запах стоматологических воспоминаний, к шуршащему целлофану, к рабочей рукавице. Один раз Настенька даже натянула резиновые перчатки, в которых мыла посуду.

Всё это втайне смешило Мшагу, который знал, в чём дело, и в состоянии был оценить тонкую игру, — но отнюдь не расхолаживало Казуара.

На следующий день после неудавшегося похищения Марфы Настенька выглянула в окно подъезда и увидела, что Игорь, вытягивая шею и как будто принюхиваясь к чему-то, нарезает круги перед её домом.

Желая избежать неприятной встречи, Настенька надела спортивную куртку, накинула на голову капюшон и остановилась перед дверью, в спасительном полумраке. Мимо прошла соседка, столкнулась с прячущейся Настенькой, проворчала что-то вместо извинения и вышла во двор. Игорь мутно посмотрел на женщину и немного отошёл, потом закурил и принялся с неестественным интересом изучать объявления, рекламу и афиши, налепленные на специальный щит. Соседка просверлила его подозрительным взглядом и удалилась.

После её ухода Игорь как-то сразу расслабился, сигарета повисла, приклеенная, у него на губе, потом и вовсе выпала на асфальт. Он вытащил из кармана маркер и начал рассеянно водить по афише, как будто пытался бессмысленными каракулями скрасить скуку ожидания.

Настенька ждала в подъезде, медленно закипая яростью, но всё ещё не решаясь покинуть своё убежище. Вопрос заключался, собственно, в том, когда злость от бессмысленной потери времени станет сильнее злости на бессмысленного Казуара. И вот тогда-то Настенька вылетит из подъезда Валькирией и затопчет незадачливого поклонника, после чего помчится дальше, свободная и счастливая.

Итак, она ждала, а адский котёл кипел и булькал в её груди, постепенно переполняясь.

И вдруг Казуар безнадёжно поник, сунул маркер обратно в карман, сгорбился и зашаркал прочь. Он втягивал голову в плечи и выглядел таким несчастным, что только воспоминание о его жеваной красной шее удержало Настеньку от естественного доброго порыва. Впрочем, большая часть этой доброты была порождена тем обстоятельством, что Казуар наконец-то убрался.

Она вышла на двор и прищурилась. Реклама на щите вся была изрисована… Казуар не пропустил ни одной человеческой фигуры. Люди в шубах, рекламирующие “внезапную” распродажу, певцы, политики, счастливые дети, которые занимаются айкидо, бдительные врачи в медицинских масках, пенсионеры, получившие социальную помощь, даже потерявшиеся люди с листовок “Помогите найти человека!” — все они были взяты в рамку, и в углах этих прямоугольных рамок красовались значки карточных мастей.

Дознаватель появился в медпункте интерната вскоре после полудня. Корф изгнала любопытствующих девиц из коридора и плотно закрыла дверь. Она уселась поодаль на топчане для медосмотра, захрустев полиэтиленом, постеленным под лёгкую простынку. Дознаватель, невысокий крепыш с тёмными волосами и ужасающе казенной папкой в руках, твёрдым движением установил для себя стул возле Марфиной кровати. Марфа села в постели, скрестив ноги и поджав под грудь подушку.

Она подтвердила имя и дату рождения, потом начала отвечать на вопросы. Во сколько и куда ходила, с кем встречалась, не замечала ли чего-то подозрительного раньше и так далее. Она честно рассказала, как сначала приняла странного человека за чокнутую бабульку и пыталась помочь ей дойти до станции метро, а потом неожиданно оказалась связанная в помещении пустого магазина.

— Но как вы пошли за незнакомым человеком в такое место? — спросил дознаватель, не отрывая взгляда от бумаг.
— Вообще не помню, — призналась Марфа.
— Он вас уговорил как-то?
— Угу, обещал показать красивых котят, — сказала Марфа.
Дознаватель поднял голову и уставился на нее острым взглядом неожиданно ярких темных глаз.
— В самом деле? Котят?
— Нет, — вздохнула Марфа.
Он снова уткнулся в бумаги.
— Я так и понял. Возможно, гипноз? Или медикаментозно? Следов от укола нет?
— Вроде нет, — сказала Марфа не очень уверенно. — Про гипноз не знаю. Не пробовала никогда.
— Значит, тут у потерпевшей провал в памяти… А что он спрашивал? Потом, когда уже связал вас?
— Всё приставал — “где он, где он?” — ответила Марфа и перевела жалобные глаза на Корф. Та ободряюще кивнула. Мол, давай, жги — всю правду и ничего, кроме правды!
— Кто это — “он”? — живо уточнил дознаватель. — Кого разыскивал преступник?
— Да понятия не имею… Знала бы — наверное, сказала бы.
— Угу, продолжайте, — кивнул дознаватель, как будто ничему не удивившись.
— Ну вот, а потом зазвонил мобильник и тут витрину разгрохали, и вломились ребята. Максим Кустов и Арлекин… Сейчас, как его фамилия… Бухарев…
— Бурханов, — подсказал дознаватель. Он уже успел поговорить с Максимом. — Как они вас нашли?
— Понятия не имею.
— Предположения-то есть?
— Они мне звонили, может, по звуку… Услышали, вот и догадались…

Дознаватель ничему, казалось, не удивлялся и всему верил. Он записал ещё пару слов.

— Значит, Кустов и Бурханов. Интересно, почему они оказались вместе.
— Да какая разница! — сказала Марфа. — Они часто вместе уходили с репетиций. Может, по дороге им.
— Они друзья?
— Наверное. Да, скорее всего.

Дознаватель написал ещё одно слово.

— Вы рассмотрели своего похитителя? Сможете опознать?
— Наверное.
— Не забывайте, что девочка перенесла стресс, — вставила Корф. — Не наседайте.
— Да я в порядке, — отмахнулась Марфа.
— В час дня придет Эмма Михайловна, измерит температуру, давление, тогда и будем решать, в порядке ты или не в порядке, — сказала Корф.

Дознаватель быстро повернулся в её сторону:
— Кто такая Эмма Михайловна?
— Врач.
— Вчера, следовательно, потерпевшую врач не осматривал?
— Нет, было уже поздно, а жалоб не было. Она только испугалась сильно.
— Справку от Эммы Михайловны о состоянии потерпевшей, — сказал дознаватель и постучал пальцем по папке.

Корф кивнула.

— Можно по е-мейлу, так быстрее, — добавил дознаватель. — Но оригинал потом всё равно отдадите. Если вам для медкарты нужно, сделайте второй экземпляр.
— Хорошо, — сказала Корф.
— Он куда-то исчез потом, — проговорила Марфа. — Как только ребята появились. Как будто растворился.
— Так вы утверждаете, что они разбили витрину? — неожиданно спросил дознаватель.
— Да, а что? — Марфа вдруг насторожилась. — Их оштрафуют теперь за это?
— М-м… Нет, — сказал дознаватель и закрыл папку. — Прочитайте протокол, если всё правильно, напишите внизу: “С моих слов записано верно” и поставьте подпись.

Марфа прочитала несколько строк, написанных отчетливым, школярским почерком. Расписалась.

Забирая от неё бумагу, дознаватель сказал:
— Витрина вообще не была разбита.
— Нет, я точно слышала звон, — разволновалась Марфа. — Они вынесли стекло, оно ещё хрустело, когда они бежали… А Максим что говорит?
— Тоже говорит, что стекло разбивали. Только он не помнит, какое конкретно.
— А Бурханов?
— А вот гражданина Бурханова мы почему-то никак не можем найти, — сказал дознаватель. — Вообще мутная история. Вы не волнуйтесь и поправляйтесь, девушка.

День тянулся медленно и скучно. Марфа лежала в постели и маялась. Она немного ожила, когда Анна Евгеньевна вернула ей мобильный: дознаватель просмотрел историю звонков и фотографии. Маленькое яркое окошко в мир снова открылось. От Максима пришло сообщение, он спрашивал, как у Марфы дела, и со скромным мужеством признавался, что вчера здорово был напуган. Они немного пообщались, потом Марфа заснула.

Она проснулась как от толчка. Было очень темно — наверное, наступила ночь. Верный мобильник высветил 23.23. Почему-то то обстоятельство, что время оказалось “двойным”, встревожило Марфу и изгнало остатки сна. Она встала в полной тьме и на ощупь добралась до того места, где было окно. Провела ладонями по стене, нашла кнопку, подняла жалюзи. Они ползли вверх, шурша как змея и высвобождая вольный заоконный мир, полный прохладного чёрного воздуха.

Марфа никогда раньше не смотрела из окон на этой стороне здания. Окно выходило прямо на Неву. Река впитывала в себя огни ночного города, покрытая искусственной серебряной чешуей, и Марфе казалось, что она даже может уловить запах сырой речной прохлады, влажной травы, по которой днём прошлись чьи-то ноги.

Неожиданно на берегу мелькнуло оранжевое пятно. Марфа выглянула в форточку, напрягая шею, чтобы лучше разглядеть — что за цветок папоротника расцвёл в эту странную ночь.

На берегу реки горел костёр. Небольшой, подрагивающий на ветру, он был окружён какими-то расплывчатыми тенями, как виделось Марфе. Она спрыгнула с подоконника и отправила сообщение в групповой чат подругам: “Девчонки, принесите бинокль, кто не спит”.

После чего нырнула в постель. Мобильник показывал 23.32. Потом булькнул чатик: “Открой вход”.

Бдительная Анна Евгеньевна заперла крыло интерната, где размещалась медчасть. К счастью, замок можно было открыть изнутри, и в пустой коридор, освещённый призрачным светом, проникли Чекалина, Мазурова и Несмеяна. Несмеяну на самом деле звали Яна Несмеянова, это была полная флегматичная девушка, любительница сериалов с маньяками, монстрами из канализации и злобными сумасшедшими учёными. Она запросто могла смотреть, как инопланетянин с липкими щупальцами отрывает у домохозяйки голову и при этом покусывать бутерброд с колбасой. “Фу, Несмеяна, это же ужасно, — сказала однажды Чекалина, заглянув в её планшет. — Как ты вообще можешь жевать в такой момент?” Несмеяна отпила какао из чашки и ничего не ответила.

Бинокль принесла именно она.

— Что там у тебя случилось? — вопросила Несмеяна. — Зачем тебе понадобился бинокль в полночь в медицинском отсеке?
— Звучит как твое любимое кино, — хмыкнула Марфа.

Она привела компанию к себе в палату. По очереди девушки забирались на подоконник и наводили бинокль на костёр. Потом Марфа опустила жалюзи и только после этого включила лампу. Моргающим от яркого света подругам она сказала с торжеством:
— Ну? Как, по-вашему, что там происходит?
— По-моему, просто рыбаки на берегу, — высказалась материалистка Катя Мазурова.
— То есть там не происходит ничего особенного? — прищурилась Марфа.
— Тени довольно большие, — отметила Несмеяна авторитетно. — Не исключено, что это некие загадочные объекты.
— Ага, разумные червяки из канализации, — съязвила Мазурова.
Несмеяна посмотрела на неё равнодушно:
— Ну, кому что видится… Знаете что, дамы? А давайте мы их напугаем!
— В смысле? — не поняла Маша Чекалина. — Как мы можем кого-то напугать?

Несмеяна уселась на край Марфиной кровати и принялась объяснять свою мысль.
— Какой-то урод запугивал Марфу. Утащил её в подвал и всё такое. Поэтому я считаю, что мы должны нанести ответный удар!
— Кому? — спросила Чекалина.
— Мирозданию. — Несмеяна сжала кулак и посмотрела на него. Кулак был пухлый, с ямочками. Она ударила себя по колену. — Если мы будем тут сидеть и бояться, нам будет хуже. Чисто психологически.
— А чисто физически нас всех не утащат в подвал? — засомневалась Катя. — Что-то мне как-то не хочется.
— Кто боится — сидит дома, — объявила Несмеяна. — А кто хочет посмотреть страхам в лицо и напугать их ещё больше, предлагаю совершить вылазку.
— Корф нас убьёт, — пробормотала Катя.
— Если узнает, — хладнокровно возразила Несмеяна. — Надеюсь, предателей в этой комнате нет.
— Давай просто повяжем всех кровью, — сказала Марфа. Она вдруг развеселилась.
— В каком смысле? — спросила Катя.
— В том смысле, что пойдут все. И отвечать тоже будут все!

Они обмотались простынями, вооружились мобильниками, чтобы в “решающий” момент включить фонарики. Светящиеся бесформенные белые тени — это, в принципе, довольно жуткое зрелище.

Девочки осторожно выбрались из интерната. В такое время суток людей в этой части района практически не бывает — жизнь сосредоточена возле станции метро и на улицах. Та сторона интерната, которая обращена к Неве, мало освещена и практически пустынна. Асфальт закончился, началась глинистая тропинка, справа угадывался сарай-гараж, осевший на один угол, слева — огромные лопухи-чертополохи, заплёванные недавним дождем.

Девушки шли быстро, тихо, изредка оскальзываясь на тропинке. Марфа вдруг заволновалась — а вдруг костёр давно погас и люди, сидевшие возле него, разошлись? Ещё полчаса назад она побаивалась — чем может обернуться их дурацкое предприятие? Но едва они выбрались наружу, её настроение поменялось: ей ужасно хотелось предстать перед рыбаками, или бродягами, или выпивохами — кто они там, — в дурацком обличье, и пусть они боятся! Да пусть весь мир боится и знает, что девчонок из бывшей карточной фабрики так запросто не испугать и не подчинить никакими угрозами и подвалами! “Это будет как психотерапия”, — с авторитетным видом сказала напоследок Несмеяна.

Часы на мобильнике показывали 01.01, когда костёр наконец явился перед беглянками свободно, не закрытый ни кустами, ни ветками, ни людьми. Он горел так вольно и легко, словно не зависел ни от дров, ни от порыва ветра, словно был цветком и цвёл по собственной прихоти. А рядом с ним сидели мальчишки-беспризорники, трое или четверо, лет двенадцати, и резались в карты.

На них были рваные штаны и какие-то ватные куртки с клочками торчащей ваты, у одного — сапоги с отставшей подмёткой, у прочих — лапти. Старший мальчик — тот, что в сапогах, — был курчавый и чернявый, как цыган с картинки. При появлении “привидений” он поднял голову и широко улыбнулся, сверкнув зубами:
— Пришли! Вот молодцы. Садитесь с нами в карты играть.
Несмеяна вынырнула из простыни.
— А во что играете?
— Да в подкидного, — сказал мальчик лениво. — Вы с фабрики с карточной? Карты-то новые принесли?

Он встал, и вслед за ним встали другие мальчишки. Их тени пробежались по стволам деревьев и канули в молчаливой Неве.
— Так принесли карты или нет? — повторил мальчик.
Неожиданно самоуверенное выражение сошло с его лица, в глазах мелькнул испуг. Он отступил на шаг:
— Вы… кто такие? — пробормотал он. И остановил взгляд на Марфе.
— Я Марфа, — сказала девушка. — А что?

Костёр вспыхнул до небес, ослепив на мгновение, а когда огонь снова вернулся к земле, беспризорники исчезли. На земле валялись затрепанные карты. Ветер подхватил одну и утащил в неизвестность, потом вторую, третью… Часы показывали 01.11.

— Знаете что, давайте-ка возвращаться, — сказала Катя Мазурова. — Мироздание мы достаточно напугали, а теперь нам самим не простудиться бы.

Продолжение следует

Елена Хаецкая

При копировании или перепечатке материалов активная индексируемая ссылка на сайт fitzroymag.com обязательна.

5 2 голоса
Оцените статью
Подписаться
Уведомить о
0 Комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии

Вам также может понравиться