Обуховская оборона

Повесть Елены Хаецкой. Часть III

Часть I | Часть II | Часть III | Часть IV | Часть V | Окончание

Курьер зло спускался по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки. В высокие запылённые окна лупил свет, и казалось, что солнечные лучи пытаются выдавить стекла, с такой силой они пробивались сквозь грязь. Почему здесь окна не помыли? Зато пол не то чтобы сиял чистотой — скорее, он сочился ядом, запах дезинфицирующего средства впитался в щели между плитами, всосался в перекрытия и, казалось, застрял здесь навеки недоброй памятью о годе “двадцать-двадцать”.

Молодой человек вывалился на улицу и перевёл дыхание — раз, два, три, — постепенно успокаиваясь. Возле его велосипеда стоял человек, который выглядел так, словно ненадолго вышел из квартиры, расположенной где-то неподалёку, и не счёл нужным переодеться в уличное. Мусор, например, вынести или встретить курьера.

Мда. Курьера…

Засунув сжатые кулаки в растянутые карманы вязаной кофты, человек этот не отрываясь смотрел на входную дверь, и когда курьер показался, сразу же встретил его взглядом.
— Говорят, их заказ, — отчитался курьер, невольно приседая под тяжестью этого взгляда. — Да вот же и номер совпадает. Я ведь сразу вам сказал, что ошибки нет.
— А вы их пересчитали? — настаивал незнакомец.
— Да, — сказал курьер. Ему было неприятно, он торопился и всем своим видом это показывал. — Я поеду, у меня ещё заказы.

Человек в вязаной кофте положил руку на руль велосипеда.
— Тщательно пересчитали, по головам, как в детском саду?
— Да, — повторил курьер. — Пустите.
— И их было десять?
— Да может, в туалет кто-то вышел, мне-то откуда знать! — взорвался курьер. — А может, там обжора есть, сразу две пиццы слопает…

Он сел на велосипед и надавил на педаль, все ещё ворча себе под нос.

Незнакомец отскочил в сторону, пропуская его. Велосипед вильнул передним колесом, набрал ход и умчался.

— “В туалет вышел”? — повторил незнакомец еле слышно. — Ну, ну…

Из кармана кофты он вынул орешек и с хрустом разгрыз его. Выплюнул себе под ноги скорлупку и сломанный зуб, сжевал ядрышко, потом точно так же разгрыз ещё пару орешков. Он смотрел на верхушки деревьев и шевелил губами, что-то прикидывая и соображая. Наконец вытащил изо рта вставные челюсти, метко выбросил их в урну, поскрипел голыми дёснами друг о друга, сунул в рот палец и беззубо покусал его. “Хорошо, — прошептал он. — Так и будем считать. В туалет вышел. Обжора, две пиццы сразу. Он всё равно где-то рядом…” С этими словами из второго кармана кофты незнакомец извлёк ещё пару вставных челюстей, замотанных в пищевую плёнку, ногтями разодрал плёнку и ловко забросил протез себе в рот. Лязгнул искусственными зубами и расхохотался в голос.

— Ты ведь знаешь, что я близко? — произнёс он, оборачиваясь на пустую клумбу, за которой виднелось серое небольшое здание ДК. — Ты ведь где-то здесь, а?

Здание — невысокое, асимметричное, — будь оно человеком, можно было бы сказать — “сухощавое”, — ответило ему невинным, туповатым взглядом пыльных окон. А тот, кто скрывался за окнами, так и остался невидимкой.

Арлекину нравилось бывать у Максима в гостях. И мама Максима ему очень нравилась, хотя он старался не обременять её своим присутствием и, когда она возвращалась с работы, почти сразу же уходил.

Квартира была старая, обжитая двумя поколениями семьи, захламлённая, со знакомыми корешками “макулатурных” книг на полке, просвечивающими там, где не стояли фотографии или старые сувенирные фигурки — какие-то гномики с туловищем-шишкой, личиком из папье-маше и меховушкой-бородой.

Арлекин в этом доме отогревался — пил чай, иногда просто устраивался на диване под лампой и читал. Читал всё подряд и так жадно, словно никогда не держал в руках “Графа Монте-Кристо” и вот только теперь дорвался. Впрочем, он редко дочитывал книгу до конца. Максим сидел в другом углу комнаты за столом, делал уроки, шуршал клавиатурой. Около восьми вечера приходила мама, тогда Арлекин откладывал книгу, вежливо здоровался и почти сразу так же вежливо прощался — и исчезал в темноте за дверью.

В этот день мама пришла немного раньше. Была пятница, от мамы попахивало вином, в руках она держала букет: был день рождения сотрудницы, объяснила она, хотя могла бы и не объяснять. Арлекин сразу начал собираться, но мама махнула ему рукой:
— Посиди ещё, не спеши так… Чем сегодня интересным занимались?
— Дорабатывали один момент в сценарии, — сказал Максим.
— М-м… — протянула мама. — Вообще забавно, что вы выбрали такой сюжет для городского праздника.
— А что тут “забавного”? — пожал плечами Максим. — Нормальное краеведение. Будто у вас в школе не было.
— У нас-то было, но время тоже было не такое, — сказала мама. — Нам как-то весь этот Ленин был до лампочки… Странно, что вам нет. Если бы я своей маме рассказала, что её внук добровольно пишет сценарий по истории революционного движения…
— Потому что они прикольные, — встрял Арлекин. — Революционеры.

Максим поморщился: иногда у Арлекина проскакивали словечки как у старика, который пытается “идти в ногу со временем” и подлаживаться под молодёжный сленг.

Мама этого нюанса не уловила, прищурила любопытный глазок:
— В смысле — прикольные?
— Ну… — протянул Арлекин и смутился. Максим нечасто видел это таким. Хотя временами подозревал, что в душе Арлекин довольно застенчив. — Ну, это как священная корова.
— Ещё интереснее, — развеселилась мама. — Давай-ка подробнее. Что за корова?
— Ленин — это была суперсвященная корова, — объяснил Арлекин. — Живее всех живых и всё такое. Были ещё другие коровы. Пушкин, Достоевский. И вот как раз про них и интересно придумывать. А всякая неформальность или там диссиденты… они уже сами всё про себя придумали и скачут посреди толпы прямо вместе с пьедесталом.
— Мудрёно, — сказала мама.
И тут зазвонил телефон.

Повисло молчание — все трое прислушивались.

— Ма, это твой, — сказал наконец Максим.
— Точно, — спохватилась мама. Мобильник надрывался в сумочке, брошенной в прихожей. Мама вышла, покопалась в полутьме, потом донесся её голос:
— Да, слушаю вас.

Несколько секунд она молчала, потом произнесла удивленно:
— Нет, её здесь нет. Почему бы?.. Ладно, хорошо, конечно. Максим, — крикнула она возбуждённо, быстрым шагом возвращаясь в комнату, — поговори, пожалуйста.

Максима мгновенно оглушил громкий басовитый вопль:
— Где Марфа?!
— Что? — не понял Максим.
— Карабаева, говорю, где? Не у тебя? Алё, Максим, ты слушаешь?
— Слушаю… Анна Евгеньевна?
— Именно! — Голос Корф звучал хрипло, как будто она успела его сорвать. — Ты когда Карабаеву видел в последний раз?
— Днём, в ДК, на репетиции, — ответил Максим.
— О чем говорили?
— Ну… Анастасия Георгиевна предложила добавить интерактивности, вот и обсуждали — как…
— Анастасия Георгиевна — это кто?
— Ну, Валькирия…

С Настенькой-Валькирией у Максима складывались непростые отношения. Дело в том, что Настенька была учительницей биологии в той самой школе, где учился Максим. Более того, она полгода преподавала у него в классе. Сейчас, когда их роли поменялись — сценарист вроде как главнее актёра, — оба не вполне понимали, как относиться к подобному казусу, и поначалу даже скрывали знакомство. Но потом, когда проницательный Пожилой Военачальник заметил, что между ними “что-то происходит”, сознались. Ну, посмеялись в труппе над ситуацией и приняли всё как есть. И сразу стало как-то легче. Проще во всяком случае.

— Валькирия — это такая роль? — уточнила Корф и откашлялась. Слышно было, как она звучно булькает графином.
— Сценический псевдоним… Короче, говорили про то, что нужно поставить ширму, как бы две стены комнаты, и там спрятать нелегальную литературу, а участников поделить на две группы: подпольщиков и полицейских. Подпольщики знают, где спрятано, а полицейские должны найти.
— А зачем подпольщикам знать? — шепотом спросила мама.
— Чтобы они могли выдать случайным взглядом, например, — пояснил Максим. — Это игра на смекалку и выдержку.

Арлекин безмолвно и сосредоточенно пил чай и в разговоре никак не участвовал.

— Не отвлекаться! — рявкнула Корф, хотя вопрос задала именно она. — Потом что было?
— Да ничего, разошлись… Погодите, а что, Марфа не вернулась домой? — Максим поднял взгляд на часы. Они показывали начало девятого. — Время, вроде, детское.
— В восемь вечера все уже должны находиться в интернате. Или по крайней мере отзвониться. Ни того, ни другого! — отрезала Корф и вдруг как будто обмякла: — Ладно… Лучше бы она, конечно, у тебя торчала. Даже если бы вы там напились и заснули…
— Анна Евгеньевна!.. — взвыл Максим.
— Знаю, знаю, в курсе: современная молодёжь не такая… А лучше бы была “такая”. — И, не добавив больше ни слова, Корф резко разъединила.
— Случилось что-то? — спросила мама.
— Пока непонятно, — ответил Максим, возвращая ей телефон. — Марфа вроде как пропала.
— Как это — “пропала”?
— Вот так… Взяла и пропала. Но это неточно.
— Нет, ты погоди, — мама забеспокоилась, — это же очень серьёзно. Потерялась девочка. Она ведь из интерната? Значит, родственников у неё здесь нет. В полицию сообщали?
— Анна Евгеньевна знает, наверное, как поступить, — сказал Максим, но почему-то не слишком уверенно.

За эти несколько минут Арлекин совершенно изменился: его лицо стало абсолютно белым и как будто постарело; оно по-прежнему оставалось юношески гладким, округлым и вместе с тем выглядело так, словно на самом деле лицо старика отлакировали, покрасили и аккуратно замаскировали на нём все морщины. И даже не в глазах тут было дело, глаза-то глядели как обычно, скрытно и вместе с тем с ярким, злым любопытством; дело было в общем выражении этого лица, в том, как сжимались губы, как застыл, чуть скосившись, подбородок, как выпрямились в линию и напряглись брови.

Максим спросил:
— Ты чего? Тебе нехорошо?
— Тошнит, — еле слышно ответил Арлекин. — Сейчас пройдёт. Я… на воздух.
— Погоди, я с тобой, — вскочил Максим.
— Не надо.
— Мам, я ненадолго, — сказал Максим.
— Позвони если что, — сказала мама. Она сильно беспокоилась и из последних сил пыталась не подавать виду. Хотя сын, разумеется, всё понимал, но ограничился простым “ага” и закрыл за собой дверь.

Вообще-то бабушка не выглядела какой-то необычной. Ничего такого, что можно было бы внести в список “особых примет”. Немного сгорбленная, с хрупкой, наморщенной пергаментной кожей рук, в тёмных, великоватых ей брюках и нелепой вязаной кофте, застёгнутой на две пуговицы из четырёх. Она подошла к Марфе, когда та уже сворачивала с Ново-Александровской, и спросила дорогу. Какую-то странную улицу назвала, вроде “Гапсальской” или “Ладожской”. Марфа приветливо остановилась и задумалась. Она определённо знала, что такой улицы поблизости нет. Но где-то точно есть. Где-то в другом районе.
— Мне недалеко, — прошамкала бабушка и схватила Марфу за руку своей пергаментной, шелковистой на ощупь и до странного горячей лапкой. — Недалеко.

Она больно впилась в Марфу пальцами-когтями и ни за что не разжимала.
— Ладожская, наверное, не в нашем районе. — Марфа попыталась вернуть ситуацию в нормальное русло. — Вам вообще куда надо? Давайте я вас до метро провожу.
— Недалеко здесь, — повторила старуха. — Два шага. Гапсальская.
— Так Гапсальская или Ладожская?
— Где Нева — там и Ладога, — сказала старуха. — Тут и обсуждать нечего.

Марфа зажмурилась и тряхнула головой. Ей показалось, что воздух вокруг сгустился, так что даже если сейчас окликнуть кого-то — не услышат. Мимо шли люди и действительно как будто не замечали ни старуху, ни Марфу — если и скользили взглядом, то как по пустому месту.

Она в последний раз попыталась разбить наваждение простым здравым смыслом:
— Давайте гугл-карту посмотрим.
— А телефон ты не доставай, не доставай, телефон не надо, — сказала вдруг старуха, ещё сильнее ввинчивая когти в руку девушки. — Взяли моду — телефон с собой носить. Этого не нужно совсем.
— Ну тогда к метро? — из последних сил бодрилась Марфа. — Идёмте?
— Идём, идём, — обрадовалась старуха. Она доковыляла до бывшего продуктового магазина, закрытого на бесконечный, никогда не начинавшийся ремонт, — это слово, многократно размноженное, было налеплено на пустую витрину. Неожиданно старуха остановилась, выпрямилась и резко шагнула прямо в витрину. Стеклянная преграда расступилась перед ней, как будто на миг превратилась в водяную завесу. Последним рывком старуха втянула за собой Марфу, после чего витрина сомкнулась у неё за спиной и снова сделалась твердой.

— Вот и всё, — сказала старуха и лязгнула зубами.

Марфа сидела на полу, голова у неё гудела. Вокруг ничего нельзя было рассмотреть — темно. Неожиданно совсем близко от её лица послышался голос, и Марфу обдало несвежим влажным дыханием. Вспыхнул фонарик, из темноты проступил серый блин — провалы глаз, рта, ноздрей.
— Где он? — произнес голос.
— Отодвиньтесь… Вы чего? Отодвиньтесь…

Марфа пошевелилась на полу. Ноги плохо слушались. Она вдруг поняла, что щиколотки связаны. Когда это произошло, как?
— Вы что вообще?.. — вскрикнула Марфа.

Теперь она отчётливо видела, что незнакомое существо — вовсе не “бабушка”, никакая не старуха. Это был мужчина неопределённого возраста, с каким-то стыдно лысым подбородком. В темноте он хрустел костяшками пальцев, скрипел зубами и время от времени поддёргивал ремень, которым связал Марфе ноги. Свободный конец ремня он держал в кулаке.
— Где он? — снова спросил незнакомец.
— Да вы о ком вообще?
— Ты знаешь, — сказал он и затрясся, наполняя темноту еле слышным ковхчущим хихиканьем. — Ну ты же знаешь, зачем прикидываться…

Марфа молчала, охваченная тягостной скукой чужого кошмара. Проблески страха вспыхивали в этой тьме как искры, и только они не давали ей полностью раствориться в темноте.

Он ещё раз дёрнул ремень, так что Марфа чуть не упала. Она схватилась рукой за пустоту, потом подумала: “Может, подраться с ним? Хорошо бы здесь валялся кирпич…” — но мысль была мутная.

— Ты же Марфа, ты должна знать, — настаивал голос. В нём вдруг зазвенело отчаяние: — Скажи мне!
— Да ничего я не знаю, отстаньте, — выдавила Марфа.

Зазвонил мобильник, выпавший у неё из кармана. Он мигал в темноте, размазывая мертвенно-синие пятна по лицу незнакомца, по стенам, пустым шкафам, где когда-то стояли бутылки с минералкой и квасом. Стекла благодарно бликовали. Через минуту мобильник смолк, всё погасло, жизнь ушла.

Марфа почувствовала, как на её шее сжимаются пальцы. В ответ она, разом забыв о брезгливости, вцепилась зубами незнакомцу в щеку и кулаком надавила ему на горло. Её рот наполнился кровью, её затошнило, и она вдруг обмякла.

Прямо над ней горели широко раскрытые глаза, и шипение раздавалось сразу отовсюду — с потолка, от стен: “Где он живёт? Где он?” И почему-то вместе с этим вопросом Марфа постоянно слышала другой голос, совсем тонкий и еле слышный: “Ремонт, ремонт, ремонт, ремонт…”

Снова зазвонил мобильник, но Марфа его почти не слышала.

— Здесь, — сказал Максим.

Витрина моргала прерывистыми огоньками, как будто из пустого помещения, скрытого за толстым стеклом, кто-то сигнализировал морзянкой.

Он сунул телефон в карман, не нажимая на кнопку “разъединить”, и замешкался. Арлекин вышел вперёд и без тени колебаний запустил в витрину камнем. Ухмыльнулся, сверкнув зубами: “Булыжник — оружие пролетариата”. Оба расхохотались. Максим ногой браво добил стекло и при этом ухитрился порезать подметку. Арлекин запрыгнул внутрь легко, как цирковой акробат. Максим пролез вслед за ним, хрустя по осколкам.

В помещение хлынул свежий воздух и свет уличного фонаря.

— Здесь! — закричал Арлекин.

Максим побежал, неловко спотыкаясь. Арлекин подхватил Марфу за подмышки и приподнял её голову. Девушка почти не дышала.

— Ноги, — Арлекин кивнул на ремень, все ещё стягивающий её щиколотки.

Максим сел на корточки, снял ремень, потёр Марфину ногу. На девушке были кроссовки с развязанными шнурками. Максим тщательно завязал их.

Арлекин прижал к себе голову Марфы и покачал, как ребёнка.
— Подпольщики должны знать, где хранится нелегальная литература, — прошептал он ей на ухо. — Чтобы в крайнем случае можно было выдать секреты жандармам. Потому что если ты не знаешь, то сколько тебя ни пытай, сколько тебя ни пугай, ты не сможешь себя спасти.

Максим подобрал Марфин мобильник, нашёл там номер Корф и позвонил.
Директриса ответила мгновенно.
— Карабаева, немедленно!.. Иначе… — И подавилась словом “выговор”, услышав в трубке мужской голос.
— Это я, Анна Евгеньевна, Максим Кустов, — сказал Максим. — Всё в порядке, не волнуйтесь, мы нашли её.
— Что значит — “нашли”? Какое “в порядке”, если её “нашли”? Где она сама?
— Ну, она здесь, только немножко без сознания, — сказал Максим, внезапно ощутив себя идиотом. — Но скоро очнётся.
— “Скорую” вызвали? Где вы находитесь? Что случилось?
— Пока непонятно, — сказал Максим. — Я перезвоню.
— Молодец, — прошептал Арлекин.

Максим ничего не ответил. Его вдруг ударила крупная сильная дрожь. Продолжалось это недолго, несколько секунд, потом прошло. Он встряхнул волосами.
— Давай её на улицу вытащим, — предложил он.
— Я сама могу, — раздался голос Марфы. — Пусти.
Она попыталась сесть и закашлялась. Потёрла горло.
— А этот где?
— Кто?
— Только что тут был. — Марфа оглянулась.
— Кто? — настойчиво повторил Арлекин.
— Понятия не имею… — её передёрнуло.
— Ты его хорошо рассмотрела?
— Что ты пристал к человеку, её только что чуть не убили, — перебил Максим и вдруг понял, что ведь это правда. Марфу действительно могли убить. — Так, всё, — заключил Максим таким тоном, словно сейчас шла репетиция и он руководил актёрами. — Сначала выбираемся на улицу. Потом топаем до интерната. Дальше по обстановке.

Вдвоём они помогли Марфе перешагнуть через окно — так, чтобы не пораниться о стёкла. Постояли, привыкая к воздуху городской улицы после затхлого помещения. Арлекин закурил.
— Как ты вообще вляпалась? — в сердцах произнес Максим, щурясь на фонарь.

Марфа сказала:
— Я не поняла, если честно… Арлекин, ты можешь не курить? Дышать нечем.

Арлекин придавил огонёк сигареты и бодрым щелчком отправил её в темноту, за разбитое стекло.
— Идём, — сказал он.

Корф ждала их перед дверью интерната. Она тоже курила и даже не потрудилась скрыть этот факт от воспитанницы и её товарищей. На земле валялось ещё пять окурков.
— Вносите тело, — приказала Корф, сделала ещё одну затяжку и выплюнула сигарету, не потрудившись её потушить.
— Анна Евгеньевна, я… — пробормотала Марфа.
— Молчать! — рявкнула Корф. И свирепо уставилась на молодых людей. — Кустов, маме позвонил?
— Сейчас…

Марфу устроили на холодной скользкой кровати в медчасти. Она не сопротивлялась, не отбивалась, не уверяла, что “в порядке”, просто тухло смотрела в потолок. Корф поискала в стеклянном шкафу успокоительное, не нашла, накапала ей корвалола и велела спать.

Марфа лежала за спасительными стенами интерната, дышала стариковским запахом корвалола — запахом бабушки, и вспоминала её завет: “Только без выкрутасов, Марфушка…” Да уж. Без выкрутасов…

Корф вышла в коридор и обнаружила там одного Максима.
— А этот где? — вопросила директриса. — Как там его, Аристарх, Аполлинарий…
— Арсений Бухарев, — поправил Максим. — Арлекин. Ушёл уже. Говорит — неудобно.
— А тебе удобно?
— Ну, я сценарист всё-таки… отвечаю за коллектив.
— За сценарий ты отвечаешь, а не за коллектив, — Корф немного смягчилась. — Ладно, давай, иди домой.

Короткий путь от интерната до дома вёл мимо того самого заброшенного магазина. Максим помедлил на перекрёстке. С одной стороны, если человек боится, совершенно не обязательно себя переламывать. Так говорила мама, оставляя ему горящий ночник: в детстве Максим боялся темноты. А потом, кстати, само прошло.

С другой стороны, почему-то стыдно было бояться в девять вечера идти по освещённой улице мимо какого-то пустого магазина. Максим выбрал короткую дорогу.

Перед тем самым домом он чуть замедлил шаг, а потом и вовсе остановился.

Ни одного осколка не валялось ни на тротуаре, ни вообще поблизости. Витрина, облепленная бумажками с надписью “Ремонт”, словно криками о помощи, была абсолютно целой.

Продолжение следует

Елена Хаецкая

При копировании или перепечатке материалов активная индексируемая ссылка на сайт fitzroymag.com обязательна.

5 2 голоса
Оцените статью
Подписаться
Уведомить о
0 Комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии