Московские осьминоги

Повесть Василия Мидянина. Часть I
Коллаж от Алисы Курганской

— Умри, водопроводчик!!!

кинофильм “Супербратья Марио”

В жизни всякого биологического существа неизбежно наступает тот неповторимый день, когда оно навсегда прекращает жить и переходит на некие иные планы бытия, о которых нам совершенно ничего не известно, кроме смутных догадок и крайне сомнительных слухов, порождённых религиозным дурманом и развлекательной индустрией.

Для Ивана Быстрова этот уникальный день начался ровно так же, как и последние пару десятков лет: предельно паскудно.

Супруга Светка уже сосредоточенно хлопотала у микроволновки, когда он разбуженным среди зимы медведем ввалился на кухню — с трудом продравший воспалённые глаза, с омерзением ополоснувший рожу под краном, с ожесточением растёрший застарелую ненависть пополам с водой колючим жёстким полотенцем по всей морде. Инвалиды детства, по недоразумению называемые московским клубом “Спартак” по футболу, мастерски слили вчера в одну калитку в очередной раз, и Быстров для каких-то самому непонятных целей выдудил одну за другой, угрюмо наблюдая за этим недушеполезным зрелищем, шесть бутылок “Жатецкого гуся”. Шесть, Карл. А ведь с самого начала ясно было, с самой жеребьёвки, что ноль шансов. Но нет, бесплодная надежда какое-то время зачем-то блуждала в душе квалифицированного Сантехника. Однако хвала Господу, есть ещё все-таки в жизни незыблемые константы. Рождённый ползать играть в футбол не может.

Позорище закончилось глубоко заполночь. Плюс шесть бутылок “Гуся” после вчерашней обильной и абсолютно не нужной водки. Вот абсолютно. Двойной удар по душевному здоровью, самолюбию и печени. Дуплет. Так что теперь Быстрову хотелось покоя, только покоя и ничего кроме покоя.

Вопреки этому простому желанию биологическая циркулярная пила системы “жена типовая обыкновенная” мгновенно завелась с его появлением и стремительно вышла на рабочий режим, наполнив пространство своим невыносимым назойливым присутствием.

Некоторое время Быстров технично пропускал этот тонкий душераздирающий звук мимо себя, безо всякого интереса ковыряя вилкой полусырые оладушки, шлёпнутые Светкой на тарелку. Ещё один неумолимый закон физики: эта чёртова сука до сих пор даже чёртов полуфабрикат не способна разогреть как следует, как не была способна все эти чёртовы годы. Когда руки из жопы растут, подобное тоже неизбежно превращается в константу.

Быстров на всякий случай бросил шпионский взгляд искоса на Светкину жопу. Та всё ещё была в общем-то недурна, но уже давно не возбуждала. Нет, не возбуждала. Не вызывала в груди чувственного томления, что называется. Одна только мысль о том, что этому набитому курдючным салом бурдюку противоположного пола можно вдруг взять и чувственно вдуть, вызывала мгновенный приступ тошнотворной дрожи во всём теле.

“Я однажды наблевал в противогаз”, поведал нам о подобном казусе покойный нобелевский лауреат Эрнест Хемингуэй. То есть случай там был несколько иной, но и к данному физиологическая реакция покойного нобелиата подходит как нельзя лучше.

Внимание, интеллектуальная загадка: на “х” начинается, на “й” заканчивается, где-то между ними болтается “у”. Вот именно: Хемингуэй, но, как сказал в подобном случае другой нобелевский лауреат, ныне тоже покойный, мне нравится ход ваших мыслей, дорогая.

В том романе папаши Хэма, где его лирический герой душевно наблевал в противогаз, у помянутого лирического героя была большая и светлая половая любовь с местной медсестричкой. А потом та некстати умерла родами, и герой, увидев своего мёртвого же ребёнка, задумчиво отметил про себя, что он похож на сморщенного престарелого зайца. И что-то там ещё про конскую мочу, вмёрзшую в лёд на подъёме по дороге к госпиталю, как апофеоз бесконечной мерзости и сугубой малоосмысленности мироздания между двумя мировыми войнами. Да и, в общем-то, в любое другое время.

Быстров не знал точно: может быть, такими лаконичными и многозначительными штрихами великий писатель гениально выразил непередаваемый шок отчаяния, а полное осознание утраты настигнет героя чуть погодя. Там для этого немножко не хватило книги, текст оборвался на том, что герой-аутист сухо поблагодарил врачей за мёртвых подругу и сына, после чего молча ушёл в закат, как Десперадо в фильме Роберта Родригеса — ещё раз пардон за беспощадные двойные спойлеры, пацаны. Впрочем, поскольку про Десперадо есть следующий фильм, это не то чтобы особо и спойлеры; в общем, не суть, мы сейчас о Хемингуэе.

Так вот, может быть, всё дело у героя Хемингуэя было в обстоятельстве, которое предельно нажористо чуть ранее сформулировал в своём рассказе другой видный американский строкоплёт Амброз Бирс и которое, видимо, назойливо витало в атмосфере тамошнего загнивающего декаданса на рубеже веков: “Он был неопытен в своём страдании и не умел страдать как следует”.

Но за истекшие годы Иван не раз, не два и не три ловил себя на малодушной мысли, что охотно готов поменяться кармой с этим несчастным романтиком-эгоистом, который приехал сдуру в Европу воевать с фалангистским фашизмом.

На самом-то деле активно действовать надо было ещё тогда, много лет назад, когда накрашенная дура из ЗАГСа спросила: “Жених, вы типа согласны уже?” Надо было коротко и солидно кивнуть: “Нет”, ошарашив присутствующих в первый раз, а потом, воспользовавшись всеобщим замешательством, с полуразворота ногой в челюсть послать Светку в тяжкий нокаут, ошарашив присутствующих ещё раз, уже серьёзнее. В то время Иван не до конца утратил десантную растяжку и ещё был способен на такие подвиги.

Нет, даже не так: нужно было сначала пробить с ноги, послать Светку в нокаут, потом сказать “нет”, а потом ускоренным маршем покинуть помещение до того, как прибудут менты. Схема простая и практически безупречная.

Но теперь активно действовать было уже омерзительно поздно. Да и воспитан Иван был в строгих советских правилах поведения, и оттого бить ногами женщину считал ниже своего достоинства, несмотря на всю эффективность и позитивное значение подобного поступка в сложившихся обстоятельствах. Как там в правилах хорошего тона: горошек вилкой, рыбу ножом, бабу топором — категорически нельзя, хотя было бы очень неплохо.

Последние годы Быстров лелеял и пестовал голубую мечту. У меня есть мечта, сказал некогда один видный политический деятель, который очень плохо кончил. Мечта была такая: вечером, непременно вечером, после заката солнца, он тихо выходит из дому. “За сигаретами” — такая традиционная жеребячья отмазка, наряду с “Дорогой, это не то, что ты думаешь, я тебе сейчас всё объясню”, регулярно попадалась ему в американских телесериалах. Папа на пять минут вышел за сигаретами, что называется, и случайно вернулся два десятка лет спустя, когда этого сукина сына уже никто не ждал.

Так вот, мечта была вот какая: на закате Иван тихо выходит из дому, садится в первый попавшийся автобус в направлении области и едет черте куда, бездумно пялясь в тёмное окно, выходит на конечной, устраивается на буровую; потом суровые, но честные и справедливые будни настоящего мужика, северное сияние, ласковые улыбчивые якутяночки, никаких, прописью: никаких детей, ледяное медвежье сало с ножа, молчаливые угрюмые трапперы и золотодобытчики, верный револьвер с поцарапанной о череп шерифа рукоятью, тысяча дюжин, воля к жизни, все дела. Иногда он видел всё это настолько явственно, что у него даже ныло под ложечкой от ощущения близкого счастья, за которым осталось только руку протянуть.

Однако Быстров уже давно был большим мальчиком, в Деда Мороза верить категорически отказывался и отчётливо понимал, что волшебный автобус, которого нет, в лучшем случае довезёт его до спального района на окраине Москвы, где и высадит в холод, слякоть, срач и пошлость ещё покруче, чем здесь, на улице с видом на кремлёвские башни. А кроме того, на заре своей юности он смотрел как-то в “Иллюзионе” фильм “Профессия — репортёр” с Николсоном и примерно представлял, что может ожидать человека, решившего коренным образом изменить судьбу и сбежать от самого себя. Ничего, короче говоря, хорошего и хоть сколько-нибудь позитивного с Николсоном там не произошло, кроме унылого перепихона с унылой малознакомой девицей, уныло водившей хороводы с собственными мозговыми тараканами.

Она, помнится, ещё с Марлоном Брандо шашни крутила в “Последнем танго в Париже”, и в сцене со сливочным маслом (как непременно упоминают абсолютно все критики, разбирающие фильм) режиссёр Бертолуччи как бы забыл уведомить её, что раскомплексованный Брандо сейчас будет по-настоящему пользовать её в задний проход, взяв это самое масло в качестве лубриканта. Для живости и непосредственности реакции актрисы, оказавшейся в неожиданной ситуации, что называется.

Едва ли подлежит сомнению, что по прочтении этих сакральных строк многие любители тут же бросались пересматривать кино, дабы лично убедиться в неподдельности чувств актёров. Быстров пересматривать не стал; он и в первый-то раз высидел эту тягомотину с большим трудом, а почти запечатлённый на плёнку настоящий секс с участием Марии Шнайдер, у которой в этот момент что-то там живо происходило с маслом за пределами кадра, интересовал Ивана мало, честно признаем. Девушка была совершенно не в его вкусе.

Короче, возвращаясь к Николсону и решительному изменению собственной участи: ночь, улица, фонарь, аптека, бессмысленный и тусклый свет, как живописал подобное состояние поэт Блок. Живи ещё хоть четверть века типа — всё будет так, исхода нет, сцуко такое.

Ровно четверть века спустя после написания этих сакральных строк случился, кстати, пребойкий тридцать седьмой год, вошедший в мемы, но если бы Блок таки дожил (“Перемен! Мы ждем перемен!”), ему эти перемены едва ли понравились бы. Гнил бы в одной компостной куче с Мандельштамом или десятью годами ранее висел бы на трубе парового отопления в “Англетере” через пару нумеров от Есенина…

Бессмысленный и тусклый свет, ёпта. Почему-то всякому поколению диванных революционеров кажется, что любые перемены непременно к лучшему, хотя чаще всего происходит иное.

А вот, скажем, Цою — понравились бы его перемены, если бы дожил до нулевых, или стал бы яро клеймить сверившееся, делая вид, что ни к чему такому не стремился, как тот же Макаревич или, скажем, Юра Музыкант?..

Загадочка, как и с Блоком…

Иван внезапно встрепенулся, уловив в потоке бессмысленного жужжания циркулярной жены слова “сына” и “доча”. Дочи у них, к счастью, не было — представить себе проблемы и хлопоты, связанные с Валерием Ивановичем, помноженными на два, а то и на все шесть, учитывая гипотетический женский пол вышепоименованного, Быстров отказывался даже представлять себе. Дочей Светка всегда называла очередную девушку Валерки. На памяти Быстрова эта доча, кажется, была четвёртая, не то пятая.

Чуть довернув уши на нужный угол, чтобы в них начал попадать стрекот жены типовой обыкновенной, он уловил основное, остальное улавливать не имело смысла: речь идёт о том, что сына с дочей получили наконец Шенген и теперь, невзирая на поднимающуюся очередную волну ковида, неудержимо собираются на Капри.
— В переводе на русский это означает: папа, дай денег, — понимающе резюмировал Быстров.

Светка мгновенно вскипела:
— Слава богу, папа у нас неплохо зарабатывает!
— Ничего, что у нас ещё ипотека недопогашена? — хладнокровно поинтересовался Иван.
— И что мы с той аптеки поимели?! — немедленно и ожидаемо встала в позу жена. — Двушку в брежневке?! В Бирюлеве у нас трёшка была! От моих родителей досталась, между прочим!
— Ну, а эта досталась от меня, — нехотя проговорил Быстров, не желая по сотому разу пережёвывать навязшую тему. — Отсюда, между прочим, кремлёвские звёзды видно…
— На кой хрен мне твои долбозвёзды?! — взорвалась наконец Светка. Чего и следовало ожидать. — Всё равно никуда не выбираемся, ты вечно занят! Или вон лежишь пластом после смены, как тюлень. Ни одного продовольственного магазина в шаговой доступности! На Сухаревской надо было брать жильё — хоть и центр, но там и скверы есть, и магазины. Или на Китай-городе…
— Сухаревская далеко от места работы, — насупился Иван, хотя и понимал уже, что зря встрял в разборки.

Так и получилось — тональность работы циркулярной пилы сразу повысилась на пару октав. Пришлось снова расфокусировать слух, чтобы ненужные слова не попадали без толку в голову.

Светка вставала на час раньше Ивана. Это ему собраться было — только подпоясаться, а потом полчаса неспешной оздоровительной прогулки по набережной Москва-реки. Дыша ветрами и туманами, что называется. Светка же сначала долго и ожесточённо чистила пёрышки, потом зачем-то готовила мужу бессмысленный и беспощадный завтрак, — приучили её в детстве, что ли, что мужу непременно нужно сделать завтрак, хотя он постоянно умолял её не заниматься ерундой, — а потом упорно отправлялась в свой клятый “Гидропроект”. Бессмысленно и беспощадно отправлялась, вот спасибо классику за крайне удачно подобранные эпитеты. И, хоть отсюда она добиралась до работы вдвое быстрее, чем из Бирюлево, вставать ей всё равно приходилось ни свет ни заря.

Платили ей в том “Гидропроекте” не сказать, чтобы щедро. Совсем вот не сказать. Поэтому Быстров, как офицер и джентльмен, однажды предложил Светке переходить на положение военно-полевой домохозяйки — его зарплата квалифицированного Сантехника перекрывала жалованье супруги во много раз. Однако жена заявила, что ежедневные поездки на работу, в разнополый и разновозрастный коллектив, держат её в необходимом тонусе; безвылазно сидя дома, она-де совсем зарастет салом (хи-хи, уныло отреагировал на это внутренний резонёр Ивана) и обабится (унылое хи-хи, дубль два).

Наружу он, конечно, резонёра не выпустил во избежание ненужных дипломатических осложнений.

Быстров тогда пожал плечами и больше эту тему не поднимал. Он подозревал служебный роман, но не имел ничего против, ибо наличие у жены любовника позволяло Ивану безмятежно манкировать своим супружеским долгом, который за годы неудачного, с позволения сказать, брака постепенно превратился в унылую рутину, а после вообще в пытку. И жена опять же была довольна, не имея ненужных сексуальных сношений с постылым мужем. По факту все были вполне довольны сложившимся положением вещей.

Быстров и сам несколько раз заводил интрижки на стороне, порой даже весьма приятные и многообещающие, но в конце концов решил-таки, что овчинка не стоит выделки и серьёзного беспокойства от них выходит куда больше, чем удовольствия. Попадались ему всё какие-то миловидные волчицы, жаждущие главным образом московской жилплощади поближе к центру — ну, или денег. Опционально. Светка же оказалась знатной собакой на сене и, несмотря на то, что давно уже не пользовалась Быстровым как мужчиной, предпочитая терзать зубами его кошелёк, тем не менее по необъяснимым причинам люто ревновала мужа ко всем прочим особям женского пола, особенно молоденьким и прехорошеньким. Необъяснимый научный феномен, совершенно необъяснимый.

Честно говоря, если бы жена с концами ушла к своему гипотетическому любовнику, всем троим наверняка стало бы гораздо легче. За исключением, может быть, любовника. Но Иван всё-таки не был уверен на все сто в его реальном существовании и не хотел зря форсировать ситуацию. Решит баба уйти — скатертью дорожка; а пока и так можно дышать, чего ж. Главное, что развод породил бы массу бытовых и бюрократических хлопот, которых Быстров страшился как чумы.

Терпеливо дождавшись, пока за супругой защёлкнется замок, Быстров сходил с оладушками к мусорному ведру и опростал тарелку, напоследок раздражённо грохнув её в мойку. Очень раздражённо грохнув, следует заметить. Поддостало, честно говоря.

Затем сходил к холодильнику, из тех соображений, что остаться вовсе без завтрака — отнюдь не тема сегодняшнего утра. Работа физическая, обед из трёх блюд ещё не скоро.

Первым делом на всякий случай открыл морозилку и придирчиво изучил её содержимое, хотя и понимал, конечно, что пельмени сейчас не вполне у места. Впрочем, пельменей там всё равно не оказалось, как он и подозревал с самого начала.

Заинтересовался странным пакетом у самой дверцы, в который навеки вмёрзло нечто выпуклое, объёмистое и мертвенно-лиловое; покрутив пакет так и этак, с некоторым замешательством сообразил наконец, что держит в руках глубокозамороженного осьминога.

Эту головоногую дрянь Иван уже как-то ел, чисто из порочного любопытства и спортивного интереса — на террасе бара “Стрелка”, что в лофте “Красный Октябрь”, в обеденный перерыв, неподалёку от места работы, прежнего и нынешнего. Тогда ему решительно не понравилось. Нет, не понравилось.

Попробовал ещё раз в отпуске в Испании, решив тогда, что чего-то прискорбно недопонял, тем более что испанцы оказались такие мастаки в кулинарии, что творили совершенно волшебные вещи вроде марискады и паэльи из совершенно обычных морепродуктов; но нет, нет же. Чур меня. Не спасло и испанское кулинарное мастерство. Даже в Толедо осьминог оказался столь же груб, невкусен и малопривлекателен, как и в баре “Стрелка”. Да ещё и с варёной картошкой, что уж вообще не лезло ни в какие ворота. Не за варёной же картошкой ехал он в Испанию, право. Этого добра и у нас навалом.

У Ивана не было никаких идей, за коим чёртом Светка купила цельномороженого осьминога; подобных тварей она в жизни не готовила, разве что кальмаров. А если даже и готовила, подсказал резонёр из подсознания, то счастья это никому не приносило. Даже если это бывал кальмар. Надо будет спросить вечером, безразлично подумал Быстров, даже не подозревая, что никакого вечера у него уже не будет и что домой он уже никогда не вернётся.

Иван флегматично захлопнул морозилку и открыл общее отделение холодильника.

Здесь он, как обычно, обрёл преобширнейшую пищу для размышлений. Но не для завтрака, нет же. С прискорбием извещаем, что называется.

Тяжко вздохнув, Быстров извлек из холодильника внушительный кус ветчины, отделил от него ножом три некрасивых, но солидных ломтя и водрузил каждый на порционный кусок марьинского ржаного хлеба. Вот; до обеда должно хватить, особенно если сопроводить сие плебейское непотребство кружкою гранулированного кофе. Се твой завтрак, человече.

Чифирить кофе кружками Ивана научили в слесарке на “Красном Октябре”, на старом ещё месте работы. Резко сокращать количество кофеина и сахара в выпитом Быстров стал полтора года спустя, когда начало всерьёз прихватывать сердце. В настоящее время в его чашке были две ложки кофе и пять кубиков сахару — белоснежных, как душа Ивана сразу после пробуждения. Или после смены — в некоторых случаях.

Быстро расправившись с завтраком, Иван скинул грязную посуду в посудомоечную машину, оделся и вышел к лифтам. Больше его ничего тут не держало.

Контора серьёзно помогла Ивану с ипотекой. Именно что помогла, и только. Помогла, не станемте скрывать, солидно, не всякий работодатель с такой душевной широтой впишется за рядового сотрудника, выступив заодно и поручителем. Но основная тяжесть выплаты легла таки на плечи сотрудника. Ну, в общем-то и поделом: мог бы приобресть квартиру на одну комнату скромнее. Но решил так: раз уж вляпался впервые в жизни в это дерьмо, то нужно хватать быка за рога, в смысле, брать квартиру побольше, которая не вдруг надоест, поскольку хату в Бирюлеве они сразу оставили любимому сынуле и его многочисленным девочкам. За свою широкую русскую натуру Иван впахивал до сих пор — ипотеку гасил довольно резво и местами досрочно, но работать для этого приходилось как проклятому. Реально впахивать, как буйволу, а не работать.

Широк русский человек; я бы сузил. В отличие от многих оппозиционеров, с удовольствием повторяющих эту бессмысленную мантру, Быстров действительно читал “Братьев Карамазовых”, поздновато читал (надо бы в подростковом возрасте, как случилось у него с “Преступлением и наказанием”, а не в тридцать лет), но с удовольствием, и хорошо помнил, что, во-первых, произносит это человек довольно пустой и вздорный, от которого точно не захочешь никакого бытового философского совета; а во-вторых, слова “русский” в тексте нет. Вот просто нет, и всё. Внезапно, чёрт.

Быстров не сомневался, что стоит только ему уйти на пенсию и утратить необходимость находиться в шаговой доступности от места работы, как квартира близ Раушской набережной сию минуту магическим образом превратится в тыкву, то есть достанется сынуле, а они со Светкой вернутся в Бирюлево. Но пока вопрос со стороны Светки так не стоял, а Иван совершенно не был уверен, что сумеет на этой нервной и опасной работе дожить до пенсии, так что переживать было категорически рано.

В последнее время центр Москвы быстро очищался, украшался, добрел и по-всякому хорошел. Взять вон хотя бы Никольскую, Китай-город, Москва-сити или парк “Зарядье”: всё во имя человека, всё для блага человека, что называется. Быстров был бы счастлив, если бы его ребёнок рос сейчас в центре Москвы, каждый день видел элегантное и всячески набирался правильного жизненного опыта с правильными друзьями из МГИМО.

Вот только чтобы это был не Сынуля. И очень желательно, чтобы он был не от Мамули.

Машинально пожёвывая спичку, — дурная привычка возникла, когда Иван бросил курить, — он вышел во двор унылого и серого кирпичного дома №21 по Садовнической улице. В Бирюлево таких брежневок полным-полно, а в центре вона, торчат изредка точечной застройкой семидесятых. И квартиры в них, в Бирюлево или Капотне со скрипом доступные в ипотеку простому трудяге вроде Быстрова, сто́ят здесь, в центре, головокружительно.

С другой стороны, скучный советский дом обеспечивал своим жильцам примерно тот же набор благ, что и большинству москвичей: горячую воду, центральное отопление, круглосуточное электричество и пятьдесят каналов телевидения. Те же снобы, что предпочитали жить в зданиях сто — стопятидесятилетней давности через дорогу, имели постоянную головную боль с проведением соответствующих коммуникаций, потому что долбить старые стены муниципалитет запрещал. Давно закончились блаженные лужковские девяностые, когда за относительно небольшую взятку можно было сравнять с землёй древние палаты и возвести на их месте торговый центр. Начался оголтелый реваншизм.

Напротив, через Садовническую улицу, впрочем, виднелся трёхэтажный особнячок поинтереснее описываемого. В стиле ампир, как наугад называл эту штуку Иван, совершенно не разбиравшийся в архитектуре. Во дворе особнячка вообще возвели что-то ультрамодерновое, с башнями и многочисленными антеннами. Смежники из Кремля, должно быть — простые смертные в центре самостоятельно ничего своего, не согласованного на самом верху, не строят, а если вдруг и пытаются, то к ним ещё в процессе приходят флегматичные люди в гражданском, у которых пиджаки топорщатся под мышками. Дабы объяснить, что эти простые смертные несколько не правы.

Быстровский дом был опоясан двумя рядами ограды. Чугунная, примерно по пояс, определённо сохранилась с советских времён, а может быть, и ещё более раннего плейстоцена; в позднее советское время таких узоров на оградах в целях экономии средств уже не плели. Вторая, попроще, выше роста человека, из частых заострённых прутьев, определённо пришла из смутной и небезопасной эпохи девяностых годов двадцатого века. Когда всякому достойному дому требовалась высокая ограда из частых заострённых прутьев выше роста человека — во избежание, так сказать.

На не таком уж большом отрезке Садовнической улицы, где проживали Быстровы, имелось три банка, две элитные клиники, два косметических салона, два православных храма, один ресторан и ни одного, мать его, ни одного продовольственного магазина. В магазин приходилось пилить аж в “Мираторг”, что находился примерно в районе бывшего кинотеатра “Ударник”, или ещё дальше — вообще на “Красный Октябрь”.

В этом лофте, раскинувшемся на несколько кварталов напротив Кремля, единичные продуктовые, впрочем, были предназначены главным образом для взыскующих хипстеров — в основном веганские и с конскими ценниками. И да, ещё крошечный гастрономчик “Фасоль” в глубинах лофта, чтобы случайные посетители ни в коем случае на него не наткнулись. Для нэйтивов такие объёмы были просто смешны. И милый конфетный магазинчик “Алёнка” на самой дальней оконечности, на стрелке полуострова, неподалёку от монструозного памятника Петру Первому; но конфетами, даже шоколадными, даже производства фабрики “Красный Октябрь”, сыт не будешь. Супа шурпа из них не сваришь.

Некоторое время назад в начале Тверской, почти под самым Крёмлем, открылся благословенный “Ашан”, однако туда бежать через все мосты было отнюдь не ближе, чем до “Ударника”. Нет, ничуть не ближе.

Быстров вышел во двор, привычно ощутив, насколько же здесь, на улице, хорошо. Гораздо лучше, чем дома, где всё время воняет не пойми чем — удушливыми Светкиными духами? Валеркиными девочками? Профуканными годами?.. Неторопливо отпёр калитку, в очередной раз представляя, как богато и пафосно это должно выглядеть для случайного простолюдина снаружи забора (на самом деле нет). Свидетелей его торжественного выхода в пустынном московском переулке не обнаружилось и на этот раз (оно и к лучшему, сказала бы на это Светка — меньше будет у случайных зевак поводов для киднеппинга). Неторопливо, туристическим шагом, двинулся по переулку — навстречу новому плодотворному, пропади он пропадом, рабочему дню.

Какой-то блогер нумер один, кажется, Ровего, в своё время опубликовал у себя в ЖЖ типичную сетевую страшилку о том, как одна американка, приехав-де в Москву, решила начать свой день как обычно — с пробежки. Все американцы, как известно, начинают свой день с пробежки. Якобы она двинулась по набережной Москва-реки откуда-то с Новокузнецкой, а добравшись до Красного Октября, выблевала на асфальт лёгкие — вот какая загазованная была Москва в девяностые. Или, как сказал бы в подобном случае Хармс, вот какие большие огурцы продают теперь в магазинах.

Иван, может быть, и погоревал бы о судьбе безвестной американки, если бы сам не проделывал много лет пешком примерно тот же маршрут. И его лёгкие все ещё были при нём, что характерно.

Коллаж от Алисы Курганской

Миновал по дороге не так давно отреставрированную цвета морской волны церковь, прилагавшийся к ней дом причта, перманентно не работающую церковную лавку и суровый указатель: “Магазин православного просвещения”. Церковь носила имя Николы Заяицкого — в научном книгоиздании после подобных названий обычно пишут: (sic!).

На доме причта имелась табличка, утверждавшая, что это памятник XVIII века, который охраняется государством. Судя по плачевному внешнему виду, охранялся он препаршиво и не вполне понятно, от кого именно.

На углу Раушской набережной и 2-го Раушского переулка можно было натолкнуться невзначай на настоящий почтовый ящик — №7191, как явствовало из бирки у него на боку. Оттуда же следовало, что почта вынимается один раз в день: в 23.41. Такая точность всегда настораживала Ивана, тем более что господин случайный профан понятия не имел, кому в наше время могут понадобиться бумажная почта вообще и подобная точность в частности.

Иван профаном не был — может, к счастью, может, на свою беду. В переулках центра, несмотря на постоянное поддавливание нуворишей, жило немало бабушек, неспособных разобраться в Интернете, Быстров знал таких по работе минимум полдюжины. С точностью было сложнее; однако в центре Москвы, опытный Сантехник знал это наверное, обитают и такие мерзкие причудливые твари, для которых крайне важна и подобная точность, и вообще выемка почты в районе полуночи, плюс-минус. На официальном уровне властям проще держать с ними вооружённый нейтралитет, чем непрерывно воевать.

Иван вышел на Раушскую набережную. Блаженно прищурился, выглянув над гранитом набережной.

Слева, в ранней московской дымке, виднелись над Москвой-рекою Кремль и разноцветное многокупольное шапито собора Василия Блаженного вдали. Умиротворённо, с кошачьим удовольствием жмурясь на утреннее солнышко, Быстров перевёл взгляд направо, на дом на Котельнической набережной, который рыцарским замком вздымался на другом берегу. Красота. Здесь было хорошо. Традициями жива Поднебесная, вот что.

Во время чемпионата мира по футболу многие зарубежные гости, чему Иван был свидетелем, путали эту сталинскую высотку с МГУ, благо действительно похожа. Идиоты, честное слово; впрочем, Быстрову было приятно сознавать, что иностранцы думают, будто университет расположен в самом центре Москвы. Неясно отчего, но приятно. Тем более что пара университетских факультетов действительно находятся через дорогу от Кремля. Журналистики, кажется.

Сделав вывод, что за истекшие сутки здесь ничего не изменилось, Быстров выплюнул спичку и неспешно двинулся в сторону центра. Ему нравилось без всякой цели гулять мимо Кремля — как по набережной, так и с противоположной стороны, по улице Моховой. Его буйную душу истинного мидянина это умиротворяло.

Возьмем же вот эту вот классическую песенку: “Сережка с Малой Бронной и Витька с Моховой”. Ну, с Малой Бронной ясно; а вот где мог жить Витька? Если стартовать по началу Моховой от Красной площади, то по левую руку будет идти Кремль с подземным торговым центром “Охотный ряд”, бывшей пустынной площадью, потом Манеж; по правую — комплекс старых зданий Московского государственного университета, музей стран Азии и Африки РАН, их же геологический музей, потом народная приёмная дедушки Калинина, ныне приёмная Мосгордумы, потом станция метро “Александровский сад” и Российская государственная библиотека, более известная в народе как Ленинка. Упирается не такая уж длинная Моховая в храм Христа Спасителя, бывший открытый бассейн, бывший храм Христа Спасителя. Витьке негде жить на Моховой сейчас и негде было жить до войны.

У Ивана имелась единственная правдоподобная версия: песня с двойным дном, а Витька был сыном профессора-вредителя, врага народа, и после того, как папка получил свои десять лет без права переписки, из милости местного обслуживающего персонала тайком жил в какой-нибудь дворничьей сторожке на территории МГУ. Тогда все сходилось; как говорят в таких случаях опытные опера, всё билось по свидетельским показаниям и датам.

Справа от Быстрова, на месте гигантской гостиницы “Россия”, снесённой несколько лет назад ко всем чертям, раскинулся на противоположном берегу парк “Зарядье”. Отсюда был хорошо виден стеклянный купол-пузырь местного пресс-центра и осторожная зелень, разросшаяся на том месте, где когда-то был асфальт. Вначале молодые деревья, которые там появились, Быстров воспринимал с серьёзным сомнением, мягко скажем, особенно учитывая спорное решение полосами высадить в парке растения, характерные для России, от тундры до средней полосы: честно признаем, что выглядело это предельно скудно — красивых эндемиков у нас маловато. Климат не тот. Короче, полным никчёмием он их воспринимал, прямо скажем. Однако теперь эти никчёмные деревья пошли в рост и, пожалуй, с ними было гораздо лучше, чем без. А ещё лет десять — и это реально будет отличный зелёный парк в самом центре, без дураков. Можно будет ходить сюда вечерами, наслаждаться природой, когда Мамуля шибко достанет. То есть каждый вечер.

Когда-то, ещё в мифические лужковские времена, останки гостиницы “Россия” опоясывали рекламные щиты, прикрывавшие строительную разруху. На щитах имелась надпись: “Бизнес — оружие”, которая постоянно вызывала непочтительные смешки у дежурной смены кремлёвских Сантехников. Завадский даже предлагал её дополнить: “Бизнес, нефть и газ — оружие”.

Иван нырнул под Большой Каменный мост, который выводил на Красную площадь, если свернуть вправо, и вынырнул по другую его сторону. Здесь уже начинался на противоположном берегу Кремль, который был отсюда как на ладони; если же перебраться через реку, увидишь только Красную площадь и высокую, в четыре человеческих роста, кремлёвскую стену. Относительность как она есть.

В этом направлении имелся свой рыцарский замок — двухцветный МИД, вздымавший башню далеко за пределами кремлёвских стен. Быстров не знал, для чего его верхние этажи несколько лет назад отчистили добела, а нижние оставили чёрными. В советское время такого не было. Может быть, в этом и состоял первоначальный замысел архитектора, но Иван постичь его прелести был не в силах — выглядело это жуткой эклектикой. В любом случае, если светлый замок Дома на набережной принадлежал Белому рыцарю, то замком МИДа обладало дездечадо какое-то, в чёрном глухом шлеме с рогами и чёрном плаще с кровавым подбоем…

Нет, Иван отнюдь не фантазировал. Он однажды видел демонического обитателя МИДа лично.

Когда справа закончилась Красная площадь и начался Кремль, слева закончилась Объединённая энергетическая компания и началась голая стена ГЭС‑1, которую недавно украсили довольно странной инсталляцией, словно извлечённой из фильма Феллини или Параджанова: пустотелые плетёные шары из металлических полос, странноватые гигантские цветочные кашпо, палки и верёвки, другой причудливый инвентарь, способный вызвать многократный оргазм у креативного европейского туриста, навычного к контемпорари арту, бижу и прочему бриколяжу. Иван даже готов был бы поспорить, что это происки ресторана “Санапиро”, которому принадлежала следующая дверь, если бы над всей этой причудливой композицией не было вынесено выполненное в металле слово “МОСКВА”, которое в темноте ещё подсвечивалось изнутри. Здесь уже впору было подозревать столичного мэра.

Попытка замаскировать стену ГЭС‑1, на которую порой проецировалось совсем не то, что стоило видеть постороннему глазу, получилась вполне удачной. Зачёт. Однако следовало заняться ещё и торцевой стеной здания. Вот тут вышла недоработочка. Эманации, которых не было видно в воздухе, в солнечный день отчётливо проявлялись в виде странных теней на глухой стене Объединённой энергетической компании, граничащей с ГЭС‑1 и развёрнутой в сторону наблюдателя, бредущего по набережной в сторону Кремля от 2‑го Раушского переулка. Быстров сказал бы, в виде очень странных теней, если бы ему позволили подобное.

В конце концов, что он, сторож всем дружественным организациям, обитающим в пределах Бульварного кольца? Раз им и так хорошо, пусть живут как вздумается. Если надо, Сантехники потом всё починят. Сантехникам не привыкать; вали на серого.

Отсюда, от инсталляции Параджанова, уже видны были вдали небоскрёбы Москва-сити. Пешком Быстров до них ни разу не добирался, далековато, но вынужден был признать, что они очень здорово вписались в окружающий ландшафт. Пусть будут, чего ж.

Кремль медленно разворачивался перед ним в своём пряничном великолепии. Хотелось даже лизнуть его, чтобы убедиться в пряной приторности его блестящих куполов и крыш. Или разочароваться. Диалектика.

Раушская набережная плавно, совершенно незаметно для стороннего наблюдателя, превратилась в Софийскую. Слева потянулся квартал некогда наполовину руинированных построек, до которых у реставраторов дошли наконец руки. И деньги, что немаловажно. Некоторые всё ещё оставались укрыты длинными полотнищами, на них было нарисовано то, что должно получиться после окончания работ. С некоторых полотнища уже сняли, отделывая фасады.

В “Фейсбуке” какой-то сетевой аноним с Украины на полном серьёзе пытался доказывать Быстрову, будто Рашка настолько нищая, что вместо реальной реставрации рисует дома на тряпках и завешивает этими тряпками развалины. Навсегда. К счастью, прежде, чем отвечать, Иван заглянул на его страницу и с интересом прочёл, как визави глумится над тем, что Министерство обороны РФ заказало несколько сотен единиц надувных копий боевой техники — от лютой нищеты, разумеется. Совершенно непонятно только, как Рашка со своей надувной техникой собирается захватывать Европу.

Отвечать Быстров не стал, конечно. Он не нанимался бесплатно просвещать малых сих. А пользователь, снабжённый логическим аппаратом, несколько отличным в лучшую сторону от логического аппарата улитки, мог бы легко дать ответ, зачем так делают, после примерно полуминуты размышлений. Причём в обоих случаях.

Если добавить третий вопрос аналогичного уровня — скажем, заветное “Зачем тракторы поливают асфальт в дождь, когда и так мокро?”, — вышел бы отличный блиц для программы “Что? Где? Когда?”. Это когда ответ на каждый вопрос лежит на поверхности, нужно просто уловить правильные закономерности. Как говорится, проверка на смекалку. Поэтому блиц играет не целая команда, а один человек, и на три вопроса даётся минута — столько же, сколько на один нормальный вопрос.

На другом берегу возник храм Христа Спасителя, торжественный и красивый, как доминантсептаккорд. Кремлёвская стена закончилась. Иван нырнул под очередной мост и оказался на Болотном острове.

Быстров всегда учился на простого трудягу. То есть не то, чтобы мечтал о такой доле, конечно, но призовых очков для большего всегда не хватало. Закончив восемь классов, собрался брать приступом девятый, но враждебно настроенная директриса школы решительно заявила, что сие возможно только через её труп. И Ивану для завершения среднего образования пришлось поступать в техникум пищевой промышленности возле дома — идти в ПТУ было бы уже совсем грустно.

То есть трудяга выходил из него не слишком простой: где-то между начальством и рядовым контингентом. Не слесарь-наладчик, но техник-механик. Иван ещё успел зацепить последнее, кажется, распределение в Союзе перед крахом сего государства, и поскольку учился неплохо, даже получал время от времени стипендию, то финального балла как раз хватило, чтобы в числе полудюжины других счастливчиков распределиться на “Красный Октябрь”.

Столько техников-механиков Союзу было, конечно, не нужно, в карамельном цеху их вообще было только два, хотя на коллектив требовался вовсе один, так что Быстров был трудоустроен слесарем-наладчиком — во вполне объяснимом рассуждении, что неудачники и люди, окончившие не тот техникум, который следовало, всё равно отсеются в течение пары лет и пойдут куда-нибудь дальше терзать судьбу; а если не отсеются, то пусть и впредь страдают на “Красном Октябре”.

Знаменитая кондитерская фабрика располагалась в самом что ни на есть центре, на Болотном острове, через реку от Кремля, а также храма Христа Спасителя, который в то время ещё был самым большим открытым бассейном в Европе, и Быстров туда даже пару раз ходил. Видимо, главным её плюсом считалось весьма козырное расположение, поскольку внутри всё было ветхое, грязное и убитое, не ремонтировавшееся минимум полвека. Не исключено, конечно, что на остальных фабриках вроде Бабаева и “Рот Фронта”, куда распределились менее успевающие товарищи, было ещё хуже.

Хотя и вряд ли: “Красный Октябрь” числился старейшей из ныне действующих кондитерских фабрик Москвы, так что его ветхость вполне соответствовали возрасту. До революции он назывался “Эйнемъ” и поставлял сладости ко двору Его императорского величества; в те времена, сказывают, фабрика считалась очень прогрессивной. Однако после революции прогресс куда-то подевался.

Иван вполне мог сюда и подъехать. Что-то по набережной определённо ходило, судя по опрятному павильончику остановки прямо на выходе из 2-го Раушского переулка, какая-то общественная хрень наподобие автобуса или там, пёс его знает, электробуса, что ли. Но табличка с номерами маршрутов на остановке перманентно отсутствовала, даже когда остановку недавно поменяли на модерновую, и Быстрову ещё ни разу не посчастливилось увидеть на набережной никакого общественного транспорта. Загадка природы, подобная зловещим теням на стене ГЭС‑1.

Иван подозревал, что это имеет непосредственное отношение к кремлёвским Сантехникам или другим людям спецпрофессий, что это какое-то загадочное место сбора или же та точка, с которой доставляют на Болотный остров ленивых Сантехников других смен, но каждый раз забывал спросить у Петровича. В общем-то, оно ему было без надобности: полчаса утренней прогулки по набережной Москвы-реки мимо пряничного Кремля для крапового берета в тягость не были. А если Быстровым требовался автобус, то по Садовнической улице ходил сто пятьдесят восьмой, который вёз пассажиров до Лубянки — и его остановка находилась прямо у дома Быстровых. Только с другой стороны.

Иван миновал логово “Роснефти” в каком-то шикарном особняке и вскоре выбрался к Дому на набережной, в здании которого находился Театр эстрады. Левее, на берегу канала, имел место легендарный кинотеатр “Ударник”. Над его покатой металлической крышей, похожей на купол планетария, находились две высокие трубы. Во время очередной реконструкции трубы исчезли, но Иван ещё помнил время, когда они, заметные издали, торчали прямо над “Ударником”.

В детстве он всегда думал, что эти трубы — часть кинотеатра: мало ли, какое безумное инженерное решение пришло в голову сумасшедшим зодчим беспокойной эпохи конструктивизма. Лишь устроившись работать на “Красный Октябрь” и зайдя на остров чуть дальше обычного, Быстров убедился, что трубы принадлежат совсем другому зданию — ГЭС, полностью закрытой от прохожих по мосту могучими плечами “Ударника”.

ГЭС в смысле не гидроэлектростанция, а государственная, нумер два. Когда-то она снабжала электричеством Кремль, окрестности и бегавший по Красной площади трамвай — ещё когда по Красной площади бегал трамвай. ГЭС была адски старая и, видимо, давно работала не в полную силу — по крайней мере, Иван ни разу в жизни не видел, чтобы её трубы дымили. Однако какая-то деятельность на её территории определённо происходила: через пыльные стеклянные двери было видно, что внутри, перед вертушкой вахты, мается от безделья милиционер с укороченным автоматом.

Потом Иван ушёл в армию, отслужил два года в спецназе ВВ, сдав норматив на краповый берет, а после поехал восстанавливаться на работе. Восстанавливаться не хотелось: работа была хреновая и не самая денежная, коллектив хабальский, Ивану подходивший мало, а самое главное — чудовищный запах, который в безветренную погоду распространялся далеко вокруг фабрики и добивал не только до “Ударника” и ресторана “Эльдорадо”, но порой ошеломлял даже посетителей Дома художника на противоположной стороне канала. Густой, липкий, тошнотворный запах горячего шоколада, патоки и конфетной массы, омерзительный на большом расстоянии, а в цехах совершенно нестерпимый, мучительный, пудовым кулаком сокрушительно, наотмашь наносящий бесчисленные удары под дых. Иван до сих пор не мог есть ни шоколада, ни шоколадных конфет — его начинало мутить от одного только едва уловимого приторного запаха растёртых какао-бобов.

Однако деваться было некуда. Другой профессии у него не имелось.

Тем не менее звёзды в тот день расположились как-то особенно правильно, потому что когда Иван привычно нырнул под арку серой громады Дома на набережной, чтобы дворами выскочить мимо Театра эстрады к “Красному Октябрю”, он обнаружил, что путь со стороны Москвы-реки перекрыт наглухо: ремонтные работы. Люди в оранжевых жилетах выдрали из асфальта поперёк прохода ржавую трубу какого-то неопознанного трубопровода и теперь ожесточённо боролись с нею на тротуаре, а дорогу к кондитерской фабрике преграждала оставшаяся от выкопанной змеи траншея с осыпающимися краями.

Беспомощно чертыхнувшись, Иван тогда пересёк узкий остров в обратном направлении и побрёл к фабрике по противоположной набережной, канальной. Здесь он никогда не ходил — с другой стороны острова было ближе.

Проходя мимо мертвой ГЭС, Быстров обратил внимание на те самые стеклянные двери и трепыхающийся жёлтый листок, наклеенный на обшарпанный, иссечённый непогодой стенд “Требуются”: “…слесари 2-го разряда, Сантехники, подсобные рабочие…” В летнем воздухе уже витали знакомые оттенки тошнотворного запаха горячей шоколадной массы. Впереди была осточертевшая проходная кондитерской фабрики, выщербленная липкая лестница и ненавистная рожа лысого техника-механика дяди Коли.

Даже не успев задуматься над тем, что делает, Иван свернул к дверям ГЭС, поднялся по нескольким гранитным ступеням и толкнул пыльную стеклянную дверь.

Вначале-то он хотел просто узнать условия и взять положенный тайм-аут на размышления, чтобы больше никогда здесь не появиться. Едва ли он смог бы осознанно это сформулировать, но ему вдруг стало жгуче интересно, почему Сантехники, в отличие от других профессий, написаны в объявлении с большой буквы. Опечатка, ясное дело, но почему-то хотелось удостовериться. И вообще ему стало любопытно, чем занимаются на этом странном режимном предприятии.

У него ещё была иллюзия, что он сперва в течение четверти часа утолит своё бессмысленное любопытство, а потом успеет зайти на “Красный Октябрь”, благо всё равно уже рядом.

Однако до кондитерской фабрики он в тот день так и не добрался.

Через неделю он вышел на новую работу — Сантехником. Это действительно оказалась разительно другая профессия, нежели у обычного сантехника. А через полторы недели выяснилось, что в короткой жизни Ваньки Быстрова не было ничего увлекательнее ремонта подземных коллекторов и прочих коммуникаций, которым занималось располагавшееся в здании бывшей ГЭС странное строительно-монтажное управление 104.

В самом центре Москвы, в одной троллейбусной остановке от станции метро “Библиотека имени Ленина”, через реку от Кремля и храма Христа Спасителя, за глухим бетонным забором с установленными по периметру видеокамерами, располагался, как выяснилось, вход в преисподнюю. И надо же, это оказалось безумно интересно. Кто бы мог подумать.

Василий Мидянин

Понравилась статья?
Поделитесь с друзьями.

Share on facebook
Share on twitter
Share on vk
Share on odnoklassniki
Share on telegram
Share on whatsapp
Share on skype

При копировании или перепечатке материалов активная индексируемая ссылка на сайт fitzroymag.com обязательна.

Вам также может понравиться

5 3 голосов
Оцените статью
Подписаться
Уведомить о
0 Комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии