Московские осьминоги

Повесть Василия Мидянина. Часть II
Коллаж от Алисы Курганской

Иван неоднократно слышал о древних московских подземельях и катакомбах, о потайных ходах Ивана Грозного, плавно перетекающих в линии секретного правительственного Метро-2, о заключенной в трубу речке Неглинке, в которую еще при Гиляровском сбрасывали криминальные трупы, о призрачных кошках, выходящих из одной стены тоннеля и уходящих в другую, о заброшенных бункерах НКВД и прикованных к сводчатым кирпичным стенам скелетах петровских времен. Однако ему даже в голову не приходило, что когда-нибудь он сам увидит изнутри эти легендарные места. Что когда-нибудь ему самому придется пройти по руслу Неглинки, что когда-нибудь он потрогает вделанные в стену древние цепи, что однажды он вылезет из канализационного люка прямо возле Успенского собора Кремля. Работа здесь, разумеется, была куда более тяжелая и грязная, чем на «Красном Октябре», зато и платили за нее несопоставимо больше. Что касается увлекательности, то она вообще не шла ни в какое сравнение.

Теперь Быстров не ходил через Дом на набережной, о нет. Вход на его новую работу располагался не прямо по ходу движения, со стороны Москвы-реки, а с левой стороны полуострова, так что по дороге Ивану теперь приходилось миновать кинотеатр «Ударник». С трубами, которые тому не принадлежали, совершенно верно.

«Ударник», можно считать, к нынешним временам тоже практически исчез, как и ГЭС-2 – огромный броский логотип больше не украшал фасада, стены понемногу разрушались от непогоды, на первом этаже царил перманентный и никому не нужный косметический ремонт, а на втором поселился псевдояпонский ресторан «Рис и рыба», причудливая смесь дешевой вокзальной забегаловки с понтовым заведением.

Иван «Рис и рыбу» не любил, невзирая на то, что от места его работы эта едальня была ближайшей: при желании там можно было стремительно заморить червячка, и даже сделать это в общем-то не худшим образом – в лофте «Красный Октябрь» попадались ресторанчики и потошнотворнее, вроде «Урожая». Но странноватое меню «Риса и рыбы», в котором половина блюд была рассчитана на солидных господ со вкусом, а половина – на пацанов из соседней подворотни, заставляла Ивана горестно супить брови. В общем-то, понимающему человеку достаточно было одной только вывески ресторана в немытых окошках бывшего кинотеатра, где каждая отдельная буква была распечатана на принтере на листках красной бумаги форматом А4 и потом аккуратно вырезана ножницами.

При входе в лофт можно было обрести место поприличнее – ресторан элитной средиземноморской кухни «Пескаторе», что в переводе с итальянского означает, как бы это помягче выразиться, «рыбешка». Там Иван обедать тоже не любил: вполне хорошо, но дешевые понты. А денег снимут столько же, сколько в стеечной «Луизиана» на Пятницкой, только в «Луизиане» за эти деньги нажрешься мяса от пуза, как бобик на помойке, и не сможешь встать от выпитого.

Финансировать чужие понты Быстрову не хотелось, хотя ввиду умопомрачительного жалованья он уже давно имел такую возможность. Но нет.

Из местных достопримечательностей Быстров предпочитал рестораны «Сыроварня» и «Шакти». Даже порой убегал сюда по вечерам, лишь бы не пересекаться с осточертевшими сынулей и мамулей.

Свирепый когнитивный диссонанс постиг как-то Быстрова, из соображений последних упоительных деньков бабьего лета сидевшего на террасе ресторана «Шакти». Он вдруг живо припомнил, как до армии тяжко трудился здесь в карамельном цеху, коий в то время казался ему, молодому хиппующему бунтарю, средоточием и воплощением чудовищного совка, про который он писал тогда многочисленные ругательные авангардические стихи, к счастью, никогда не появлявшиеся в прессе, хоть Иван и пытался.

И теперь, прогуливаясь по этому огромному хипстерскому лофту, в который был за последние годы превращен комплекс бывшей гигантской кондитерской фабрики, Иван то и дело ловил себя на мысли, что если привычно механически прошагать по набережной, свернуть в переулок и войти вон в ту дверь, то там будет знакомая слесарка – а фиг-то, там теперь цветочный магазин. А в этом переулке порой получали в мастерской детали по накладной для механика – но нет, теперь здесь продают электрические бисиклеты для нужд офисного планктона. А вот тут Быстров каждый день поднимался по ступенькам на проходную фабрики – но зась, теперь тут модный ресторан. А еще тут есть магазин экологических продуктов, несколько художественных галерей, множество других ресторанов на любые деньги, и среди прочего хипстерского разврата – даже небольшая гостиница в двух шагах от Кремля.

Ивана давно интересовало, как же это вот так занятно получилось в Европе: от хлеба по карточкам в сороковые до хиппового молодежного диогенического эпикурейства и вообще интенсивного прожигания жизни в шестидесятые. И теперь Иван, кажется, понимал, что ощущали европейцы, восставшие из руин и нищеты Второй мировой. Как раз и времени у них после катастрофы прошло сравнительно столько же, сколько и у нас. А ощущали они примерно следующее: «Господи, больше никогда!». И старались ухватить побольше положительных эмоций, ибо неизбежная Третья мировая, уже ядерная, висела над головами дамокловым мечом.

И еще Быстров тогда поймал себя на предательской мысли: так хорошо, как на этой террасе с чудесным поэтическим видом на лофты старой Москвы, ему не было ни в Мадриде, ни в Лондоне, ни во Франкфурте, ни в Нью-Йорке, ни в Пекине. Кажется, он понемногу начинал понимать того урода из «Матрицы», который, сытый по горло протеиновым дерьмом, продал своих за кусок стейка. Потому что революция революцией, а отдельные ступени в пирамиде Маслоу обязательно должны быть заполнены, иначе человек чувствует себя неполноценным. Это именно та штука, которую не просекли коммунистические идеологи и которая сломала спину могучему верблюду по имени СССР.

Озирая окрестности с высоты умеренного птичьего полета и умиротворенно попивая ароматический кофе с добавленной в него благоуханной самбукою (благовонную колониальную сигару власти ресторации, увы, не разрешали ему из-за гонений на свободолюбивых курильщиков), он еще подумал внезапное: а ведь Москва в последнее время стремительно становится городом, не просто пригодным для жизни, но для жизни прямо предписанным. И Иван, похоже, волшебным образом эмигрировал вместе с окрестностями куда-то в благословенную Европу восьмидесятых, даже не покинув их пределы.

Не исключено, впрочем, что на самом деле Иван сейчас чувствовал себя как гражданин Третьего рейха, сидящий в венском гаштете «Поросенок» в начале сороковых; у него всего достаточно, у него душевно поет в зале по радио Марика Рёкк, он в курсе, что на Восточном фронте его земляки из Майнца выдавливают за Урал ублюдочные азиатские орды русских варваров, и вот, от всего перечисленного ему хорошо весьма.

Иван отчетливо понимал, что этот свежий речной ветерок под кофе с самбукой он будет вспоминать как один из счастливейших моментов своей жизни. У него уже было несколько таких моментов, когда он чётко осознавал: вот эти минуты он запомнит навсегда. Особенно из-за того, что они могут никогда больше не повториться. Внезапный инсульт с последующим параличом половины тела и нищенской пенсией по инвалидности, дружественные гуманитарные бомбардировки стран НАТО, призванные избавить Быстрова от невыносимых страданий под гнетом кровавого тирана, внезапное банкротство страны, – и, собственно говоря, всё. Как мало отделяет слабое и несовершенное человеческое существо от небытия. Но он видел трогательного шмеля, который кусал синий цветок слева, рукой достать, – и понимал, что оно, пожалуй, того стоило. Всяк сам кузнец собственной реальности.

Ивану было хорошо. Потом, на Страшном суде, он непременно предъявит эти моменты. В эти моменты он жил не зря, как вы себе там ни крутите.

Как называл данное состояние его батя, проведший немало времени в командировках в испаноязычных странах Африки, кабеса но трабахо. 

Вот; а когда-то в разоренных Перестройкой помещениях «Ударника», категорически переставших показывать кино, еще размещались какие-то художественные салоны и магазин фирменных компакт-дисков, но к настоящему моменту умирание объекта уже достигло той стадии разложения, когда художественные салоны размещаться в нем уже давно брезговали. Ибо нефига, как сказано в бесчеловечно мудром «Евангелии от митьков».

Иван любил бывать тут в позднее советское время, когда жизнь в здешних декорациях еще била ключом. «Ударник» был одной из площадок ежегодного Московского международного кинофестиваля. Официальных мероприятий и конкурсных показов здесь на памяти Ивана вроде не проводили, зато постоянно показывали всякие любопытные ретроспективы и устраивали недели кино.

Уже когда Быстров работал на «Красном Октябре», году в девяностом, сюда привозили полную актуальную программу фестиваля фантастических фильмов в Авориазе, и это для своего времени, конечно, был полный культурный шок. В том году еще приз по разряду «Необычное» взяла там советская «Жена керосинщика», которую Быстров любил нежно, хотя и отдал бы, конечно, приз «Адреналину»…

Нет, брэк, не полную программу: сначала заявляли «Тома и Лолу», но потом этот фильм в последний момент сняли с показа и заменили на внеконкурсного «Кровавого ребенка» – в «Томе и Лоле» было слишком много обнаженной детской натуры, Иван потом посмотрел на видео. Для позднего Советского Союза такое было еще слишком брутально, памятуя недавнего Чикатилу, и, видимо, в последний момент нервы устроителей показа дрогнули. Саму-то педофилию придумали чуть позднее, но для шокированного СССР это была слишком больная тема.

«Кровавый ребенок» Алена Робака сам являлся прискорбно бессмысленным зрелищем с обилием мясорубочных и обнаженных сцен, и сначала его в числе прочей программы привозить не собирались, дабы не будоражить зря дикое местное население. Но в итоге отечественные устроители фестиваля, видимо, посчитали, что лучше эта дебильная кровавая каша, чем педофилическая эротика.

Педофилия стала жупелом и пугалом двадцать первого века. А в пасторальном девятнадцатом, как и большую часть двадцатого, превалировало стойкое убеждение, что дети несексуальны. Оттого им и разрешалось публично купаться без трусов, как, к примеру, несовершеннолетней, но уже весьма аппетитной Орнелле Мутти в фильме «Солнце на твоей коже». И даже старательно и обильно имитировать половые сношения подобно взрослым актерам, например, в «Извращенной юности» или «Нежных кузинах».

Хотя «Тома и Лолу» все равно делал лютый педофил, страшно довольный тем, что во Франции за такое еще не сажают, как в Америке. Слишком, слишком много там было пикантно, любовно, щедро обнаженной детской натуры. Не зря Роман Полянский, заработавший в Америке обвинение в педофилии, сбежал от него в Европу.

Что касается прочей программы, то в основной массе, как оно обычно бывает на фестивалях жанрового кино, это оказалось лютое разочарование и гонево, но два фильма все же сумели потрясти Ивана до глубины души: французский «Адреналин» и американский «Я, сумасшедший». Второй впоследствии, лет через пятнадцать, когда Быстров пересмотрел его на видео, оказался кином низковатого художественного уровня. Несмотря даже на то, что взял Авориаз, как до него это сделали по-настоящему классные «Намертво связанные», «Зеленый сойлент» и «Терминатор», а полтора десятка лет спустя породил образ рейка из современной крипипасты, собакообразного чудовища, передвигающегося на задних лапах. А все остальные работы режиссера Тибора Такача, помимо этой, более поздние, оказались и вовсе низкопробным экспло-дерьмом, которое сразу выходило на видеокассетах, минуя кинотеатры, дабы сократить ненужные затраты: сразу ясно было, что в кинотеатрах этим опусам вообще ничего не светит.

Что касается невероятного и грандиозного минималистического «Адреналина», то это было очень, очень годно. Согласно легенде, преподаватель режиссуры французской Высшей киношколы Ян Пике и руководитель факультета актерского мастерства Жан-Мари Маддедду предложили своим студентам в качестве дипломной работы экранизировать их самые причудливые кошмары. Причем сам Маддедду снялся в доброй половине короткометражек, составляющих этот альманах. И так славно, что каждый раз это действительно был другой человек – со своим характером, типичным поведением и даже внешностью.

Быстров уже сам не помнил, сколько раз посмотрел его в кино, а потом на видеокассете – пятнадцать? двадцать?.. Фильм отличался предельным лаконизмом, а видеоверсия – еще и плохим переводом прямо со слуха, что порой полностью убивало всю ситуацию, которая зачастую полностью переворачивалась с ног на голову финальной парой фраз, скажем, в сюжете «Перекресток Куриной лапы». Поэтому Иван считал своим долгом показывать это кино всем желающим друзьям и родственникам, до кого только мог дотянуться, при этом снабжал просмотр своими комментариями – охотно поясняя неочевидные места, смысл коих дошел до Быстрова много позже первого просмотра, и поправляя лажающего переводчика.

Несколько лет спустя создатели «Адреналина» практически в том же составе, даже с эпизодическими Маддедду и Робаком, попытались еще раз массово войти в ту же реку и сняли еще один аналогичный киноальманах, под названием «Парано» – и вот это почему-то оказалось жуткое фиаско и позорище, настоящее парано такого масштаба, о котором не говорят вслух в приличном обществе во избежание всеобщего будирования. Вся синемагия развеялась, и остался только дурной пафос людей, не очень умеющих снимать кино. То есть они и в первый раз, в «Адреналине», со всей очевидностью не очень-то умели, но тогда это более чем компенсировалось свирепым задором неофитов и невероятной свежестью взгляда дебютантов.

Понятно, почему «Парано» в России практически невозможно добыть ни на дисках, ни на трекерах. Потому что, в отличие от «Адреналина», который попадался Быстрову в паре вариантов перевода, нет дураков переводить и распространять это говнище.

Потом в «Ударнике» в числе прочего случилась ретроспектива режиссера Алана Паркера, в том числе легендарный «Пинк Флойд – Стена». Вот с него Иван выполз абсолютно ошеломленный и оглушенный, как после нокдауна, жадно хватая воздух ртом, будто карп, выволоченный на сушу. Разумеется, это не был никакой фильм-концерт, как скромно указали в афише; это был могучий творческий концепт, монолит из тех, о которых Хармс говорил, что стихотворение нужно писать так, что если бросить им в окно, то стекло разобьется. Это была мощная и жуткая история, которая просто сопровождалась мощными и жуткими композициями группы «Пинк Флойд», невероятной мультипликацией Джеральда Скарфа и потрясающей режиссурой Алана Паркера.

После каждого музыкального номера «Пинк Флойд – Стена» Ивану казалось, что сделать что-нибудь круче уже невозможно в принципе. Однако, вопреки всякому вероятию, каждый следующий номер оказывался вдвое круче предыдущего. После фашистского сборища, когда начался мультипликационный суд над главным героем, голова Ивана взорвалась окончательно. Бредя по окончании сеанса в толпе других зрителей, в основной массе скептически настроенных и недовольных, Иван искренне недоумевал, почему мир после такого невероятного зрелища совсем не изменился, почему он вообще не рухнул ко всем чертям. Это казалось категорически несправедливым.

Потом-то, конечно, Иван повзрослел, сходил в армию, чрезвычайно неудачно женился, завел категорически ненужного ребенка, еще пару раз посмотрел «Стену» на видео и сообразил, наконец, что произведения искусства все-таки мир не переворачивают, особенно в наше циничное время. Даже очень хорошие.

А в то время Быстров кино очень любил и после работы непременно ходил на что-нибудь умное и артхаусное – в треугольнике «Иллюзион» – «Зарядье» – «Ударник». Его приятель по работе, одногодок Игорь, почему-то был абсолютно уверен, что Быстров регулярно ходит на порнуху – видимо, потому что сам согласился бы тратить свое драгоценное время жизни только на что-нибудь этакое. И как-то раз категорически напросился с ним на фильм «Главное – любить» с Роми Шнайдер, как Быстров его ни предупреждал и ни отговаривал. Убедить его не совершать самоубийства было абсолютно невозможно. Результат оказался легко предсказуем: мало того, что он вслух ныл весь сеанс, что это нестерпимо скучно, так еще и ухитрился пойти в туалет за полминуты до единственной за весь фильм зажигательной сцены – фотосъемки оргии, и потом категорически отказывался верить, что в этом кино вообще была какая-либо клубничка. Вот как с такими, а?..

На Болотной набережной стоял одинокий рыбак с удочкой. В то время, когда Быстров еще работал на фабрике «Красный Октябрь», таких рыбаков тут встречалось много. Правда, собирались они в основном со стороны Москвы-реки, где главным образом и ходили с работы сотрудники, а не со стороны канала, как сейчас. В цеху витали слухи, что как минимум половина этих рыбаков – штатные сексоты «Октября» из ВОХРовцев, которые-де следят за покидающими фабрику работниками.

Все сумки тщательно шмонали на вахте, могли даже легонько поощрительно охлопать сотрудника по спине и карманам. Однако некоторые мастера своего дела самоотверженно проносили через вахту дефицитные и дорогущие плитки пористого шоколада, зажав их под мышками, отдельные умельцы даже засовывали их в трусы, чтобы беглый обыск на выходе не смог обнаружить ворованной продукции. Паховую область без серьезных оснований в советское время шмонать стеснялись; и в трусы, помимо всего прочего, помещалось больше.

И вот тогда начиналась работа для «рыбаков». Проходная «Красного Октября» располагалась в крайней точке Болотного острова, метрах в тридцати от стрелки, где разделялись на два рукава река и обводной канал и где ныне высился знаменитый огромный черный Петр работы Церетели. Для того, чтобы добраться отсюда до троллейбуса, приходилось добрую четверть часа брести по набережной мимо многочисленных фабричных корпусов. А припрятанный товар создавал неудобство при ходьбе, к тому же грозил вывалиться в самый неподходящий момент; а еще начинал интенсивно таять от близости горячего человеческого тела. Поэтому несуны, отойдя от проходной на квартал-другой, стремились поскорее переложить украденный продукт в сумку. Тут-то их, по слухам, и принимали под руки с поличным молчаливые «рыбаки». Причем в понятые брали настоящих рыбаков, случайно оказавшихся на набережной среди оперативников. Рыбак рыбаку глаз не выклюет, ясное дело.

В суд такие дела, понятно, не передавались, слишком мелкое обычно вскрывалось хищение. Много под мышками не унесешь. По составлении протокола проворовавшегося сотрудника просто торжественно увольняли пинком под зад с «волчьим билетом». А работа на «Красном Октябре» считалась нажористой, терять ее было жалко. То есть платили там не сказать чтобы щедро, примерно как у Светки в ее «Гидропроекте», но имелась возможность неплохой халтуры – по субботам устраивались так называемые «кооперативные дни», когда желающие работали за вполне вменяемые деньги, а вся произведенная в субботу продукция поступала в кооперативные магазины, которые, в отличие от государственных, особо не скупились. Это уже после прихода Горбачева и его пресловутого ускорения.

Второй выходной, согласно КЗОТу, тоже был, все дела, только не в субботу, а в другой день по выбору работника. И не в понедельник – на него из-за близости к воскресенью было слишком много желающих.

Быстров выбрал четверг – его как раз вполне устраивала работа по полнедели, разбиваемые воскресеньем. Заодно и на дачу с родителями можно было не ездить, оправдываясь битыми выходными. Прелесть дачи открылась ему гораздо позже, когда и участок внятной величины, и строения на нем были куплены за собственные деньги, и Иван наконец ощутил себя настоящим хозяином… 

Со стороны канала донесся недоуменный возглас. Быстров без особого любопытства поднял взгляд и увидел рыбака, с изумлением задравшего удилище.

На прозрачной на фоне безоблачного неба леске извивалось и копошилось нечто живое, многоногое, что трудно было принять за рыбу даже с такого расстояния.

Ладно.

Осторожно переступая через грязные островки песка и глины, Иван добрался до входа в здание. Когда-то на табличке рядом с номером дома – Болотная набережная, 15, – было написано, что оно принадлежит Мосэнерго. Наверное, так оно и было: контора Ивана, не имевшая к Мосэнерго никакого отношения, на самом деле занимала в целом квартале зданий электростанции совсем немного места.

С приходом Собянина мэрия окончательно перестала делать вид, что эта электростанция производит энергию, и где-то в районе 2017 года, через век с лишним после запуска, ГЭС-2 закрыли на сложную многолетнюю реконструкцию, в результате которой ее должны были явить городу и миру как «ГЭС 2.0» – модерновую галерею современного искусства. Тогда-то ей и отрезали знаменитые трубы.

Первое время все это, конечно, было страсть как неудобно – вся эта ремонтная пыль, мусор, шум и суета. Но потом Иван оценил удобство вырисовывающегося нового здания. Скоро можно уже будет не входить с улицы в советский тамбур, как раньше, а сразу нырять из переулка в модерновый коридор Службы с евроремонтом. А главное, получится как в «Коде да Винчи», как в каком-нибудь сраном Ватикане: все эти праздные людишки, которые станут разгуливать наверху по залам галереи и прочим туристическим достопримечательностям, даже догадываться не будут, что прямо под ними, метрах примерно в пяти, люди заняты настоящим Делом, которое непосредственно влияет на всю мировую политику, включая результаты чемпионата мира по футболу и последней церемонии «Оскара».

На входе Быстров привычно толкнул стеклянную дверь. Застекленный предбанник выглядел обманчиво хрупким, однако Иван прекрасно знал, что в случае тревоги во внутренних помещениях мгновенно опускаются мощные бронированные переборки.

На входе его привычно пропустили через рамку металлоискателя, и тот не преминул тоненько запищать. Зар-раза.

– Назад, – хмуро скомандовал лейтенант Постников, стоявший по ту сторону рамки. Быстров повиновался. – Будем проводить личный обыск?

– Сашка, ну, ладно тебе! – Иван достал из кармана куртки внушительную связку ключей, взвесил ее на ладони, продемонстрировав полицейскому, бросил на стол возле металлоискателя. – Ключи от бытовки, ты же знаешь.

– Почем мне знать, – с кислой физиономией проговорил Постников. По возрасту ему уже давно пора была стать майором, а то и подполковником, но у полицейских, допущенных к охране секретов внутри Садового кольца, как и у хозяев секретов, всегда были собственные соображения об удачной служебной карьере. – От бытовки там, не от бытовки… Может, ты на самом деле шпион Гадюкин. Может, ты нарочно приручаешь меня, а когда я тебя один раз не проверю, у тебя будет полный карман подрывной литературы… Вперед.

Иван снова прошел через рамку, и на сей раз металлоискатель его проигнорировал.

– Видал? – обрадовался Быстров. – Сам ты подрывная литература!

Лейтенант терпеливо дождался, пока он дойдет до почти до самого конца коридора, после чего словно бы нехотя обронил:

– Ключи забери, оболтус.

Один – ноль. Пришлось возвращаться за ключами.

Забрав искомое, Быстров не удержался и мстительно шаркнул по полу измазанной в глине подошвой. Ребячество, конечно. Скоро будет лучше, как пишет на щитах агентство Тёмы Лебедева, но пока перестройка здания не закончилась, ботинки пачкались нещадно.

Как-то раз Быстров хотел купить себе новые ботинки и зашел в некое загадочное место в Москва-сити под названием «ЦУМ Дисконт» – чисто из академического интереса, прицениться, вполне отдавая себе отчет, что наверняка не станет покупать себе обувь за двадцать пять тысяч рублей. И не потому, что к тому времени не мог себе такого позволить, – как говорится, это для сантехника ослепительно дорого, но для Сантехника в самый раз, – а потому лишь, что просто физически не смог бы заставить себя это сделать.

Последний раз он заплатил за удобные и сносу не знающие ботинки фирмы «Рикер» четыре тысячи рублисов и таскал их потом аж пять лет, пока они не начали терять товарный вид. Опять же не из плюшкинской скупости таскал – в ресторане за вечер легко прожирал с чаевыми и в несколько раз больше, – а из врожденного аутизма: если уж Быстров привыкал в быту к какой-нибудь вещи, то поменять ее на новую стоило ему серьезных душевных усилий. Так вот, в то время серьезные душевные усилия стоили четыре тысячи полновесных российских рублей. Иван вполне понимал, что с тех пор случились кризис, Крым и прочие санкции, и еще бакс вздорожал вдвое, но не мог ничего с собой поделать.

Коллаж от Алисы Курганской

Собственно, в «ЦУМ Дисконт» Быстров зашел в тайной надежде, что уж теперь-то, когда он как ценный квалифицированный Сантехник вполне может позволить себе обувь за двадцать пять тысяч, вполне возможно, он что-то теряет, не попробовав такого счастья. И из чистого любопытства померил какую-то понтовую пару.

И тут же в неописуемом ужасе ее снял. Потому что у него возникло ощущение, что он натянул грубое деревянное сабо. Надевался ботинок с трудом, обдирая кожу, ноге в нем было отчаянно неудобно, он натирал подъем и нещадно деформировал ступню.

Быстрова примерка поразила: ему-то казалось, что если обувь стоит в шесть раз дороже обычного, то она и по комфорту должна превосходить более дешевую в соответствующее количество раз. Однако вышло совсем не так; реальность внесла свои безжалостные коррективы в его наивные представления о жизни.

Впрочем, к тому времени Иван уже знал о жизни слишком много – в том числе такого, о чем даже не догадываются обыватели, в отличие от него не имеющие доступа к тайнам околокремлевских подземелий. Так что после долгих мучительных размышлений он наконец пришел к здравому выводу: дорогущий ботинок так плохо сидит потому, что вообще-то изготовлен не на человеческую ногу, а на пропорциональных размеров копыто. И все сразу встало на свои места; к тому времени Иван уже навидался достаточно, чтобы не особо удивляться наличию копыт у тех, кто способен покупать себе обувь по внеэкономическим ценам.

А ведь в той же торговой плазе были магазины, в которых продавалась еще более дорогая обувь. Об анатомии и физиологии их клиентов Быстров предпочитал даже не задумываться…

Дойдя до конца коридора, Быстров свернул направо и оказался в глухом тупике. Остановившись лицом к стене, помедлил несколько мгновений, давая невидимым сканерам считать черты его лица, а затем шагнул в раскрывшуюся перед ним дверь. Перед людьми, не имевшими отношения к строительному управлению 104, эта дверь никогда не открывалась. Более того, они вообще вряд ли могли заподозрить ее существование. Сапиенти сат, что называется.

За дверью находились коридоры управления. Иван смотрел не одно, не два и даже не три кина о неких тайных спецслужбах, якобы управляющих мировой историей. Увы, все они, включая «Кингсман» и «Люди в черном», страдали джеймсбондовской проблемой: излишним визуалом для зрителя. Внутренние помещения этих спецслужб непременно выглядели супермодерновыми и циклопическими по масштабам, как логова суперзлодеев у Бонда.

Меж тем управление Сантехников, созданное еще в царское время, перестраивалось лишь в ранние советские годы, а последний раз капитально ремонтировалось в поздние. Циклопические размеры ему, конечно, были ни к чему. 

Переодевалка для работников управления располагалась у самого входа. Иван оставил свою одежду в шкафчике и, хлопая банными тапками, отправился в душевую.

Александр Михайлович Трефидов по кличке Дед, Мастер Перемещанц по штатному расписанию, уже был тут как тут, деликатно намыливал себе в одной из кабинок коротко стриженную голову. Создавалось впечатление, что дома Михалыч вообще не бывает: уходил с работы он позже Быстрова, приходил раньше. Иван не знал, сколько лет проработал Дед Трефидов на этом беспокойном участке глобальных событий, но казалось, что он был тут всегда – маленький, сухонький, флегматичный, рассудительный, осторожный, прихрамывающий на правую ногу божий одуванчик. Быстров не удивился бы, узнав, что Трефидов поступил сюда еще до Второй мировой. Впрочем, наводить такие справки в среде Сантехников было не принято, сразу возникли бы неприятные вопросы у руководства.

С другой стороны, Иван знал по собственному опыту: когда интересно, на деньги, безопасность и гипотетический покой уже как-то не обращаешь внимания. Деду давно пора было на пенсию, но у Сантехников имелись свои представления о возрасте и возможностях, поэтому пока он успешно перемещал бригаду, вопроса о его пенсии никто не ставил.

– Привет! Смотрел вчера?.. – поинтересовался Михалыч, заметив Ивана.

Быстров скорчил неопределенную гримасу. Вернее всего было бы интерпретировать ее как «не хочу это даже обсуждать».

Мудрый Дед Трефидов истолковал ее верно.

– Калеки безногие, – резюмировал он и, вернувшись к своему занятию, больше данную тему не затрагивал.

В душевую ввалились тем временем ребята Кривцова, смена у которых как раз закончилась – чумазые, как черти, облепленные какой-то коллекторной дрянью, оживленные и усталые.

– Как дела, коллега? – вежливо поинтересовался Быстров у их бригадира. Ему было совсем неинтересно, но ложная вежливость обязывала.

Кривцов скорчил рожу ничуть не хуже, чем Иван при упоминании спартачей.

– На Кузнецком мосту сплошные прорывы, – проворчал он. – Всю ночь латали…

– Э! – сразу всполошился Быстров. – Вы нам, что ли, кучу прорывов сдаете со смены?! Совесть-то есть у вас?

– Сказал же – латали! – огрызнулся Кривцов. – Не разгибаясь! Даже не перекусили! Порядок у вас на трассе, Балуш проверил уже. Просто предупреждаю, чтобы особо не расслаблялись. Где-то давление повышено, вот это говно к нам и прет по трубам… Как бы войска не пришлось вызывать. Трубопроводные! – Он сухо засмеялся-закаркал, размашисто стер с лица коричневую слизь, брезгливо стряхнул ее на пол. – Но это уже ваши проблемы будут, если не удержите. Мы вон удержали…

– Ну, разберемся, сталбыть. – Эти вопросы Иван обсуждать с Кривцовым не собирался.

Быстров вытащил из полиэтиленового мешочка мочалку, намылил ее и принялся ожесточенно растираться во всех направлениях, бездумно прислушиваясь к разговорам ребят Кривцова, доносившимся из соседних кабинок:

– Попробовал вчера под пиво сушеных осьминогов…

– Кальмаров в смысле?

– Не. Крошечных осьминогов. Сам удивился, что такое безобразие бывает, но решил взять на пробу. Они, знаешь, пожестче кальмаров, и вкус более насыщенный. В общем, есть можно…

– А помнишь осьминога Пауля, который на каком-то чемпионате по футболу безошибочно победителя матча предсказывал? Даже если такой исход и казался совершенно невероятным?

– Ага. Как там у классика: жил осьминог со своей осьминожкой. И было у них осьминожков немножко…

– Классика, да. Всё бы было хорошо, если б не безделица: девятнадцать пополам, кажется, не делится…

Быстров закончил мыться, поспешно растерся полотенцем, оделся и, торопливо отшагав пару коридоров, без предварительной записи, вежливо обогнув трепыхнувшуюся было секретаршу Светочку, завалился прямиком в кабинет Балуша. Как бригадиру команды Сантехников, ему было можно.

– Ну? – начальник поднял от монитора усталый взгляд.

– Андрей Петрович! – на всякий случай сразу повысил голос Быстров. – Ну, что такое опять? Нам Кривцов грязный фронт работ оставляет, что ли?

– Ваня, засохни, – отозвался Балуш. – Не грязнее он вам фронт работ оставляет, чем принимал. Его ребята всё зачистили и подчистили – не волнуйся, я всё проверил и принял по описи. Ситуация напряженная, но она теперь такая неделю минимум будет, всем бригадам достанется. Видал, что в Корее творится, новости смотришь? МИД пашет как паровоз, оттуда такую ядовитую хрень сливают в канализацию, что тебе лучше и не знать, покуда не прорвет, лучше спать будешь.

– Да не, на самом деле не об этом главная печаль, – безразлично проговорил Иван. – Я чего пришел-то. Фиксация у меня. Сначала думал, так, совпадения просто. Но как учит нас Устав полевой службы, один раз – случайность, два – настораживающее совпадение, три – уже опасная тенденция. А мне эти осьминоги с утра в глаза лезут. Я только на работе спохватился, что слишком уж часто…

– Осьминоги?! – премного удивился Балуш. – Это что же за странная фиксация такая?..

– Да откуда ж я знаю, – Быстров беспомощно пожал плечами. – Вот и я не сразу просек, что это именно оно и есть. Наверное, будет что-то непонятное со множеством щупалец. Как в седьмых «Звездных войнах». В общем, мне сегодня в любом случае выхода на магистраль нету.

Если бы Иван не знал Балуша много лет, по сложному выражению лица начальника можно было бы предположить, что он сейчас расплачется. Но нет, Иван знал его очень, очень много лет. Столько практически не живут. Во всяком случае, не Сантехники.

Не расплачется.

– И где я тебе сейчас опытного бригадира возьму? – вкрадчиво поинтересовался Балуш, аккуратно надевая на ручку колпачок. Опять же, не знай Быстров Петровича примерно лет сто, решил бы, что тот даже обрадовался такому случаю фиксации, чтобы выпустить наружу свое садистское. – Притертого, так сказать, к бригаде? Ты понимаешь, Ваня, что если на трассу не выйдешь ты, то не выйдет и вся бригада? Ты отчетливо понимаешь, что только что надел мне на шею петлю и старательно ее затянул? С проворотом?..

– Да мне накласть, – с трудом проговорил Иван. – С гигантской секвойи, что характерно. Куда я кому что затянул. Фиксация у меня сегодня, понял, ты?! Четко прослеживаемая, без дураков. Нельзя мне сегодня на смену. И мне голову отвернут, и на ребят всякую пакость натравлю невзначай. Вам оно надо? Мне не надо.

– Нам позарез нужен Мастер Кризисный Менеджер. – Балуш был непоколебим, как чертова морская скала. Как скала. – И его боевая команда. Видал, что в Корее творится?! Нашим в МИДе сейчас во как нужна поддержка. Можете не выходить сегодня, разумеется, не вопрос. Только имей в виду, что заменить вас некем. У меня не пол-Москвы запасного персонала, если ты не заметил. Вы все и так на износ работаете. И порой вас еще надо отпускать в отпуск, чтобы вы от хронической усталости не растеклись поганой лужей прямо на пороге моего кабинета. И когда такое иногда происходит, вас вообще некем заменить. Понимаешь? Вот вообще. Вы, Сантехники, товар штучный. И тогда уже никакая фиксация не канает. То есть при фиксации лучше вообще не выходить на трассу, когда тебя есть кем подменить, верно. Но когда некем – не канает. – Он внимательно посмотрел на Ивана. – И потом, фиксация совсем необязательно означает летальный исход. Я бы сказал, в большинстве случаев не означает. По статистике. Кризисную ситуацию – да, нового противника – вполне возможно. Но очень не факт, что летальный исход. Совсем не факт.

– Ну, добро, добро, – с отвращением проговорил Быстров трудным голосом, каким он всегда говорил с канючащей Светкой. – Хотя твоей статистикой я обычно в туалете подтираюсь. Но мне не впервой выходить на трассу с фиксацией. Просто имей в виду, что если сегодня вдруг от лап неких неопознанных тварей со щупальцами погибнет вся группа, то я тебя, суку такую, предупреждал заранее. Ох, предупреждал же! Мы же тебе потом всей бригадой начнем являться по ночам. В белых тапках. И тебе точно некем будет нас заменить…

– Ты меня не пугай давай, Мастер Кризисный Менеджер! – прирыкнул Балуш. – Я уже не одну группу Сантехников потерял в московских подземельях! Думаешь, весело мне от этого?! Черта с два мне весело! Но иногда случаются моменты, когда вас совсем некем подменить. И тогда приходится серьезно рисковать…

– Козел ты, Петрович, – горько обличил руководителя Иван. – Рискует он, сука, здесь наверху сидя. Постеснялся хоть бы пасть раскрывать…

– Ваня, за ваши художества внизу с меня здесь, наверху, обычно голову снимают. Каждый раз. Причем люди с такими погонами, какие тебе и в кошмарах не снились.

– Гля-ка на этого мученика!..

В общем, фиксация Быстрова на осьминогах Балуша не заинтересовала. Вернее, заинтересовала, конечно, но он предпочел не сделать в этой связи ничего.

Ну, ладно.

Фальшиво насвистывая, Иван вернулся в переодевалку. Ребята из его бригады к этому времени уже собрались и даже в основном помылись.

Мастер Закрывающий Врата. Мастер Перемещанц. Мастер Течеискатель. Мастер Прорицатель. Мастер Так. Очко. Выходи на трассу и банкуй.

Если бы только не чертова осьминожья фиксация…

– Что, Ваня? – тревожно спросил Женя Кузнецов. По штатному расписанию Кузнецов был Мастером Прорицателем, поэтому ему полагалось быть чутким сенситивом.

– Ничего, – безмятежно отозвался Быстров. – В порядке всё.

– Врешь.

– Докажи.

Кузнецов несколько мгновений изучающе разглядывал бесстрастное выражение лица бригадира, потом нехотя отвел взгляд.

– Грех берешь на себя, – проговорил он в пространство.

– Ничего, я потом как-нибудь отмолю. – Иван злобно фыркнул. – Умные все стали последнее время, гля, как моя бабушка. Плюнуть некуда!

Дед Трефидов досадливо покачал головой. Человек предельно мирный, конфликты внутри бригады он не переносил на дух. Ребята во время неизбежных перепалок порой брали себя в руки только потому, что не хотели расстраивать старика.

– Ну, всё, хватит рассиживаться! – рявкнул Быстров, досадуя непонятно на кого. – Кривцовская команда уже вернулась с трассы. Наша очередь. Живо получать снаряжение и экипироваться, черти полосатые!

Прорезиненный костюм был на трассе жизненно необходим. Жизненно.  Необходим. Точка. Магистраль чаще всего место грязное и чертовски влажное. Другой вопрос, что под землей всегда царит одинаковая погода – восемь-двенадцать градусов тепла, какая бы жара ни стояла снаружи, какая бы сибирская пурга ни крутила по улицам. Так что надевать что-то поверх костюма, для тепла, не требовалось. Уже проще: кожа под ним не дышит совершенно, и к концу смены любого Мастера можно было выкручивать вместо белья и вешать сохнуть на веревочку.

Необходимо было и оборудование – желательно крупнокалиберное, во избежание всякого недопонимания с местными обитателями. Деду было трудно таскать с собой заряженную дуру, поэтому ему разрешали обходиться табельным револьвером; с другой стороны, Мастер Течеискатель Миша Завадский был выше его на полторы головы и раза в два шире в плечах, поэтому ему приходилось носить ручной пулемет. Потому что нефига вырастать таким здоровым.

– Все готовы? – традиционно поинтересовался Иван перед выходом на трассу. – Попрыгали все: ни у кого ничего не бренчит, кроме стальных яиц? Отлично. Двинули, бригада!

Подземная магистраль начиналась прямо с нижних этажей здания ГЭС-2. Стартовать отсюда было крайне удобно. В начале магистрали, под ГЭС-2, пол был залит эпоксидной смолой, поэтому первые метров сто можно было плавно спускаться в подземелье по сухому.

Здесь, перед началом смены, Мастера Прорицателя обычно настигал транс, в процессе которого у предсказателя случались важные озарения насчет нескольких грядущих часов. Поэтому двое Мастеров, едва ступив на трассу, традиционно поддержали Женю Кузнецова под спину. Он немедленно выгнулся у них в руках, забился, глаза его закатились под верхние веки, сверкнули жутко белки.

– Двое!.. – сорвался с омерзительно скривившихся губ Прорицателя пронзительный визг. – Двое!.. – Он замолчал, безуспешно пытаясь справиться с конвульсиями.

– Двое, – поощрил Быстров, когда пауза затянулась. – Поймали тебя. Что еще сделают?..

– Двое! – спохватился пророк, словно найдя утраченный мотив. – Двое выбудут! Двоим придется завтра подыскивать замену, чтобы не разбивать бригаду. Двоим… – Мастер Прорицатель внезапно всем телом откинулся назад, и Быстров стремительно подхватил его, дабы Кузнецов не грянулся затылком о твердое покрытие пола. – Что я сейчас сказал? – тупо поинтересовался Прорицатель, пытаясь отойти от пережитого транса, в то время как Иван, горестно нахмурившись, размышлял над его словами.

– Ничего хорошего ты нам не сказал, Женя, – вздохнул наконец Быстров. – Совсем ничего.

– Знаете, что? – медленно проговорил Миша Завадский. – Ищите-ка себе других дураков, вот что.

– Мастер Течеискатель… – Иван еще пока не повышал голоса, но подошел к этому на опасно близкое расстояние.

– Что – Течеискатель?! – мгновенно вызверился Завадский. – Еще двое в минусе! Не надоело каждый день?..

– Надоело, – размеренно кивнул Быстров, не позволяя себе сорваться в завадскую истерику. Хотя очень хотелось, признаем честно.

– Ну и вот, – буркнул Миша, молниеносно взяв себя в руки. – Всем надоело. Двое из восьми – это двадцать пять процентов личного состава. Каждый четвертый из нас накроется сегодня медным тазом. Это много. Сию секунду пишу завещание… тьфу ты, мать!!! Заявление! По собственному!..

– Мудак ты, Миша, – горько сказал Иван. – Пошел, значит, к черту, выжил, а ребятам еще больше возможность погибнуть поднял своим отсутствием, значит. Ох и мудак же…

– Ваня, не пори горячку, – устало проговорил Дед. – Миша эту возможность сократил вдвое. Дезертировал с дежурства – значит, вылетел с работы. Значит, он и будет одним из тех, кому Петрович завтра будет подыскивать замену. И я не могу его осуждать.

– А и верно! – повеселел Быстров. – Стало быть, нас сегодня ожидает только один труп… – Он обвел мрачным взглядом строй своей бригады. – Никто больше не хочет пожертвовать собой, как Миша, чтобы трупов вообще не было?

– Дурак ты, Ваня, – ласково откликнулся Дед Трефидов. – Ну дурак же, ёпта. Ну кто ж так персонал мотивирует перед дежурством?..

– Нет желающих, – удовлетворенно заключил Мастер Кризисный Менеджер, выдержав соответственную паузу и категорически не слушая язву Деда. На самом деле он просто медленно сосчитал про себя до десяти. Такие трюки почему-то сильно воздействуют на коллектив, изображая совершенно растерянного руководителя хладнокровным, мужественным и знающим. А Деду бурчать можно, он это право заслужил всей своей героической жизнью. – Слава богу. Дезертирам у нас не рады… Лучше пасть на рабочем месте, чем стать дезертиром, я так считаю. Миша, выход найдешь?

– Ваня, – предупреждающе проговорил Михалыч, – всемером идем. Риск…

– Сам знаю, что риск! – окрысился Быстров. – Этому вон скажи! Лето, отпуска, понятно?! Где я вам Течеискателя найду за десять минут до смены? У Балуша есть один, только он уже двенадцать часов отстоял! Займешься переговорами, чтобы он с нами вторую смену подряд вышел?! Не займешься, понятно. Да я бы и не рискнул, он у нас уснет на ходу, даже если и согласится. Но он, к счастью, не согласится. Миша! – Он повысил голос, обращаясь к ушедшему в себя Завадскому. – Инструмент, гадюка, сдашь по обходному листу до последнего патрона! Понял?! Я лично буду подписывать, даже не надейся, что Трефидов тебе скидку сделает! Никакой тебе усушки-утруски, сцуко!..

– Понял, понял, – стеклянным голосом ответил Завадский. Он уже был не здесь и не с ними. – Хватит языком-то мотылять.

– Поговори мне еще, животное! – совсем озверел Быстров. – Повыражай мне тут свое несогласие, оппозиционер недоделанный! Пулемет заберите у него, ну!..

Тяжелую дуру с печальным вздохом повесил на себя Мастер Закрывающий Врата, Дима Кожемякин.

– Вперед, – велел Иван, когда Миша двинулся обратно в раздевалку. – Всемером. Не ссать ни фига, один из двоих покойников уже отсеялся. Нормально всё будет. Один за всех, все за одного!

(Продолжение следует)

Василий Мидянин

Понравилась статья?
Поделитесь с друзьями.

Share on facebook
Share on twitter
Share on vk
Share on odnoklassniki
Share on telegram
Share on whatsapp
Share on skype

При копировании или перепечатке материалов активная индексируемая ссылка на сайт fitzroymag.com обязательна.

4.7 3 голосов
Оцените статью
Подписаться
Уведомить о
0 Комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии