Лодка

Рассказ Кирилла Бенедиктова
Коллаж от Алисы Курганской | Fitzroy Magazine

Пётр сидел на веранде кафе “Тритон” и ждал, когда ему принесут рыбу.

Заказ он сделал уже довольно давно, но обслуживали в “Тритоне” медленно, а официанты казались томными и неторопливыми — возможно, потому, что сезон уже закончился, туристов было мало, и уровень конкуренции резко снизился. Пётр не был туристом — он жил в городке уже третий месяц, и его хорошо знали и на набережной, и в харчевнях выше и ниже по побережью, но это ничего не меняло.

Пётр знал повара — толстого усатого Марко — знал трёх официантов — Славко, Горана и ещё одного Марко — не раз болтал с ними, пил кофе (утром) и ракию (вечером) — и примерно представлял себе ход их мыслей. Не нужно оскорблять человека спешкой, рассуждали повара и официанты, — если человек здесь живёт, он ни за что не станет торопиться. Это безумные туристы приезжают сюда на огромных автобусах, бегают, как ошпаренные, по изумительно красивой набережной, быстро едят и пьют, не чувствуя вкуса, делают обязательные селфи на фоне залива, потом, как овцы в стойло, забиваются в катер и плывут на один из двух островов, украшающих залив. Туристам можно подать недожаренную или пережаренную рыбу — они всё равно не заметят. А человек, поселившийся в городке, всё население которого по последней переписи триста двадцать пять жителей — заслуживает того, чтобы рыбу ему готовили вдумчиво, с соблюдением всех требующихся ритуалов.

Пётр уже привык к этой трогательной неспешности, так непохожей — да что там непохожей, прямо противоположной московской бестолковой суете — и научился её ценить. Он сидел, вытянув длинные ноги, и крутил в пальцах бокал с лёгким белым вином. Вино было местное, дешёвое, но очень ему нравилось. Дома у него стояли четыре литровые бутылки такого вина — в жару оно прекрасно утоляло жажду, в ночную прохладу согревало. Ещё оно совсем не туманило восприятие — а для Петра, который работал преимущественно по ночам, это было важно. Сначала он пробовал пить местное красное — плотное, тягучее, фиолетовое с отливом в черноту — но очень быстро понял, что после трёх-четырёх бокалов, выпитых днём, к ночи превращается в расхлябанную размазню. И вместо мускулистого, напряжённого, как струна, текста, у него выходит какой-то кисель.

Он приехал в городок, чтобы написать книгу. Это было чистой воды пижонство — так поступали великие писатели прошлого, причём не просто великие, но ещё и обеспеченные. Пётр всегда мечтал уехать подальше от Москвы, поселиться где-нибудь в глуши и полностью посвятить себя работе над книгой — и всегда понимал, что это невозможно. Книгу он планировал написать за полгода, и всё это время ему нельзя было отвлекаться на поденный труд, кормивший его — колонки, статьи, обзоры и прочую белибердистику, как выражался, кажется, Чехов. И он, конечно, никогда не осуществил бы свою мечту, если бы не премия от удивительного Общества любителей девяти муз — он никогда о нём не слышал вплоть до того дня, когда любители позвонили Петру и поздравили с вхождением в шорт-лист.

В шорт-лист, кроме Петра, вошли ещё четверо — Быков, Славникова, Шаргунов и какой-то драматург-самородок с Урала по фамилии Гресь. Пётр понимал, что в такой компании шансов у него нет, и даже не поехал на церемонию вручения премии, которая проходила в небольшом и довольно скромном арт-салоне около Курской. А утром ему позвонил приятель, которого на эту церемонию занесло алкогольным ветром (у приятеля был нюх на халявные фуршеты) и сообщил, что Петра разыскивают: любители муз, чтобы вручить ему миллион, а уральский самородок Гресь — чтобы набить морду.

Пётр забрал премию, ловко увернулся от бешеного самородка и уехал на Адриатику, в маленький средневековый городок, помнивший и расцвет Венецианской республики, и владычество жестоких османов. Снял там крошечную комнатушку в мансарде, из которой открывался великолепный вид на залив, купил в универсальном магазине белый пластиковый стол, придвинул его к круглому, как иллюминатор, окошку и принялся воплощать мечту в реальность.

Подошёл официант Марко и поставил перед Петром набор — зелёное оливковое масло, уксус, соль и перец. Развернул жёсткую накрахмаленную салфетку, аккуратно разложил на ней столовые приборы. Добродушно улыбнулся Петру и показал на залив.

— Хорошо сегодня, а? Вода как зеркало, бриться можно.

Пётр рассеянно кивнул. В заливе почти никогда не бывало сильных волн. Вода, прозрачная и прохладная, иногда собиралась серыми складками под порывами налетавшего с гор ветра, и тогда казалось, что вот-вот начнётся шторм. Но за все три месяца, что Пётр провел в городке, шторма так и не случилось. Порой он об этом жалел — было бы уютно сидеть у своего иллюминатора и смотреть сверху на беснующиеся волны.

— Кто-то плывёт, — сказал Пётр, чтобы поддержать разговор. От острова Правой руки шла к берегу белая, с красной полосой вдоль борта, лодка. Лодка была ещё далеко, но слабое “чух-чух-чух” мотора уже доносилось до набережной. — Один, без туристов. Рыбак, наверное.

— Туристов нет, — опять улыбнулся Марко (он всегда улыбался). — Работы нет. Денег тоже нет. Что остаётся? Только рыбу ловить.

Он перекинул через руку полотенце и пританцовывающей расслабленной походкой двинулся к столику, за которым сидела пожилая немецкая пара — муж, похожий на обрюзгшего бульдога, и жена, прямая и сухая, как забытое в лодочном сарае весло. Пётр испытал мимолётное чувство вины — словно это из-за него из городка исчезли почти все туристы, а местные лишились верного источника дохода.

Метрах в двадцати от берега лодка свернула и сбавила ход. Сидевший на корме человек — теперь Пётр видел, что это был старик, которого он прежде не встречал на набережной, хотя знал почти всех лодочников в лицо — заглушил мотор и подвёл лодку бортом к пирсу, вдававшемуся в воду по правую руку от веранды “Тритона”.

Немцы вдруг громко и возмущённо заговорили в унисон, и Пётр повернул голову, чтобы посмотреть, в чём там дело. Марко, не теряя достоинства, смахивал салфеткой что-то тёмное с бежевых брюк фрау. Муж-бульдог тряс щеками и гневно выговаривал ему на лающем языке. Пётр усмехнулся, вспомнив рассказы Марко о невинных шутках, которые официанты проделывают с заказами тех клиентов, которые им не нравятся.

Бульдог вдруг заметил, что Пётр на него смотрит, и резко замолчал, будто у телевизора выключили звук. Пётр отвёл взгляд — и только тут увидел, что старик, приплывший на лодке, сидит напротив него.

— Добар дан, — вежливо поздоровался Пётр.
— Здраво, — сказал старик и замолчал, глядя куда-то сквозь Петра.

“Принесла же нелёгкая”, — с раздражением подумал Пётр. Он считал себя общительным социопатом, но любил выбирать собеседников самостоятельно. А вот когда кто-то незнакомый без спросу вторгался в его личное пространство — не любил.

Он выразительно посмотрел по сторонам. Свободных столиков на веранде было гораздо больше, чем занятых.

— Не беспокойся, — сказал старик. — Я посижу немного и уйду. Не помешаю тебе.

Пётр тут же почувствовал себя неудобно.

— Да что вы, — пробормотал он, — сидите, пожалуйста, вы мне совсем не мешаете.

Прозвучало это так фальшиво, что Петру окончательно стало стыдно. Он поставил бокал на стол, потом снова взял его и начал вертеть в руках. Старик не обращал на него внимания. Он сидел, откинувшись на спинку плетёного стула, и тяжело дышал — возможно, ему было плохо. Петру показалось, что с его появлением на веранду упала тень от тяжёлого серого облака — стало холодно и тревожно.

— Как рыбалка? — спросил он, чтобы хоть что-то сказать.
— Я не ловлю рыбу, — ответил старик таким тоном, будто Пётр успел до печенок достать его своими расспросами. — Принеси мне стакан воды, сынок.

Удивлённый Пётр начал привставать со стула, но оказалось, что старик обращается не к нему, а к Марко, который, дослушав немецкие нотации, возвращался на кухню. Пётр заговорщически подмигнул ему, но официант словно бы не заметил. Марко смотрел прямо на старика, и на лице его не было обычной улыбки.

— Сейчас, дядя Стефан, — сказал он, растягивая слова. Петру показалось, что в голосе Марко он уловил какие-то незнакомые нотки — уважение? страх? — Только воды, больше ничего?
— Стакан воды, — подтвердил старик. Марко кивнул и исчез.
— Вам нехорошо? — решил всё-таки прояснить ситуацию Пётр. Дядя Стефан хмыкнул.
— Мне? С чего бы это? Я просто отдыхаю. У меня выходной, понял?

“Агрессивный, — подумал Пётр. — Приплыл не пойми откуда, уселся за мой столик и ещё бычит”. Настроение у него испортилось.

— Не бойся, — сказал старик, заметив, как напрягся Пётр. — Я не больной и не сумасшедший. Просто… не так уж часто удаётся приплыть сюда в выходной. Да ещё в такую погоду.

Пётр растерялся. Переходы дяди Стефана от агрессии к почти заискивающей интонации сбивали его с толку.

— Да, погода великолепная, — подтвердил он. — И не скажешь, что октябрь заканчивается.
— Ты русский? — неожиданно спросил старик.
— Русский. А вы как догадались? Акцент?

Старик неопределённо махнул рукой.
— Я много русских знаю, — сказал он. — Вожу их…
— На острова?

Дядя Стефан нахмурил седые брови.
— Можно сказать и так.

На самом деле открыт для туристов был только остров Правой руки. На острове Левой руки, находившемся в полукилометре к востоку, стоял средневековый католический монастырь, в котором по-прежнему жило человек двадцать монахов — туда туристов не возили. Конечно, если знать людей и подходы, можно было договориться — за пятьдесят евро любопытных могли отвезти и к запретному острову, высадив на противоположной от монастыря стороне. Но официально считалось, что никто из владельцев катеров туда не возит.

— Я просто раньше вас тут не видел, — пояснил Пётр. — Думал, что всех лодочников знаю.

Стефан дёрнул щекой. Был он здорово небрит — седая щетина клочками торчала из костистого подбородка.

— Я нечасто сюда выбираюсь, — буркнул он. — А ты здесь недавно.
— Три месяца.
— Это всё равно, что ничего.

Подошёл Марко с подносом. На подносе был заказ Петра — рыба-чёрт в кляре с чесночным соусом и отварными овощами — и стакан воды для Стефана. Первым делом Марко поставил перед стариком воду.

— Спасибо, сынок, — Стефан взял стакан и поднёс ко рту. Пальцы у него были не по-стариковски крепкие, цепкие, поросшие рыжеватым волосом. Одним глотком он осушил стакан, поставил на стол и подтолкнул к Марко. — Хорошая вода. Сладкая. Благослови тебя бог, сынок.

Марко быстро перекрестился и поклонился старику едва ли не до земли.
— Иди, — велел Стефан, слегка мотнув головой в сторону кухни.
— Вода как вода, — сказал Пётр, которого почему-то задела эта сцена. — Тут воду из-под крана наливают, если вы не в курсе.
— Однажды, — сказал старик, — ты вспомнишь вкус воды, которую пил здесь, и поймёшь, что ничего слаще не было в твоей жизни.

“Философ, — решил про себя Пётр. — Ну, теперь точно никуда не уйдёт…”

Он неопределённо хмыкнул и принялся за рыбу. Рыба была отличная — сочная, нежная — но кляр толстый Марко всё-таки слегка пересолил.

— На том берегу память угасает, — продолжал Стефан, — но не сразу. Воспоминания уходят одно за другим, стираются, как следы на пыльном полу. Но вкус воды помнят дольше всего.
— Почему? — с набитым ртом спросил Пётр.
— Потому что там она горькая, — ответил старик. — Как морская, только ещё хуже. Ей нельзя напиться. Она царапает горло, как когтями.
— Там — это где? — Пётр, наконец, заинтересовался собеседником.

Стефан выпрямился на своём плетёном стуле, строгий и суровый, как судья. Большие руки старика лежали на столе, сильные пальцы сплетены в замок. Лицо казалось выточенным из куска твёрдого дерева. Кого-то он очень напоминал Петру, кого-то то ли из виденного когда-то давно фильма, то ли из иллюстрации к старой книге. Может быть, рыцаря-крестоносца, вернувшегося из похода в Святую Землю?..
— Вы в монастыре живете? — догадался Пётр. — Вы монах?
Старик кивнул, но, как показалось Петру, неуверенно.
— Монах, — повторил он вслед за Петром. — Был монах, да.
Что-то блеснуло в его темных глазах — будто серебряная рыба плеснула в глубокой воде.
— Вкусно? — спросил Стефан, показывая пальцем в тарелку Петра.
— Очень. Хотите попробовать?

“У него нет денег, — сказал себе Пётр. — Он голоден, поэтому приплыл сюда и подсел ко мне за столик. Ну и правильно сделал — не к этим же бюргерам ему было идти. Надо заказать ему еды…”

— Нет, — старик покачал головой. — Я здесь не ем… только воду пью. Но ты ешь, ешь и радуйся, пока молод, пока можешь всё это, — он опять мотнул головой, показывая на озерную гладь, — видеть, слышать, чувствовать. Потом… будет нельзя.
— Да вы не стесняйтесь, — Пётр окончательно уверился в том, что Стефан — слегка тронувшийся умом монах с острова Левой руки. — Вы меня совсем не стесните… у меня с деньгами всё в порядке, к тому же здесь всё дёшево. Хотите чорбу? Или рыбу? Они её, правда, долго готовят, но вы вроде бы не торопитесь?
— Тороплюсь, — отрезал Стефан и поднялся, отодвинув стол. — Мне ещё нужно домой… туда, где я жил… посмотреть, как там теперь. Вернуться надо до заката.
— Строго там у вас, — улыбнулся Пётр, чувствуя, однако, некоторое облегчение от того, что странный монах вот-вот оставит его в покое. — А если не вернётесь, что будет? Епитимью наложат?
— Если я не вернусь в срок, — ответил старик, бросив взгляд на свою лодку, привязанную к бетонному столбику, — моё место займет другой. А я не хочу. Лучше быть перевозчиком, чем тем, кого перевозят.

“Сумасшедший монах-философ, — подумал Пётр. — Надо будет написать о нём рассказ…”

Он ещё раз внимательно и быстро оглядел Стефана с головы до ног: высокий, чуть сутуловатый — от постоянной работы веслами? — широкоплечий старик с густыми седыми волосами и клочковатой бородой. Шрам над левой бровью. По всему костистому, загорелому лицу — тёмные пигментные пятна.

— Прощай, — сказал Стефан. — Я тебя запомню. Когда мы снова встретимся, я скажу себе: это тот русский, который ел рыбу-чёрта и думал: “Скорей бы ты провалился в пекло, старый дурак”.
— Нет, — запротестовал Пётр. — Я вовсе так не думаю. Я… понимаете, Стефан, я писатель. Мне интересны… такие люди, как вы. Необычные. Странные.
— Писатель? — Стефан прищурился и оценивающе взглянул на Петра. — Ты пишешь книги?
— Да, — пожал плечами Пётр. — Я и сюда приехал, чтобы книгу написать.

Старик о чём-то размышлял — седые брови его медленно шевелились. Потом сказал:
— Хочешь, я покажу тебе одно место? Тебе будет интересно, если ты пишешь книги.
— Что за место? — Петру сразу стало скучно. Он понял, что это обыкновенная разводка — сейчас Стефан предложит ему прокатиться на своей лодке до “запретного” острова Левой руки и потребует за это пятьдесят евро.
— Увидишь, — старик повернулся и пошел прочь с веранды. — Ну, идёшь?

И Пётр, неожиданно для себя, встал и пошёл, оставив на столе недоеденную рыбу. Впрочем, самое вкусное он уже съел.

Коллаж от Алисы Курганской | Fitzroy Magazine

— Здесь когда-то была школа, — сказал старик, показывая рукой на проглядывавшие сквозь густые заросли развалины краснокирпичного здания. — Я тут учился, очень давно, ещё до войны.
— До Второй мировой? — удивился Пётр. Стефан выглядел лет на семьдесят, в крайнем случае, на семьдесят пять.
— Да. Мне было семнадцать, и я любил одну девочку. Её отец был смотрителем маяка, и они жили там, на мысу. В школу она не ходила, а плавала. На лодке.

Пётр ошибся — Стефан не повёз его на остров Левой руки. Когда Пётр вслед за ним залез в лодку, он завёл мотор и взял курс вдоль берега — прочь от городка, к проливу Вериги — когда-то в Средние века его перегораживала толстая бронзовая цепь, не пропускавшая в залив вражеские корабли. Там он остановил лодку, и теперь она покачивалась на странной мелкой волне, которая словно рождалась прямо посреди пролива.

— Туда можно добраться пешком, но придётся идти в обход скал и можжевеловой рощи, часа три будешь идти. А на лодке она добиралась за полчаса. Но она была девочка, и ей было тяжело грести, особенно зимой, когда с гор дует сильный встречный ветер. Я предложил ей отвозить её домой после уроков, и она согласилась.

Пётр попытался представить старика семнадцатилетним — может быть, тот был долговязым нескладным юнцом с большими оттопыренными ушами и крупным носом. А его любовь была худенькой девчонкой с короткими чёрными волосами и смугловатой от постоянного пребывания на солнце кожей.

— А как вы возвращались? — спросил он с неожиданным интересом.
— Пешком. Но я был молод, и мне всё казалось простым и весёлым. Я не ходил в обход, а шёл прямо через рощу, хотя в деревне у нас говорили, что это плохое место.
— Почему?
Старик снова дёрнул щекой.
— Просто плохое. Там можно встретить… всякое.
“Балканская готика”, — усмехнулся про себя Пётр.
— А что было потом? — спросил он вслух.
— Потом? Потом началась война.

Стефан взялся за вёсла. Несколько мощных гребков — и берег с разрушенной школой сразу отодвинулся и уменьшился в размерах, словно теперь Пётр смотрел на него в перевернутый бинокль.

— Сюда пришли итальянцы. Они были не такие сволочи, как немцы, с ними можно было договориться. Те наши мужчины, кто не хотел договариваться, ушли в горы, в партизаны.

Они пересекли пролив Вериги, и огромная бирюзовая чаша залива, окаймлённая синеватыми горами, распахнулась перед Петром.

— Итальянцы были слишком ленивы, чтобы их ловить, — сказал Стефан, разглядывая горы. — Партизаны иногда спускались в деревню и ночевали у себя в домах. Но потом всё изменилось. Из Загреба приехал человек, которого звали Казимир. Он был офицером СС. И он начал охоту на партизан.

Пётр чувствовал на лице ласкающие тёплые прикосновения октябрьского солнца. Было невозможно представить, что в этом благословенном месте, посреди всей этой искрящейся красоты, когда-то разыгрывались настоящие драмы: эсэсовцы ловили партизан, а партизаны расстреливали из засады оккупантов.

— Я тогда часто ходил из деревни в горы, один из моих родственников был в партизанах. Рассказывал им, что происходит внизу, когда можно спуститься, когда нельзя. Я знал все тропки, знал тайный ход, который ещё римляне проложили под горой. Никто не мог за мной проследить. Казимир бесился — он понимал, что кто-то предупреждает партизан, но не мог понять, кто.

Стефан поднял вёсла и положил их на борт. Лодку начало разворачивать бортом к волне, и горы медленно, словно декорации на сценическом круге, поплыли вбок и назад.

— Потом кто-то донёс Казимиру, что это я. И он приказал схватить меня и доставить к нему в кабинет — а кабинет у него был в школе.

Он помолчал немного, глядя, как крупные прозрачные капли падают на дно лодки с мокрых вёсел.

— Но моя мать узнала об этом раньше, чем за мной пришли люди Казимира. Может быть, ей шепнула женщина, которая убиралась у него в кабинете — она тоже была из нашей деревни. Мать велела мне плыть на остров, где стоит монастырь, и найти там отца Николая. Была ещё глубокая ночь. Я взял лодку и поплыл почти наугад. Правда, я хорошо знал озеро, и не боялся, что заблужусь. На воде лежал туман, густой, как каймак. Я греб очень тихо, но туман и так гасил все звуки. Я всё-таки проплыл мимо острова, не увидев его в тумане, но вовремя понял это, и вернулся. Когда я вытащил на берег лодку, солнце уже начало подниматься над горами, и монастырь казался выкованным из красного золота.
Отец Николай тоже был нашим родственником — правда, очень дальним. Он не стал задавать лишних вопросов, спросил только, какие молитвы я знаю. Я знал три. Он дал мне книгу и велел выучить все, которые там были. Потом мне побрили голову и дали чёрную одежду.
— Так просто? — удивился Пётр.
— Так просто. Казимир не стал разыскивать меня на острове. Он, конечно, узнал, где я — в таком месте, как это, всё рано или поздно становится известным. Но он был католик, и, как говорят, очень верующий, потому мать и решила, что с монахами он ссориться не будет. Я прожил на острове два года, делал всякую тяжёлую работу, потому что монахи были старые, и им было трудно. Я ставил сети и ловил рыбу — да, тогда я ловил рыбу. Но отец Николай ни разу не позволил мне вернуться в деревню, а ведь доплыть до неё можно было всего за час. И я ни разу не позволил себе его ослушаться, хотя каждый раз, когда я садился в лодку, мне хотелось отправиться туда, увидеть свой дом и родных.

Лодка неспешно дрейфовала вдоль берега. Стефан вытянул руку и показал на скопление разбросанных на склоне горы разноцветных домиков.
— Вон там моя деревня. В моём доме давно живут другие люди, но это всё равно мой дом, и навсегда им останется.
— Красивое место, — сказал Пётр, чтобы что-то сказать. Стефан не отреагировал.
— Всё изменилось, когда итальянцы ушли. Вместо них пришли немцы, злые, как голодные собаки. Они начали расстреливать всех, кого считали связанными с партизанами. И вот тогда Казимир появился на острове.

Он приплыл в сопровождении двух хорватских солдат. Один был тощий и болезненного вида, с воспалёнными гноящимися глазами. Он постоянно что-то жевал и сплевывал, а Казимир каждый раз брезгливо морщился, но ничего не говорил. Второй был коренастый здоровяк с мощными короткими руками и толстой шеей. Сам Казимир был высокий, мускулистый и гибкий, как цирковой гимнаст, с маленькими изящными руками и тонкими щегольскими усиками.

Все трое терпеливо ждали у ворот монастыря, пока к ним выйдет настоятель. Казимир почтительно поцеловал у настоятеля руку и очень вежливо попросил его прислать молодого Стефана. Монах спросил: “зачем вам Стефан?” и получил ответ: “не беспокойтесь, святой отец, он вернётся завтра утром, живой и невредимый”.

Когда Стефан вышел из ворот, Казимир дружески протянул ему руку.
— Я слышал, ты хорошо управляешься с вёслами, — сказал он весело. — У меня есть для тебя работа.

Стефана привезли к школе, в которую он ходил когда-то. Там, во дворе, мёрзли на холодном зимнем ветру пятьдесят или шестьдесят детей и пятеро учителей во главе с директором школы господином Иличем.
— Ты должен будешь перевезти их на остров, — сказал Стефану Казимир. — Не к монахам, а на другой. Вы, кажется, называете его островом Правой руки.
— Зачем? — спросил Стефан, и тогда Казимир его ударил. Не замахиваясь, быстрым экономным движением маленького твёрдого кулака в солнечное сплетение. Стефан согнулся и некоторое время не мог вдохнуть воздух.
— Ты не должен спрашивать, — объяснил Казимир почти ласково. — Ты должен делать, что тебе говорят.

И Стефан покорился. Солдаты отделили от толпы испуганных детей пятерых учеников младших классов и заставили их влезть в лодку. Стефан сел на вёсла и повёз их на остров Правой руки.

На острове стояла полуразрушенная башня, на верхушке которой когда-то разводили костёр, подавая сигналы защитникам крепостей в горах. Но уже много лет там никто не жил, и только рыбаки изредка приплывали туда, чтобы собрать мидий, густо лепившихся на уходивших в прозрачную воду скалистых уступах.

— Что с нами будет? — спросил один из младшеклассников, глотая слезы, но Стефан только пожал плечами. Он оставил детей на острове и поплыл обратно. Был конец ноября, и, конечно, никому бы и в голову не пришло спасаться с острова бегством вплавь — вода резала, словно нож.

Во второй партии оказались одни девчонки — они громко плакали и просили Стефана отвезти их домой, к родителям. Стефан попробовал их утешить, но девчонки его не слушали. Когда лодка ткнулась носом в каменистый берег острова, они не захотели выходить, и Стефану пришлось тащить их из лодки силком.

Когда он приплыл за последними оставшимися на берегу детьми, учителей во дворе школы уже не было. Не было и коренастого солдата с толстой шеей. А Казимир, довольно улыбаясь, держал за руку красивую черноволосую девушку — дочь смотрителя маяка.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Стефан. — Ты же закончила школу…
— Я пришла за братом, — ответила она. — Но ты уже увёз его на остров.
— Скоро ты его увидишь, — пообещал Казимир. — Ну что же, Стефан, ты хорошо поработал. Осталось сделать это последний раз. На этот раз я поплыву с тобой.

И он подтолкнул дочь смотрителя маяка к лодке.

— Лодка была перегружена, — сказал Стефан, глядя на далёкий, начинающий окутываться прозрачными сумерками берег. — Пятеро детей, Казимир, худой солдат и Златка. Грести было тяжело.

Он вздохнул — и Петру показалось, что воздух вокруг него вдруг заколебался, словно приоткрылось призрачное окно в какой-то другой мир.

— Когда мы прошли пролив Вериги, Казимир расстегнул кобуру своего пистолета. Он спросил меня, понимаю ли я, что происходит. Я ответил: нет.
Тогда Казимир объяснил, что в нашей деревне все поддерживали партизан. Кто-то их кормил, кто-то носил им ракию и хлеб, кто-то предупреждал о полицейских облавах. В этом так или иначе было замешано всё взрослое население деревни, и когда Казимир это понял, то решил наказать всех сразу.
Для этого он собрал всех детей, которые посещали школу. Мало у кого в деревне не было детей, а с теми, у кого их не было, сказал Казимир, можно будет рассчитаться позже.
— А что вы сделали с учителями? — спросила Златка. Казимир удивился вопросу.
— Они больше не нужны, — сказал он. — Зачем учителя, если им некого больше учить?..
— Вы нас всех убьёте? — спросила Златка.

Казимир улыбнулся тонкими губами.
— Нет, не всех. Стефана я обещал вернуть в монастырь целым и невредимым — он же у нас монах.

И тогда Стефан его ударил.
На самом деле он давно уже понял, что затеял Казимир, и у него было достаточно времени, чтобы обдумать план действий. Стефан сделал вид, что одно весло вырвалось из воды, и мощным движением выдернул его из уключины. Перегруженная лодка накренилась, а Стефан, схватившись за валек двумя руками, ударил Казимира веслом в горло.

Он метил в голову, но так получилось даже лучше. Казимир издал булькающий звук и повалился за борт, не успев вытащить пистолет из кобуры. Хилый солдат вскочил на ноги — но лучше бы он этого не делал, потому что Стефан просто резко качнул лодку, и солдат повалился спиной на завизжавших детей. А Стефан два раза опустил весло ему на голову.

— Вот так, — сказал он, с гордостью глядя на Златку. А она смотрела на него восторженно и влюблённо, как смотрят на человека, спасшего тебя от неминуемой гибели.
— Стефан… — произнесла она.

Но больше ничего сказать не успела. Потому что из-за борта лодки появилась вдруг узкая сильная рука, схватила её за волосы и рывком сдёрнула в воду.

Это был Казимир. Вряд ли он действовал обдуманно — скорее всего, вцепился в первое, что попалось ему под руку. Но в том, что он утопит Златку, сомнений быть не могло.

И тогда Стефан бросил вёсла и прыгнул в воду.

— Он был очень сильным парнем, — сказала старуха. — Высокий, широкоплечий, мышцы как железо, так прямо и бугрились под кожей. Ох, как он мне нравился! Никого уж потом я не встречала такого сильного да ладного, как Стефан. Муж мой покойный хороший был человек, и смелый, и крепкий — да только до Стефана ему было далеко. Господи прости.

Пётр разыскал её в деревне по приметам, которые сообщил ему официант Марко. О самом Стефане Марко говорить отказывался наотрез, а про его бывшую девушку нехотя рассказал — правда, после двух бутылок крепчайшей сливовицы.

Бабушка Злата была полненькая, румяная, с ярко-белыми седыми волосами. Но когда она показала Петру свои школьные фотографии, он увидел, что Стефан ничуть не преувеличивал: в юности Златка была черноволосой и черноглазой красоткой, и характер у неё был, судя по лукавому выражению лица, заводной и весёлый.

— Но вода была очень холодная, а тот гад цепкий был, как клещ. Когда Стефан до него добрался, он меня выпустил, и я сумела влезть обратно в лодку. А они со Стефаном долго боролись в воде и оба утонули.
— Как это — утонули?… — осторожно переспросил Пётр. Речь бабушки Златы была обильно сдобрена какими-то диалектизмами, из-за чего он понимал её с пятого на десятое.
— Да, — печально закивала старушка. — В заливе сильные течения, их, видно, отнесло отливом в море, потому что тел так и не нашли.
— Но он… — начал Пётр, но она поднесла к губам обтянутый пергаментом палец.
— Знаю, знаю. Говорят, что Стефан иногда приплывает в городок и просит дать ему напиться сладкой воды. Вроде бы кто-то даже видел, как он гребёт на своей лодке к тому острову, на котором служил когда-то монахом. Но это все сказки. У нас тут любят страшные сказки. Хочешь ещё ракии?

Коллаж от Алисы Курганской | Fitzroy Magazine

Пять месяцев спустя Пётр сидел на террасе “Тритона” и пил вино.

Роман был закончен, и Пётр без ложной скромности мог сказать, что он получился сильным. Не то, чтобы хорошим или даже блестящим — просто очень мощным. Упругая, мускулистая проза, жёсткий, точный в деталях, стиль. Пётр был доволен. Два дня назад он отослал файл с романом своему редактору, и ожидал восторженных отзывов. Впрочем, пока редактор молчал — видимо, читал и не находил слов, чтобы выразить своё восхищение.

Теперь Пётр был полностью свободен и мог делать всё, что душе угодно. Он хорошо помнил, как ему хотелось посетить горные монастыри, и старую столицу, и карстовые пещеры в заповеднике к северо-востоку от побережья — всё это не давало ему покоя, пока он работал над книгой, а теперь, когда он был волен поехать в любой уголок страны, его охватила какая-то странная апатия. Может быть, виновата была весна, волшебная и неожиданно тёплая, окутавшая городок бело-розовой пеной яблоневых и вишнёвых садов, расцветившая горы пятнами яркой зелени и каждый вечер дарившая фантастически красивые закаты. А может быть, он просто устал.

Теперь Пётр каждый день сидел на веранде “Тритона”, пил вино и любовался заливом. Конечно, он много думал о Стефане и его странной истории. После того, как старик привёз его обратно к “Тритону”, Марко и другие официанты стали относиться к Петру как-то иначе: как ему казалось, со смесью лёгкой настороженности и уважения одновременно. Потом это прошло, но попытки расспросить их о Стефане ничего не дали — в конце концов Пётр смирился с тем, что никто не хочет разговаривать с ним о старом лодочнике.

Но последний разговор со Стефаном по-прежнему не давал ему покоя.

На обратном пути Стефан почти всё время молчал. Когда до набережной оставалось метров сто, Пётр спросил:
— Сколько я вам должен?

Тогда Стефан заглушил мотор и посмотрел на Петра долгим запоминающим взглядом.
— Монету, — сказал он, наконец. — Ты должен заплатить одну монету. Но не сейчас.
— В смысле? — Пётр полез в карман и тут вспомнил, что не расплатился за рыбу. Хорошо, что сегодня смена Марко — скандала никто поднимать не станет.

— Однажды, — сказал Стефан, — я приплыву за тобой, чтобы отвезти тебя на тот берег. Это будет стоить одну монету. А сейчас… считай, что это была бесплатная экскурсия.

Он развернул лодку так, что она подошла к берегу кормой. Пётр не без изящества выскочил на плиты набережной и протянул Стефану руку. Но тот уже отвернулся.

“Всего лишь сумасшедший старик”, — говорил себе Пётр. После визита к бабушке Злате он придумал целую историю о Стефане: как его течением отнесло к дальнему берегу залива, как его там нашли и выходили рыбаки, как память постепенно возвращалась к нему, а потом события последнего года войны закрутили и понесли Стефана, не позволив ему вернуться в родные места. Наверное, думал Пётр, он вернулся сюда уже пожилым человеком, и, не решаясь показаться на глаза своей юношеской любви, остался жить среди монахов…

Но в глубине души он знал, что это не так.

Когда Стефан и Казимир, вцепившись друг в друга мёртвой хваткой, пошли на дно, холодная вода, ворвавшись в лёгкие, погасила искру их жизни. Но где-то там, за порогом смерти, Стефан обрёл другую судьбу.

Пётр не знал, что это было — награда или наказание. Наверное, всё-таки награда: он ведь спас пятьдесят детей, которых перевёз на остров Левой руки. На следующий день с гор спустились партизаны, убили немцев и их подручных хорватов, а детей вернули в деревню — замёрзших, голодных, но живых.

А Стефан в своём новом бытии стал перевозчиком. День за днём, год за годом, с одного берега на другой, получая за свой труд по монете с каждого, кто садился в его лодку.

Но разве там старятся?

Пётр потягивал вино и смотрел на остров Правой руки, к которому, стрекоча мотором, направлялся набитый первыми за этот сезон туристами катерок. Развалины средневековой башни живописно вырисовывались на фоне голубоватых гор.

Он перевел взгляд на остров Левой руки и замер. От острова приближалась к “Тритону” знакомая лодка — белая, с красной полосой вдоль борта. В лодке стоял высокий широкоплечий человек — лучи вечернего солнца заливали его золотым потоком, и лица было не рассмотреть, но Пётр сразу же понял, кто это.

“Однажды, — сказал Стефан, — я приплыву за тобой, чтобы отвезти на тот берег”.

Пётр почувствовал, как у него немеют пальцы — словно в обе ладони вкололи по тюбику лидокаина. Бокал выпал из деревянной руки и разбился о деревянный пол.

Несколько секунд он не мог дышать — у него словно исчезли лёгкие. Потом он увидел, что человек, стоявший на носу лодки, гораздо младше Стефана. У него были вьющиеся черные волосы, крупный нос и небольшая бородка. Человек наклонился и поднял что-то со дна лодки. Это оказалась сетка, полная серебристых, переливающихся на солнце, рыб.

Грудную клетку пронзила острая, чистая боль, и Пётр понял, что не дышал уже не меньше минуты. Человек в лодке поднял сетку на вытянутой руке и продемонстрировал свой улов кому-то на берегу. Пётр повернул голову — на пирсе стояла девушка в коротких синих шортах и футболке со смешной рожицей, и снимала лодку на телефон.

— Мистер, — позвал его неслышно подошедший официант. Это был не Марко, а какой-то новый, незнакомый, с холодными бесцветными глазами. — Мистер, бокал стоит восемь евро. Я впишу его в счёт.

Кирилл Бенедиктов

Понравилась статья?
Поделитесь с друзьями.

Share on facebook
Share on twitter
Share on vk
Share on odnoklassniki
Share on telegram
Share on whatsapp
Share on skype

При копировании или перепечатке материалов активная индексируемая ссылка на сайт fitzroymag.com обязательна.

5 21 голосов
Оцените статью
Подписаться
Уведомить о
0 Комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии