Аркадия

Фантастическая повесть Андрея Столярова. Часть I
Фантастика повесть
Коллаж от Алисы Курганской

Глава 1. Лес

На седьмой день пути исчезают Ракель и Азза. Это странная пара, состоящая из двух девушек, как в зеркале, отражающихся друг в друге: обе черноглазые, черноволосые, с отчётливыми косыми скулами, невысокого роста, хотя телесно Ракель чуть крупнее. Наверное, генетические близнецы. Обе неразговорчивые, за неделю почти не было слышно их голосов. Не общались они даже между собой, разве что как телепатемами, обменивались мгновенными взглядами. Непонятно было, почему Эразм их объединил. Другие пары формировались по принципу гендерного дополнения: Барат и Сефа, Петер и Семекка, наконец — Дим и Леда. И непонятно было, зачем он их вообще включил в состав экспедиции: какая от них может быть польза? 

Впрочем, Эразму виднее. 

В этот день, судя по координатам, которые непрерывно рассчитывает Раффан, они достигают точки, где пропала предыдущая группа. Отсюда она в последний раз выходила на связь. Для этого им приходится углубиться в лесную топь: чёрная жижа земли, куда нога погружается по щиколотку, мёртвые скелеты деревьев, в гнилостных, осклизлых лишайниках, свисающие с ветвей полотнища чуть колеблющейся паутины, на которой, вцепившись, сидят крупные, с ладонь, коричневые пауки, следящие за ними бусинами малиновых глаз. Раффан говорит, что это, вероятно, мутанты; биота в последние годы трансформируется с фантастической быстротой. Хотя также не исключено, что это популяция охранных киборгов: прикрывают некую территорию, куда чужим вход запрещен. 
— Хорошо бы их вскрыть, посмотреть анатомию. Но — рискованно…

На карте ни топи, ни пауки, конечно, не обозначены. Эразм неоднократно предупреждал: карта устарела, последний дрон, сканировавший окрестности, сдох лет двадцать назад. 

И — никаких следов предыдущей группы. 

Привал они устраивают на относительно сухом пригорке, покрытом щетиной остролистой травы. Глотают тягучую массу из пищевых тюбиков, запивают её водой со вкусом дезинфицирующих таблеток. Все выдохлись после целого дня ходьбы, проваливаются в сон, как в обморок, нет сил даже развести костёр, а когда, разбуженные прикосновением солнца, они открывают глаза, выясняется, что ни Ракели, ни Аззы на пригорке нет. Лежит в отдалении их общая плащевая накидка, покоятся в её изголовье два скособоченных, в пролежнях рюкзака, следы ботинок, отчётливо различимые в жиже, уходят за паутинные полотнища. 

— Выманили, наверное. Надо было отойти подальше, — цедит сквозь зубы Раффан. Оборачивается. — Никто во сне голосов не слышал? Ни у кого не появилось желание двинуться туда, в глубь?..
В ответ — молчание. 
— Ладно… — он вскидывает ружьё дулом кверху. 

Выстрел звуковой волной подбрасывает над деревьями пару птиц, с треском крыльев уносящихся прочь. 

Более ничего не происходит. 

Нет, всё-таки происходит: пауки, очнувшиеся от дрёмы, перебирая лапками, устремляются вниз, к земле. 
— Быстро!.. Уходим!.. 

Они подхватывают рюкзаки и, спустившись с пригорка, бегут по жиже, чавкающей под ногами. Правда, бегом это назвать нельзя, разве что — натужной трусцой: бежать по-настоящему не позволяет груз на спине. К счастью, пауки их не преследуют, останавливаются, видимо, просто отгоняют от охраняемой зоны. Через некоторое время Раффан, задающий темп, переходит на умеренный шаг, а ещё примерно через километр объявляет короткий отдых. 

Около получаса они бессильно лежат, приходя в себя, медленно успокаиваясь, уставившись в небо, где равнодушно ползут мелкие кудрявые облака, лишь потом Семекка приподнимает голову и спрашивает: 
— Пауки… их загипнотизировали… да? 
— Не знаю, — отвечает Раффан. — Возможно, и так. А возможно, что это из-за отключения чипов: меняется нейродинамика мозга, в новой конфигурации он стабилизируется не сразу, могут возникать разные психические аномалии. 
Успокоил, думает Дим. 
— У нас тоже могут возникнуть? — голос Семекки прерывистый. 
Актуальный вопрос. 
— Надеюсь, что нет… 
— Мы… их… будем искать?.. 
Пауза повисает над ними, как тяжёлая пелена. 
Наконец Раффан отвечает: 
— Слишком опасно… Раз уж они не выбежали на выстрел… 
Он не договаривает. 

Это как будто служит сигналом. Сначала садится Сефа, за ней — порывом — Барат, и говорит, придавливая взглядом и голосом тоже приподнявшегося Раффана, что им следует возвращаться. На исходе еда, на исходе таблетки для обеззараживания воды, они идут уже целых семь дней, никаких следов Гелиоса не наблюдается. А ведь по расчётам Эразма через неделю они должны были выйти на городские окраины. 
— Мы либо сбились с пути… 
— Либо никакого Гелиоса не существует, — заканчивает его мысль Сефа. 

Раффан не торопится отвечать. Он сперва устраивается поудобней, приваливаясь спиной к чешуйчатому стволу сосны, обводит всех внимательным взглядом, и вдруг становится ясно, что Раффан тоже смертельно устал: обвисшие щеки, тёмные мешки под глазами, дыхание сиплое, будто пересыхают внутри горловые хрящи. 

Голос, тем не менее, твёрд. 
— Ребята, послушайте, — говорит Раффан. — Мы идём почти вдвое медленнее, чем планировалось. Предполагалось, что мы будем проходить километров по тридцать в день, может быть, даже по тридцать пять, а мы едва-едва осиливаем по двадцать. Никто в этом не виноват. Дорога оказалась труднее, чем мы рассчитывали… 

А мы сами оказались слабее, думает Дим, Раффан этого не говорит, но подразумевает. 

Он вспоминает кошмар этой недели. Как Ракель почти сразу же стерла ногу и, несмотря на пластырь и мазь, два дня хромала, вынуждая всех примериваться к её ковылянию. Как у остальных непрерывно накапливалась усталость — забивая мышцы, наполняя их отягощающим чугуном: не сравнить с усталостью на подготовительных тренировках, Раффан был вынужден делать привалы каждые два часа. Как они попытались перейти на природную пищу, Барат подстрелил грузную, двухголовую белку, почему-то даже не попытавшуюся убежать, и они с ужасом наблюдали, как она бьётся в агонии, а потом, поджарив её на костре, с таким же ужасом и отвращением смотрели на полуобугленное, полусырое мясо: как можно есть живое, пусть даже убитое, существо? Аззу вытошнило почти сразу же, за ней — Семекку и Петера. Остальных, в том числе Дима, долго мутило. 
— Привыкнем, — неуверенно обнадежил тогда Раффан. 

Всё же повторять этот эксперимент они пока не решались. 

А ещё — ночёвки в лесу. Смыкалась тьма, и почти сразу же проступали в ней непривычные звуки, в Аркадии таких нет: какие-то шорохи, будто кто-то подкрадывается к ним сквозь кусты, какие-то дробные костяные пощёлкивания, какое-то прерывистое дыхание, и вдруг — крик или стон, вспарывающий сознание. Дрожь пробегала по телу. Первые две-три ночи они почти не смыкали глаз. Потом, конечно, усталость взяла своё, и всё-таки даже сегодня Дим пару раз, пробуждаясь, подскакивал, вздёрнутый адреналиновым всплеском. Темнота была равнозначна угрозе. Костер, стреляющий искрами, лишь подчёркивал её непроницаемую враждебность. Невозможно было привыкнуть к этому. Нисколько не похоже на те приключенческие сериалы про Дикие Земли, которые транслировались по сети. В такие минуты ему, как, впрочем, и всем, остро не хватало Эразма: не с кем посоветоваться, некого спросить и получить в ту же секунду простой и ясный ответ. Беспомощные, беззащитные, глухие, слепые, тычемся непонятно куда. 

Хорошо ещё, что у нас есть Раффан. 

Тот в это время терпеливо вздыхает и говорит:
— Все полисы создавались по одному и тому же технологическому образцу. Расхождения, если и появились позже, то, я полагаю, были не принципиальными. Далеко они разойтись не могли. Раз существует наша Аркадия, то и Гелиос тоже должен существовать. Он, разумеется, мог погибнуть, например, от какой-нибудь эпидемии, если ему фатально не повезло, он мог пасть под ударами троглодитов, мы такую вероятность тоже учитываем, но он не мог исчезнуть бесследно… Ребята, поймите… Мы все устали, у всех депрессия, я знаю, нам трудно, кажется, что сил больше нет, однако, прошу вас вспомнить, о чём говорил Эразм. Ситуация сложилась критическая. Мы не имеем права вернуться ни с чем… 

Сефа вздёргивает подбородок:
— Эразм говорил не так. Эразм говорил, что даже если вы не дойдёте до Гелиоса, то — ничего. Вы вернётесь и принесёте ценную информацию об окружающем мире. Собрать информацию — вот какую задачу поставил перед нами Эразм… 

Теперь садится Семекка:
— Мне он этого не говорил. 

Петер подтверждает: 
— Мне — тоже. 
— И я этого не слышал, — неожиданно для самого себя заявляет Дим. 

Но Сефу так просто не сбить. 
— Значит, он имел в виду только нас. Правда, Барат? Мы с Баратом должны вернуться и принести сведения, которых Эразм ждёт. 
Барат послушно кивает. 
Ещё бы он не кивал. 

Дим очень не к месту думает, что почему-то во всех их парах командуют женщины. Сефа мгновенно подчинила себе Барата, хотя он вдвое или даже втрое сильнее её, Семекка по-хозяйски покрикивает на Петера, и тому даже в голову не приходит ей возразить, а он сам безоговорочно выполняет распоряжения Леды, стоит той обратить на него свой пристальный, оценивающий взгляд. Кстати, и Нолла до этого им тоже командовала. Деградация игрек-хромосомы, матриархат, как-то, на тренировках ещё, вскользь заметил Раффан. Всё возвращается на круги своя… 

Додумать эту мысль он не успевает. Раффан резко поворачивается влево и вскидывает растопыренные ладони:
— Тихо!

Доносится приглушённый расстоянием треск. Верхушка сосны на ближайшем к ним склоне судорожно вздрагивает, подпрыгивает и валится, точно выдернутая из земли. Через мгновение выныривает над кромкой леса чудовищная, продолговатая, как паровоз, морда механозавра. Ещё шаг и становится видна его металлизированная спина, на которой двумя боковыми горбами уложен ракетный комплекс. Механозавр обращает морду в их сторону, блики солнца ярко вспыхивают в его плоских, разделённых на фасетки глазах. 

— Ложись! — горячим шепотом приказывает Раффан. Машет рукой. — Отползаем вон к тем кустам!.. Рюкзаки, рюкзаки тащите с собой!.. 

Кусты реденькие, укрывают их плохо. Дим, вжимаясь всем телом в узлы твёрдых корней, буквально чувствует, как пробегают у него по спине волны сканирования. Или это глюки, рождённые горячим испугом? Механозавров он до сих пор видел лишь в том же сериале про Дикие Земли, а ещё — на цветных иллюстрациях, которые распечатал для них Эразм. Причём Эразм полагал, что механозавры для людей не опасны: они ориентированы на комплексы укреплений или на других механических монстров. И вообще все завры уже давно вымерли: тупик эволюции, слишком нерациональная форма жизни. 

Значит, Эразм тоже иногда ошибается? 

Чуть приподняв лицо, он видит, как эта нерациональная форма жизни, колеблясь сочленениями, покачиваясь на тумбообразных ногах, пересекает прогалину, взмахивает шипастым хвостом, метров тридцать длиной, который, точно былинки, сносит пару деревьев, а затем, как бы погружаясь в небытие, спускается по противоположному склону. 

Уф-ф-ф… Пронесло… 

Раффан сразу же поднимается, счищая с себя налипшие веточки, иголки, листву. 
— Всё. Движемся дальше, — командует он. 

Так проходит у них день седьмой. 

А ещё через сутки они замечают, что их преследуют волки. 

К тому времени Чёрный Лес, как Дим его про себя окрестил, остаётся уже позади, глухота чащоб отступает, во все стороны, насколько хватает глаз, простираются кочковатые мшаники, кое-где поросшие чахлыми сосенками и берёзками. Вероятно, бывшее болото, поясняет Раффан. Здесь, конечно, гораздо спокойнее. Почва мягкая, пружинистая, сухая, светлое пространство, создавая иллюзию безопасности, просматривается насквозь. Только изредка мелькают над головой мелкие птахи, да сгущаются прямо из жаркого воздуха облака мошкары — не кусается, что уже хорошо, но непрерывно, уныло и противно жужжит. Приходится отмахиваться от неё ветками. Зато начинают попадаться поляны, сплошь сизо-чёрные от множества водянистых ягод. Раффан разжевывает одну из них, ненадолго задумывается и объявляет, что это съедобно. Через полчаса языки и губы у всех будто вымазаны чернилами, сперва — паника, но Раффан опять-таки объясняет, что опасности нет: красящий, да, но совершенно безвредный сок. А затем во мху обнаруживаются грибы: крепенькие, темно-песочного цвета, с толстыми замшевыми шляпками. Теперь уже Леда говорит, что они съедобные, и Раффан, отломив ломтик шляпки и пожевав, соглашается с ней. На привале они варят из грибов густую похлебку, вкус у неё необычный, но никого не тошнит, напротив, появляется наконец приятное ощущение сытости. Паста из тюбиков — это ведь не еда. 

Дальше они идут уже веселее. Даже рюкзаки, ещё недавно казавшиеся неподъёмными, теперь не так давят на плечи. И тут, впервые за всё время пути, до Дима внезапно доходит, насколько огромны земли, лежащие за пределами их полиса: леса с тысячами деревьев, конца-края им нет, поляны, луга в травах и ярких цветах, стаи птиц, мириады копошащихся насекомых — ошеломляющий калейдоскоп разнообразных видов и форм. Это обрушивается на него, как откровение. Не сравнить с кукольной ухоженностью Аркадии. А ведь, судя по картам в географическом атласе, есть ещё и моря, простирающиеся за горизонт, есть океаны, водные пространства которых вообще невозможно вообразить…

Это его пугает, и вместе с тем всё это — мир, где они, вероятно, могли бы жить. 

Мысль странная, но одновременно и будоражащая. Она настолько захватывает собой сознание Дима, что он не сразу замечает, как изменяется местность. Мшаники заканчиваются, теперь под ногами — сухой твёрдый дерн. Редколесье замещается ельником, который смыкается с обеих сторон мрачноватой колючей стеной. 

Раффан, идущий впереди, внезапно останавливается:
— Внимание!

Ружьё, висящее на плече, соскальзывает ему в руку. Так же поспешно сдёргивает своё ружьё и Барат. Лишь теперь Дим видит, что в просвете между двумя дальними елями возник зверь — в серой шерсти, с хвостом, с ощеренной пастью, где снизу и сверху белеют влажные, чуть загнутые клыки. 
— Это волки, — не поворачивая головы, негромко объясняет Раффан. — Пока просто стоим… Стоим… Никто не шевелится… 

В ту же секунду из-под соседних елей, мягко ступая, выходят пять или шесть таких же зверей и замирают, уставив взгляды немигающих глаз на людей. 

Дим содрогается. 

В этих жёлтых неподвижных глазах — древняя голодная смерть. 

Прошибает не его одного. Семекка у него за спиной тоненько вскрикивает, а Барат неожиданно вскидывает ружьё и, чуть присев, начинает беспорядочно палить в ту сторону:
Бах!.. Бах!.. Бах!.. 

Ружьё у него короткоствольное, лёгкое, десятизарядное и, почти мгновенно расстреляв магазин, Барат заученным на тренировках движением за полсекунды вставляет новый, и тут же возобновляется бешеное:
Бах!.. Бах!.. Бах!.. 

Вздрагивают еловые лапы. Во все стороны летят ошметья ветвей. 

Так — пока Раффан не хватает его за руку и не дергает её вниз:
— Хватит!
— Я в него попал, попал!.. — хрипит Барат. 
На губах его пузырится слюна. 
— Достаточно!
— Я попал в него!.. 
Волки исчезли. В воздухе стоит пороховой запах стрельбы. Все поворачиваются к Раффану. 
— Плохо дело, — говорит он. — Теперь они от нас не отстанут… 

Фантастика повесть
Коллаж от Алисы Курганской

Глава 2. Аркадия

Бегом я увлёкся не сразу. Сначала, как и многие в школьном возрасте, я с головой погрузился в крестики-нолики, на первых порах, разумеется, в детские, стоклеточные, упрощённые, где для победы требовалось выставить пять одинаковых знаков подряд, а в старших классах — уже во взрослые, не имеющие ограничений по площади. Как раз незадолго до этого крестики-нолики были официально включены в состав Больших Ежегодных Игр, вытеснив оттуда шахматы и замысловатую игру в го, аудитории которых снизились до нескольких десятков участников. 

Однако для сражений на разграфленной доске или на экране компьютера, если речь шла о зачётных соревнованиях, мне ощутимо не хватало терпения. Мне трудно было усидеть на месте даже те пять минут, что выделялись для обдумывания очередного хода. К тому же учитель Каннело, который одновременно являлся нашим классным наставником, как-то осторожно сказал, что у меня недостаточно развито пространственное воображение: я вижу не перспективу, а лишь конкретную ситуацию, и потому проваливаю даже заведомо выигрышные позиции. 

Наверное, он был прав. Физические игры давались мне легче, чем интеллектуальные. Правда, и тут найти себя было не просто. В волейболе, скажем, ставшим вторым моим увлечением, у меня вроде бы получалась неплохая подача, но команда, которую нам удалось, с большим трудом, кстати, организовать, в первом же отборочном туре потерпела сокрушительное поражение, и в итоге тихо распалась. 

Не знаю, куда я подался бы после этих двух неудач, бродили невнятные мысли попробовать себя в живописи, в музыке или, быть может, в каком-нибудь ремесле, хотя я чувствовал, что никаких художественных способностей у меня нет, но тут тренер Максар, занимавшейся нашей волейбольной командой, обратил внимание на мои короткие пробежки по полю. 
— Мяч ты, конечно, то и дело теряешь, — сказал он. — Но рывок к нему у тебя впечатляющий. И хороший темп ты тоже способен держать в течение всей игры. Может быть, тут и стоит работать… 

Так неожиданно выяснилось, что бег — это моё. На первой же прикидке, которую тренер Максар провёл, я показал достаточно впечатляющий результат, и, что важнее, существенно улучшил его уже через три месяца тренировок. Я как-то очень естественно стал чемпионом школы, а затем, через год, оказавшись по возрасту в категории юниоров, отличился и на квартальных, и на районных соревнованиях. Правда, в последнем случае я победил с громадным трудом, еле-еле, на миллиметры, опередив Зигги, чемпиона прошлого года, но и этого было достаточно для перехода на следующий уровень. Успех в финале района был особенно важен: оба призёра их автоматически становились участниками Больших Ежегодных Игр. Я таким образом попадал в десятку лучших бегунов полиса, а это было уже кое-что. Я чувствовал, что начинаю существовать. Тем более что тренер Максар был убеждён: нынешние мои результаты — далеко не предел. 
— Ты ещё не раскрыл по-настоящему свой потенциал, — долбил он мне в темечко, пока я готовился к выполнению очередного комплекса упражнений. — Твоя сила не в одном только рывке, но и в таланте выносливости. Пять кругов по Центральному стадиону — это большая дистанция. Далеко не каждый из финальной десятки сможет пройти её, не сбавляя темпа. Не могу гарантировать, разумеется, что ты станешь первым, но поверь, уже в этом сезоне у тебя хорошие шансы попасть в тройку призёров. Игры есть Игры, тут возможны всякие чудеса. Представь: вдруг Синие в этот раз победят. 

Это был актуальный момент. С давних пор Аркадия была разбита на пять крупных районов, получивших названия по пяти основным цветам: Красный, Желтый, Зеленый, Синий и Фиолетовый. Я сам, как и тренер Максар, по рождению был записан в Синий район. Соответствующий знак на одежде я, разумеется, не носил, это было не обязательно, и тем не менее всегда помнил, к какому району принадлежу. Причём учитель Каннело на одном из уроков подробно нам объяснил, что Эразм распределяет цвета зачисления таким образом, чтобы между районами поддерживался гендерный, интеллектуальный и художественный баланс. Согласно базовым принципам, ни один из районов не должен был иметь явных биологических преимуществ. Генный базис следовало формировать одинаково для всех пяти основных цветов. А уж как тот или иной район использует данный материал, как он им — эффективно или не эффективно — распорядится, зависит от него самого. Правда, за последние годы сложилось что-то вроде традиции: Красные большей частью побеждают в физических Играх, Фиолетовые — в интеллектуальных, Желтые и Зеленые, соответственно — в ремесленных и художественных, а вот Синие, то есть мы, уже несколько лет — нигде и никак. 

Какие-то мы были отсталые. Какие-то мы были квадратные, ковыляющие еле-еле в самом хвосте. И хотя вслух, разумеется, никто об этом не говорил, но в отношениях с другими районами это проскальзывало. Тата, например, с которой меня для первичной инициации свёл Эразм, плела из разноцветных верёвочек какие-то идиотские коврики, кошечек каких-то дурацких, собачек, между прочим, не поднявшись с ними ни разу выше квартальных выставок, и тем не менее иногда гордо подчёркивала, что она — из Жёлтых, то есть — творческий человек, а я — никто, биомасса, лишённая всякого воображения. Меня это, честно говоря, раздражало. 

И вот теперь, по словам тренера, у нас появился реальный шанс выправить ситуацию. Доказать, что мы не “квадратные”, не “хвостатые”, что мы нисколько не хуже других. А претворить данный шанс в жизнь, опять-таки по словам тренера, мог именно я. 

Конечно, это была чисто психологическая накачка: Максар таким образом мотивировал меня на победу. И всё же брезжило в его словах некое педагогическое прозрение, некий смысл, о котором он сам, возможно, не подозревал. Заключался же этот смысл в том, что никогда я не чувствовал себя лучше, чем во время бега. Стоило мне по выстрелу стартового пистолета сорваться с места, и сейчас же из каких-то тёмных, из каких-то потаённых глубин, из каких-то источников, не знаю, уж как их назвать, поднималась и разливалась по всему телу волна жаркой энергии, подхватывающая его и делающая почти невесомым. Казалось, я не бегу, а лечу, едва-едва касаясь земли. И буду лететь так, безо всяких усилий, бесконечно, почти бездумно — до самого горизонта. Это было необыкновенное ощущение. Если и существовало в мире чистое вдохновение в ярком, концентрированном и беспримесном виде, то как раз оно переполняло меня в такие мгновения. 

Важно было и то, что данный мой выбор безоговорочно одобрил Эразм. 
— Это “эйфория бегуна”, — сказал он, — состояние, когда в момент длительного напряжения сил человек вдруг начинает ощущать подъём вместо усталости. Оно связано с особой конфигурацией в твоей нервной системе опиатных рецепторов… Впрочем, ладно… Это редкий, почти уникальный дар, я рад, что у тебя он имеется. Ты, несомненно, нашёл себя. Ты определил, для чего ты предназначен. Это главное, что должен обрести человек. 

Как я понимаю теперь, в те дни я был по-настоящему счастлив. Жизнь распахивалась передо мной просторами сияющей радости. Во мне пробудилась какая-то чудесная сила: казалось, что ничего невозможного в мире нет. Я взойду на любые вершины. Я достигну всего, чего захочу. Воздух, которым я жадно дышал, обжигал мне лёгкие. Иначе, вероятно, и быть не могло. Разве не для этого и создавалась Аркадия. Разве не следовала она завету великого Иеремии Бентама: наибольшее счастье для наибольшего числа людей? 

Тогда же в моей жизни появилась и Нолла. Возникла она сразу после того, как я стал призёром районных соревнований. Меня уже начали слегка узнавать в нашем квартале, что было, конечно, приятно, уже появилась группа поклонников и поклонниц, поддерживавших меня аплодисментами и кричалками на показательных выступлениях (за что, кстати, начислялись социальные баллы; Эразм считал, что таким образом создается позитивная атмосфера), со мной уже просили разрешения сфотографироваться, а потом размещали эти посты в сетях. Нолла же организовала команду чирлидерш или, говоря проще, подтанцовку из девушек, исполнявших перед нашими выступлениями некий дивертисмент — так она его называла. Одежды у девушек были эффектные, музыка бодрая — Нолла подбирала её сама — и хотя танцевали они пока не слишком уверенно, тренер Максар счёл это хорошим признаком. Популярность, как он считал, для спортсмена — один из самых действенных стимулов. Да и я, омываемый шумом оваций и ритмичными, дружными выкриками: “Дим!.. Дим!.. Дим!..”, прорезающими её, чувствовал, что меня как бы подхватывает этот эмоциональный поток и несёт, несёт прямиком к финишной ленточке. 

С Ноллой у меня было совершенно иначе, чем с Татой. Нет, конечно, я Тате был искренне благодарен (как и Эразму, который нас свёл). Тата — это было то, что нужно для полноценной инициации. К моменту нашего с ней знакомства она сменила уже семь или восемь партнёров: хороший опыт, разнообразные сексуальные практики — ролики, к которым мне в это время дал доступ Эразм, обрели с ней реальное эротическое содержание. И всё же ролики — это было одно, а жизнь — другое. Тем более что у Таты оказались ещё и прекрасные педагогические способности. Она целый год проработала в Инкубаторе, где содержались новорожденные перед тем, как перейти в интернат, и, по словам того же Эразма, малыши в возрасте двух-трёх лет её обожали. В каком-то смысле я был для Таты тоже одним из таких малышей: она научила меня всему, что знала сама. 

А вот с Ноллой действительно всё было иначе: не просто секс, но, как квалифицировал это Эразм, рекомендовавший нам сойтись поближе, настоящие любовные отношения. То есть — более высокий эмоциональный уровень. Нам было интересно друг с другом. Поразительно, насколько совпадали наши пристрастия. Нолла, как и я, обожала сериал “Дикие Земли”, и мы вместе часами следили за удивительными приключениями героев, скитающихся по бескрайним лесам. Переживали за судьбу Айги, которую после всех трагических перипетий удочерило Доброе племя, радовались победам Лотара, бесстрашно сражавшегося с троглодитами, облегчённо вздыхали, когда они наконец встретились в старинном замке у озера, и ужасались вторжению в их город кошмарных механических монстров, сконструированных злобным сверхчеловеческим мозгом. 

Так же вместе мы посещали множество различных мероприятий — и чисто песенных, организованных местными вокальными группами, где я, говоря откровенно, помирал со скуки, и художественных, танцевальных, которые живо интересовали Ноллу. Чирлидерство было для неё новым занятием. До этого она пару лет увлекалась пением, голос у неё был мелодичный, приятный, но, к сожалению, слабенький, даже на квартальных гала-концертах, она не слишком выделялась среди пёстрой кутерьмы исполнителей. Ну и оформление номеров тоже было не очень, честно признавалась она. В общем, бросила и бросила, ладно. А затем почти на полгода, как в омут, вдруг нырнула в Ерра-язык — синтетический искусственный диалект, состоящий почти из одних гласных звуков, его изобрёл какой-то фиолетовый гений. Скачала чёртову уйму аудиозаписей. Здесь её успехи были несколько ощутимее, ведь на Ерре требовалось не говорить, а фактически — петь, но тоже не повезло: мода на “лингвистическую синтетику”, поначалу вспыхнувшая как пожар, быстро прошла. 

Сейчас она внимательно и ревниво изучала выступления других чирлидерских групп, фыркала, если замечала у них ошибки, сжимала алые губы, когда какую-нибудь из команд награждали аплодисментами. 
— Мы нисколько не хуже, — говорила она. 
Я в ответ обнимал её и шептал на ухо:
— Вы гораздо лучше… Лучше… Особенно — ты…

Больше всего, как ни странно, нас сблизила мелкая аварийная ситуация. Однажды по общей звуковой связи вдруг забибикала череда резких сигналов, а затем Эразм сообщил, что в юго-западной части полиса, Синий район, замечено проникновение внешней биоты. Никакой опасности для граждан Аркадии нет, успокоил нас он, однако будет проведена локальная дезинфекция. Жителям указанного района от границы с Развалинами до Второго кольца рекомендуется в течение трёх часов не покидать жилых помещений. 

Нас с Ноллой это не слишком встревожило. Биота, несмотря на три слоя защиты, иногда в полис всё же просачивалась. Я помнил, как года четыре назад внезапно пожухла трава вокруг одного из наших озёр: её корни сожрали какие-то микроскопические червячки. Или как несколько раньше, тоже на граничащих с Развалинами домах, вдруг появилась бордовая плесень, впрочем, как тут же выяснилось, не представляющая никакой угрозы. Её быстро зачистили. Эразм с такими инвазиями справлялся успешно. Сам же Периметр, опоясывающий Аркадию, был, безусловно, надёжен. Микрофлору и насекомых он уничтожал или отпугивал мощными ультразвуковыми ударами, крупных животных — таким же периодическим излучением инфразвука, ну а для хищников и троглодитов существовали лазеры, кстати, не убивающие, а просто обжигающие кожу, как прикосновение раскаленного утюга. Этого было вполне достаточно. Троглодиты не беспокоили нас уже много лет. 

Так что волноваться нам было не о чем. И вместе с тем эти три карантинных часа, проведённых как бы вне остального мира, многое изменили. Не помню, каким образом мы с Ноллой вышли на тему Игр, но она прильнула ко мне и почти неслышно сказала: 
— Ты станешь чемпионом уже в этом сезоне… Ты победишь… Я в тебя верю… 

Со мной в этот момент что-то произошло. Я, разумеется, знал статистику семейного существования: совместная жизнь пары длится обычно от трех до шести месяцев. Редко кто дотягивает хотя бы до года. Ну а уж если кому-то удаётся пересечь трёхлетний рубеж, то об этой экстравагантной новости вещают в телесетях. Таких пар в Аркадии было не более десяти: три года, более тысячи дней — почти непредставимый для обычного человека срок. 

Всё это я, разумеется, знал. И тем не менее меня словно прошибло: не три месяца, не шесть месяцев, и даже не три года — у нас с Ноллой это уже навсегда, на всю жизнь, и никакая другая жизнь нам не нужна. 

В общем, сейчас трудно в это поверить, но я и в самом деле был счастлив. 

Лишь один эпизод несколько омрачил тот период. Примерно через месяц, после того как Нолла ко мне переехала, мы с ней отправились на разборку Развалин. Это были добровольные общественные работы, такие же как воспитатели в Инкубаторе или учителя в пяти наших районных школах. Развалины же образовались в результате трёх последовательных оптимизаций, которые в своё время осуществил Эразм. Необходимость их была очевидна: первоначально Аркадия была слишком плотно населена — следствие допущенной ещё при проектировании ошибки. Возникла тревожная диспропорция между количеством граждан и ресурсами, необходимыми для того, чтобы обеспечить им нормальный уровень жизни. Поэтому функционирование Инкубатора было временно прекращено, новые поколения вводились в жизнь с определенной задержкой. А разбивка оптимизации на три цикла была призвана смягчить этот процесс: депопуляция происходила медленно, естественным образом, без каких-либо социальных издержек. В общем, жилая зона Аркадии сокращалась, стягивалась к центру города, оставляя за собой пустые дома, которые отключались от коммуникаций и постепенно ветшали. 

Сначала демонтажом занимались ремонтные роботы, но затем, по мере выхода их из строя, решено было привлекать к этой деятельности людей. С добровольцами никаких трудностей не возникало. Напротив, многие с охотой занимались разборкой, расчисткой, создавая для этого в своих районах целые коллективы. Работа была творческой, увлекательной, в Развалинах можно было найти и оставить себе массу интересных вещей, к тому же за неё начислялись социальные баллы — и на экзотические пищевые добавки, и на особые фасоны одежды. Но главное — все осознавали её нужность: расчищенные участки засевались травой, низким плотным кустарником, которые обладали дезинфицирующими свойствами, они препятствовали проникновению в полис внешней биоты, вследствие чего расширялась наша охранная зона. 

Так вот, когда мы вместе с танцевальной командой Ноллы обследовали, перед тем как начать снос, трёхэтажный обшарпанный флигель, прилепленный к стене бывшего Товарного центра, то оказалось, что он заселён. В одной из комнат его, слегка приведённой в порядок и, кстати, единственной застеклённой, чадил крохотный костерок, над ним в прокопчённом ведре булькало какое-то варево, а вокруг на тряпье, натасканном неизвестно откуда, расположились несколько человек. 

Мы так и застыли. 

Это были отказники. Ни я, ни Нолла, ни девочки из её группы никогда раньше с ними не сталкивались. Отказниками у нас называли тех удивительных индивидуумов, кои, достигнув предельного возраста в шестьдесят пять лет, не отправлялись, как все нормальные люди, в Дом Снов, а предпочитали жить дальше, если, конечно, это можно было назвать жизнью. В центральной части полиса места им, разумеется, не было, отказники либо сбивались в группы, уходили в Дикие Земли, и более о них никто ничего не слышал, либо — и таких было довольно много — перебирались в Развалины и кое-как обустраивались там. Одежду они находили в пустых домах, а что касается пищи, то генномодифицированные трава и кустарники, прорастающие и здесь, выполняли не только дезинфицирующие функции, но были также богаты белками, углеводами, витаминами и, как объяснял Эразм, представляли наш пищевой резерв на случай критической ситуации. То есть, существовать было можно. По слухам, отказник, если ему повезёт, мог протянуть в Развалинах ещё лет пять или шесть. 

Я всё равно их не понимал. Чипы у отказников были отключены, квалифицированной медицинской поддержки они, в отличие от других граждан Аркадии, не получали, а потому сразу же начинали болеть, причём мучительно, непрерывно и без малейшей надежды на выздоровление. В роликах, которые нам показывали на уроках, это выглядело ужасно и отвратительно. Нолла потом сказала, что не могла на это смотреть. Ну и зачем такие страдания? Кому это нужно — терпеть боль, гниение заживо, мучительное умирание, превращаться в калек с безобразной тканевой патологией, жить при этом в грязи, точно животные, жрать траву, листья кустарников? Не лучше ли уходить из жизни с достоинством, как и положено человеку? Ведь существует же спасительная эвтаназия: шагнул в Дом Снов и безболезненно исчез из этого мира. Просто, как хлопок в ладони, тут же поглощаемый тишиной. 

Не понимал я этого, абсолютно не понимал. А кроме того, меня, как и многих, возмущало их чудовищное себялюбие, их откровенный, непрошибаемый эгоизм. Эразм уже давно подсчитал, что после шестидесяти пяти лет лечить человека становится намного дороже, чем вырастить в Инкубаторе нового. Содержать престарелых отказников — значит, бессмысленно расходовать наши ресурсы, которые и без того ограничены. Надо же думать не об отдельных людях, но обо всех. 

Об Аркадии. 

О человечестве в целом. 

Так я тогда полагал. 

Отказники, между тем, отреагировали на наше внезапное появление: зашевелились, начали без единого слова, правда, покряхтывая и постанывая, подниматься с земли, повытаскивали из-под себя заскорузлые рюкзаки и мешки, побросали туда свои ложки, кружки, какое-то засаленное тряпье и в молчании, даже не затушив костерок, потянулись к выходу — жалкие, непохожие на людей существа, в невообразимых лохмотьях, сквозь которые проглядывали струпья немытых тел. Запах от них исходил такой, что девчонки закашлялись, а я сам задержал дыхание, боясь, что меня стошнит. В нашу сторону никто не глянул. Лишь один, самый последний, чуть повернул ко мне голову, и сквозь морщинистые дряблые веки его блеснула слёзная искра глаз. 

Меня словно ударило.

Я остолбенел. 

А потом закашлялся, как девчонки, чуть ли не выворачивая желудок наружу. 

— Кошмар, — прогундосила Нолла, демонстративно зажавшая нос. И подтолкнула меня. — Ты нам тут загораживаешь… Давай!.. Проходи!.. 
— Это учитель Каннело, — выдавил я. 
— Какой учитель?
— Он преподавал у нас в старших классах. 
— Ну так и что? — Нолла чуть подтолкнула меня вперёд. 
— Говорю: он у нас в школе преподавал. 

— Ну так и что? — Она опять меня подтолкнула. 

Я посторонился, чтобы её пропустить. 

Последний отказник скрылся в дверях. 

Смрад выедал глаза. 

Мне было не по себе. 

Нолла протиснулась мимо меня. 

Обернулась:
— Так ты идёшь?
— Иду, — сказал я. 

Продолжение следует

Андрей Столяров

Понравилась статья?
Поделитесь с друзьями.

Share on facebook
Share on twitter
Share on vk
Share on odnoklassniki
Share on telegram
Share on whatsapp
Share on skype

При копировании или перепечатке материалов активная индексируемая ссылка на сайт fitzroymag.com обязательна.

5 3 голосов
Оцените статью
Подписаться
Уведомить о
0 Комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии