Аркадия

Фантастическая повесть Андрея Столярова. Часть IV
Фантастика повесть
Коллаж от Алисы Курганской

Глава 7. Лес

Трое суток они бредут через невообразимый сушняк. Трудно сказать, что здесь когда-то произошло, но деревья вокруг тор­чат голыми костяками — без листьев, без веток, даже в большин­стве своём без коры, раскорячась, как серые призраки, облом­ками сучьев. Мох здесь тоже — пересохший, белесый, потрескивает под ногами: хруп… хруп… хруп… От него исходит удушливый, почти осязаемый жар.

Непонятно, где эта мёртвая жуть заканчивается. Всю имеющуюся у них воду они опрометчиво выпивают в первый же день. Кто мог предвидеть, что придётся столько идти? Костёр Леда разжигать запрещает:
— Оглянитесь — одна искра и заполыхает так, что не выберемся.

У них есть ещё горстка завяленных на костре грибов, но без воды жевать вязкие корочки невозможно.

На третье утро, еле ворочая липким, подсыхающим языком, Дим пред­лагает, пока не поздно, вернуться назад: запастись во­дой, и больше не соваться сюда — обогнуть проклятое место по краю. Леда, видимо, экономя силы, ему даже не отве­чает — мол­ча встаёт и, сверившись с солнцем, чтобы определить направ­ление, шагает прямо в палящий зной. Семекка тоже, ни сло­ва не говоря, поднимается и тащится вслед за ней.

Не оставаться же одному.

Дим кое-как, злясь, цепляясь за дерево, под которым в забытье провёл ночь, выпрямляется. Скрипя суставами, делает один неуверенный шаг, другой… И снова начинается равномерное изматывающее хруп… хруп… хруп… Ноги проваливаются в мох, размалывая его в труху. А теперь к этому добавляются ещё и какие-то мучительные длинные всхлипывания. Дим не сра­зу, но всё же догадывается, что слышит собственное дыхание. Земля за ночь не успела ос­тыть, сгустившийся воздух едва-едва протискивается в горло. К середине дня он уже перестает что-либо соображать. Мир расплывается зыбким маревом, в котором перемещаются неясные тени. Кажется, падает, споткнувшись, Семекка, и Леда, сама пошатываясь, помогает ей встать. Затем, кажется, спотыка­ется Леда, и они с Семеккой тянут её с двух сторон вверх. Всё это мгновенно улетучивается из сознания. Зато из марева появ­ляется Нолла и что-то говорит, шевеля вспученными, как два вали­ка, малиновыми губами. Слов, правда, не слышно. Они на­ду­ваются и лопаются беззвучными пузырями. А затем так же появляется тренер Максар, шепчет, растягивая и сминая, мягкое, будто резиновое, лицо: “Ты же мог победить. Тебе просто надо было быстрее бежать”… Он именно шепчет, звука в его голосе нет, но шёпот этот почему-то накатывается на Дима волнами жара. И появляется учитель Каннело — одни глаза громадных раз­меров, сквозь немощную серость их просвечивают деревья. В отличие от тренера, учитель не говорит ничего, но зрачки его скорбными каплями вдруг стекают на землю. А ещё через какое-то время Диму становится ясно, что он никуда не идёт, а лежит, уткнувшись лицом в колкий мох.

— Вставай, надо двигаться, — говорит ему Леда.

Только Леды здесь нет, есть лишь упругая зелень мха, которая щекочет кожу.

И тут до него доходит, что мох в самом деле зелёный, а не мертвенно-белый, не хрупкий, что он не высохший, а живой, и что от него исходит дух восхитительной сырости. Дим поспешно запихивает жёсткие стебли в рот, торопливо жует их, чувствуя на языке сок травянистой кашицы, вкус у неё растительный, волокнистый, но это не важно, а важно то, что это влага, настоящая влага.

Значит, где-то неподалёку должна быть вода.

Работая локтями, он проползает десятка два метров вперёд, и в самом деле — вот оно, неожиданное спасение: озерцо — не озерцо, лужица — не лужица, промоина в чёрной земле, поблескивающая такой же чёрной водой. Он зачерпывает её ладонью, пле­щет в лицо, глотает, опять зачерпывает, опять плещет, глотает, вспо­минает наконец, что у него в рюкзаке есть кружка, высвобождает её и до краёв наполняет самым драгоценным напитком на свете…

Через час они, все втроём, лежат в тени ельника, заслоняющего их от солнца, на прохладном мху, успокоительно пропахшем водой, и постепенно, ещё не веря, что выжили, приходят в себя.

Леда вновь взяла командование в свои руки. Очнувшись, сразу же объявила, что после сильного обезвоживания надо соблюдать осторожность: пить небольшими глотками, с пе­ре­рывами, чтобы усвоилось, иначе эффект будет противоположный.

Предупреждение запоздало. Минут пятнадцать назад Дима уже вывернуло наизнанку, ко­гда он, не сдержавшись, напился до свинцовой тяжести в животе. Сейчас, впрочем, ему значительно лучше, он по одной срывает и языком давит во рту ягоды крупной черники, их кисловатый вкус приглушает остатки жажды.

Поляна выглядит не слишком приветливо. Ельник здесь срос­шийся, плотный, во мраке его поблескивает проседью паутина. Из кочек чер­ничника, старого, в ржавых скрюченных листьях, торчат громадные мухоморы со слизистыми бугорками на шляпках. Ле­да опять-таки предупреждает, что есть их нельзя, даже прикасаться опасно. Ожи­вает она раньше всех. Уже сидит, разложив на коленях карту, и отмечает что-то на ней, бормоча под нос:
— Вот тут и вот тут… Если пойдём обратно, надо будет взять немного южнее…
— А ты собираешься возвращаться? — странным голосом спрашивает Семекка.
— Ну, когда-нибудь… я думаю… всё же придётся…

Дим приподнимает голову. Он изумлён: что значит “когда-нибудь”? О чём это она? Их ведь ждут в Аркадии, и чем скорее — тем лучше.

Семекка, будто прочтя его мысли, хмыкает:
— Лично я больше не намерена видеть эту популяцию хомяков.

Теперь поднимает голову Леда:
— Ну ты, мать… давай это… поаккуратнее…
— Да?
— Думай, что говоришь.
— А я, напротив, говорю то, что думаю, — отвечает Семекка. — Чем мы там, в нашей Аркадии, отличаемся от животных? Животные едят, спят, размножаются. Мы в Арка­дии — едим, спим, размножаемся, разницы никакой. Единствен­ное, что у нас нет живорождения, потомство выращивается в Ин­кубаторе. — Она снова хмыкает. — Ах да, извини, упустила: че­ло­веку, поскольку он об­ладает сознанием, требуется ещё и некий высокий смысл, чтобы жизнь его была, так сказать, пол­на… Ну так мы этот смысл имеем: ухаживание за цветочками, вы­резание всяких фи­говин из дерева, сочинение дурацких песенок, бег идиотов по кругу, лягушачьи прыжки… — что там ещё предлагает наш бла­гословенный Эразм… Все при деле, все удовлетворены. Ни один хомяк ни о чём не задумывается… Счастье!.. Ух, как я их всех ненавижу!..

Леда хлопает себя ладонями по коленям:
— Замолчи!
— Да? И сколько мы будем молчать? — неожиданно спокойно отвечает Семекка. Кивает на Дима. — Мне кажется, что ему давно пора знать.

Тот садится.
— Что мне пора знать?

Они обе смотрят на него, словно оценивая.
Пауза неприятно затягивается.
— Так что?

Наконец Леда вздыхает и, вероятно, приняв необходимое, но болезненное решение, говорит:
— Мы в Аркадию не вернёмся.

И далее, медленно, тщательно подбирая слова, не отводя глаз от Дима, словно гипнотизируя, объясняет, что Аркадия деградирует. Об исчерпании ресурсов ты знаешь. О сокращении численности населения — тоже. Урановые таблетки, за которыми мы идём, не помогут, они только продлят агонию. Дело в том, говорит Леда, что, получив счастье даром, мы утратили способность вы­ходить за пределы возможного. Променяли будущее на вечное настоящее. Заплатили золотом за тусклую медь…
— Грызем корм, спариваемся, больше ничто нас не интересует, — добавляет Семекка.
Леда протягивает ладонь в её сторону:
— Подожди.
— До него же ни хрена не доходит!
— Говорю: подожди!

Семекка, однако, не хочет ждать. Она ощеривается, и голос её звенит:
— Совершать открытия!.. Писать великие книги!.. Спускаться на дно океанов!.. Исследовать космос!.. Вот, что есть человек. А не коврики вышивать, не смаковать экзотические пищевые добавки!..

Дим чуть не опрокидывается от такого взрыва эмоций.
Он в растерянности:
— Какой ещё космос?
Семекка фыркает:
— Какой-какой? А вон тот, — тычет указательным пальцем в небо, блеклое от жары. — Тот, где планеты, звёзды, галактики… Ты хоть знаешь, что такое галактика?.. Или что такое Солнечная система?.. Ты вообще слышал, что люди уже высаживались на Луне?.. — Она оборачивается к Леде. — Нет, он всё-таки безна­дёжен.
— Подожди, — опять одёргивает её Леда. — Ты слишком давишь. Мы тоже — не сразу всё это поняли.

Она складывает карту, убирает её в рюкзак и голосом, которым обычно разговаривают с маленькими детьми, говорит, что в каждом полисе — ещё при основании их — был создан превос­ход­но оборудованный Научный центр, с прекрасными лабора­то­риями, со всей необходимой для исследований техникой. Пред­полага­лось, что люди, освобождённые от тяготы материальных за­бот, лю­ди, чьи первичные потребности будут полностью удо­вле­тво­рены, зай­мут­ся возрождением мира. Они восстановят зем­ли, опу­стошённые войнами и эпидемиями, стабилизируют био­сферу, по­кончив с губительной экс­плозией мутаций, созда­дут новое об­щество, где будут сведены к минимуму корысть, эгоизм, нетер­пимость — то, что породило нынешнюю ката­строфу… Вышло с точностью до на­оборот. Как только первичные потребности, во многом благодаря Искинам, были удовле­тво­рены, выясни­лось, что подавляющему числу людей, кроме этого, ничего не нужно. Максима Бентама: счастье для большин­ства, сама по себе перспективная, спонтанно преобразовалась в нечто иное: счастье даром, для всех, и пусть никто не уйдёт обиженным…

— Уже через два-три поколения выяснилось, что в Научных центрах работать никто не хочет. Лаборатории и мастерские сто­ят пустые. Реактивы теряют годность, оборудование выходит из строя. Главное — никто не хочет учиться: зачем напрягаться, мучиться, если и так всё есть? Зачем что-то запоминать, думать о чём-то, если можно спросить у Эразма? Мы отравлены счастьем, оно заслоняет нам весь остальной мир. Посмотри: в перечне номинаций на наших Играх присутствуют математика, конструирова­ние, фи­зика, генная инженерия, много чего ещё, и индекс у них — нулевой. Тридцать лет в эти номинации не записывается ни один человек, а многие уже просто понятия не имеют, что это такое. Мы вырождается. Собственно, мы уже выродились. Мы способны, да и то с трудом, выполнять лишь какие-то элемен­тарные действия: гулять в парке с детьми, разбирать понемногу Развалины, что-то там вскопать, посадить… Ну вот ещё спорт… Такая цивилиза­ци­он­ная летаргия… Редкие энтузиасты, которые иногда появля­ются, не в со­сто­янии ничего изменить. Что может отдельный энтузиаст?.. Эраз­ма же это не бес­покоит, он ведь по базовому про­токолу заточен на счастье, а согласно монито­рингу, осуществляемому непрерывно, индекс сча­стья в Аркадии стабильно держится на уровне девяноста шести — девя­носта вось­ми процентов. Это ли не великое дости­жение? Такого в истории человечества никогда не было… Кста­ти, Птах — это учи­тель Раффана — высказал в своё время ин­те­ресное предположе­ние: конф­ликт, названный позже Десятими­нутной войной, пред­ставлял со­бой не экспансию взбесившегося электронного мозга, а попыт­ку некой анонимной группы энтузи­астов создать угрозу, которая взбудоражила бы это лягушачье болото. Как видишь, попытка не удалась, мы по-прежнему квакаем и жизнерадостно плещемся в тине.

Дим придавлен обрушившейся на него информацией.

Он ничего подобного не ожидал.

Несколько испуганно спрашивает:
— А Раффан?

— А что — Раффан? Знаешь, что Раффан мне перед смертью сказал? Не возвращайтесь в Аркадию! Как бы вам ни было трудно, обратно не возвращайтесь, вот что перед смертью сказал мне Раффан.

Леда поднимает рюкзак и прислоняет его к стволу в медовых потёках смолы.

Вместо подушки.

— Всё, лекция окончена, — объявляет она. — Если ты понял хоть что-нибудь — молодец. Не понял — и чёрт с тобой. Давайте спать.

Уже стемнело, чахлый костерчик попыхивает, он уже почти прогорел. Дим вымотан до последней жилочки, но уснуть почему-то не может. В нём, чуть пузырясь, подкипает злость, перемешанная с обидой. Вот оно что. Значит, в Аркадию они уже не вернутся? Во всяком случае — Семекка и Леда. Вероятно, с самого начала договорились об этом. Вот оно что. А ему никто ничего не сказал…

Он не понимает, как теперь с этим жить. Он лежит, закинув руки за голову и глядя в ночное небо. Оно чистое, ошеломляюще без­донное, осыпанное бесчисленными крупинками звёзд: некоторые то ли мерцают, то ли переливаются. Ему кажется, что он слышит их лёгкий шёпот. Вспоминает: учитель Каннело однажды сказал, что между ними — миллионы и миллиарды километров космической пустоты. Свет летит тысячи лет. Нечеловеческое, чудовищное пространство, там даже воздуха нет. Неужели мы сможем когда-нибудь добраться до них?

Ладно, это потом…

На следующее утро они выходят к полису. Лес резко заканчивается, его ограничивает полоса неестественно яркой и ровной, вероятно, генетически модифицированной травы. Сразу за поло­сой высится гранитная стела, увенчанная изображением солн­ца, а поперек неё — литой металлический пря­моугольник с над­писью крупными буквами — “ГЕЛИОС”. Причём металл пря­мо­угольника уже потемнел, чувствуется, что в пазы его въе­лась грязь, а дальше, опять-таки после полосы модифицирован­ной травы, тянутся полуразрушенные дома. Защитный Пери­метр, как и предсказывал Эразм, не работает. Они с опаской, но без про­блем пересекают санитарную зону. Окраины Гелиоса ужасны: по­трескавшийся асфальт, сквозь которой пробивается чертопо­лох, выбитые окна, вывороченные двери, чёрная сажа пожаров, взметывающаяся по стенам до крыш, остатки кострищ, груды какой-то спек­шейся дряни, и кое-где, не часто, но заставляя на­сторо­жить­ся — желтоватые останки скелетов: черепа с пустыми глазницами, дуги рёбер, раз­бросанные сохлые кости то ли рук, то ли ног. Так, вероятно, лет через двадцать будет выглядеть и Аркадия.

И — запах, точно воздух пропылён затхлым тряпьём. И — ти­шина, застойная, неподвижная, более, чем всё остальное, означающая, что здесь властвует смерть.

— Нам нужна база, — невольно понижая голос, говорит Леда. — Надо присмотреть безопасное место, где мы могли бы остановиться. Ну и, разумеется, вода, пища, лучше бы не натуральная, а синтезированная. Не хватает ещё чем-нибудь отравиться. — Она поворачивается к Семекке. — Ты как? Сумеешь запустить хотя бы один биореактор?

Семекка пожимает плечами:
— Попробую. Лучше бы, конечно, Петер… Биомеханика — это по его части.
Она подозрительно закашливается.

Леда поспешно продолжает:
— В первую очередь следует разобраться с Магнусом. Он там жив или нет? А если жив, если функционирует, то сумеем ли мы с ним договориться.
— Почему же нет? — спрашивает Дим.

Он все ещё зол на них обеих, но ему неловко всё время молчать.

— У нас нет чипов с кодом Гелиоса. Магнус не обязан что-то делать для нас.
— Разговаривать-то он с нами будет?
— Разговаривать в принципе должен, — хрипловато отвечает Семекка. Она изо всех сил делает вид, что и в самом деле закашлялась. — Однако многие полисы, кстати ещё до Десятиминутной войны, изменили протоколы общения. И всё равно, даже для запроса на разговор нужен код… Так что гарантировать не могу…

Леда останавливается и поднимает руку:
— Тише!.. Вы ничего не слышите?

Откуда-то слева доносятся невнятные крики.

Что вроде:
— И-а-о!.. И-га-га!..
— Сюда! — командует Леда. — И пока — осторожно, ждём, наблюдаем, более ничего, не высовываемся, не обнаруживаем себя…

Они пробираются сквозь развалины углового дома. Открывается небольшая площадь, на другой стороне которой расположено типовое трёхэтажное здание — в Аркадии в таких размещается Районный совет. Перед зданием выставлен на асфаль­те здоровенный, вроде бы из толстого пластика чан, и к нему тянется очередь человек сорок в жутких лохмотьях — каждый держит в руках что-то наподобие миски, впрочем, у некоторых это лист жести или гипсокартона. Мужик, одетый несколько лучше других, в жёлтый рабочий комбинезон, подпоясанный крепким ремнём, зачерпывает из чана вязкую зеленоватую массу, наверное, пасту, наработанную биореактором, и вываливает её в подставленную посуду. Ещё человек двадцать, уже получивших паёк, устроившись на земле, жадно поглощают пищу, орудуя кто ложками, кто щепками, а кто и просто руками.

— Вот оно, наше будущее, — шепчет Семекка.

Но не это привлекает внимание. С десяток людей скопились неподалёку от чана и протягивают вперёд миски, что-то неразборчиво бормоча. Преграждая им путь, выстроились четверо — то­же в жёлтых комбинезонах, вероятно, охранники, покачивающие увесистыми дубинками, а в просвете меж ними ворочается человек — пытается встать и не может, как умирающее насекомое скребёт по земле конечностями. Один их охранников бьёт его с размаху ногой, переворачивая лицом вверх, а потом изо всех сил добавляет дубинкой. Бормотание людей с мисками превращается в вой, и тогда трое других охранников делают шаг вперёд и обрушивают дубинки на их головы.
— Пошли прочь!..

С этого момента Дим уже не успевает за происходящим.

События разворачиваются быстрее, чем он в состоянии их осознать.

Леда, которая только что требовала не высовываться, вдруг оказывается на площади, в открытом пространстве, держа ружье дулом вверх.

— Прекратить!

Выстрел громом с небес раскалывает тишину. Дим видит, как люди, стоявшие в очереди, валятся, будто подрезанные, на землю, как тут же прячется за чаном раздаточный охранник, как другие охранники, оглядываясь, приседают и хватаются за пи­столеты, втиснутые за широкие ременные пояса, но не успева­ют: Леда стреляет второй раз, впритирку над головами — они тоже валят­ся на землю и замирают. И он сам уже оказывается на площади, а рядом с ним — Семекка, поводящая ружьём из сто­роны в сто­рону. Они находятся чуть правее Леды, и потому, когда очередь падает, Дим замечает, что из здания, из полуразбитых дверей его, выскакивает ещё кто-то в жёлтом комбинезоне и пристраивает к плечу что-то длинное, металлическое.

Время движется рывками, словно во сне. Дим кричит, но что именно не может понять, вскидывает ружьё, стреляет, человека на ступенях здания отбрасывает назад. Но на долю секунды раньше это длинное, металлическое, что он держит в руках, изрыгает огонь: обернувшись, Дим видит, как Леда взмахивает руками и её тоже отбрасывает назад.

Всё это — мельком, мельком, действительно, как во сне. Около Леды сразу же оказывается Семекка.

Она кричит:
— Держи их! — указывая на охранников.

Один из них как раз неловко тянется за пистолетом.

Дим опять, почти не целясь, стреляет. Охранник изгибается, точно по нему пропустили электрический ток. На лице его возникает дыра, размером с кулак, и из неё выплескивается на асфальт кровавая жижа.

Семекка, присев над Ледой, расстегивает ей рубашку: по ткани, ниже груди, расползается пятно темного цвета.
— Больно, — говорит Леда. — Мне больно…

Диму кажется, что он чувствует эту боль. И ещё он чувствует, что кто-то хватает его за ногу. Люди из очереди, оказывается, подползают к нему, гладят его ботинки, чуть ли не лижут их, задирают серые лица, мяучат что-то жалобными голосами.
Омерзительная картина.

— Встаньте! — кричит Дим, делая шаг назад. — Встаньте!.. Немедленно!.. Вы что, не слышите?.. Встаньте!.

Люди, вероятно, и в самом деле не слышат — ползут за ним в приступе восторженного раболепия. Руки тянутся к нему — взывая и умоляя.

Они похожи на гусениц.

Тогда Дим поднимает ружьё и дважды стреляет вверх.

— Встать! — отчаянно кричит он. — Я вам приказываю!.. Всем — встать!..

Глава 8. Аркадия

Собственно, ничего особенного не произошло. Небо не трес­нуло, мир не вздрогнул, в обморок никто не упал, не раздалось в голове даже слабенького щелч­ка, и если бы Эразм не предупредил, что теперь наши чипы намерт­во заблокированы, то мы об этом просто не догадались бы.

Единственное, что изменилось — Эразма теперь нельзя было вызвать мысленно, через ментальный коннект, нужно было идти в специально оборудованную кабину, со стеклянными стенками, звукоизолированную, и там нажимать на кнопку, после чего из динамика раздавался знакомый голос.
— Я слушаю…

Неудобно, конечно, но иначе было никак. По подключенным чипам нас вне Аркадии, вне купола, поглощающего сигналы, который создавался Периметром, можно было запеленговать, на чём, видимо, и погорела первая экспедиция. Кроме того, существовала опасность, что какой-нибудь из искусственных интеллектов, считав конфигурацию чипов, мог взять под контроль наши поведенческие реакции. То есть, превратить нас в биороботов.

— Это маловероятно, — сказал перед блокировкой Эразм. — И всё же лучше не рисковать. Береженого бог бережет.
— А он существует? — неожиданно поинтересовалась Семекка.
— Кто?
— Бог.
— Смотря что считать богом…
— Вот именно, — так же неожиданно сказала Леда.

Они с Семеккой и Петером переглянулись.

А Раффан предостерегающе кашлянул.

Был в этом обмене репликами какой-то странный подтекст. Я его не улавливал, только чувствовал, как, судя по недоуменному выражению лиц, и Сефа с Баратом. Что-то такое, чего я не знал. Что-то, видимо, важное, но скрываемое от других участников экспедиции.

Ситуация несколько прояснилась лишь вечером, когда Леда, явившись по обыкновению ко мне в номер, увернулась от по­пытки её обнять, села на расстоянии и строгим голосом объявила, что отныне, поскольку чипы у нас заблокированы, всякая эротическая близость исключена.

Я был поражён:
— А в чём дело?

И Леда, по-моему, слегка нервничая, объяснила, что, не получая более информации о состоянии организма, Эразм не может корректировать его гормональный фон, вводя соответствующие кон­трацептивы. Возникает серьёзный риск, что произойдёт зачатие.

Леда вдруг покраснела, аж заполыхав всем лицом, и, вероятно, рассердившись вследствие этого на себя, а заодно на меня, ещё строже добавила:
— Имей это в виду.
Я тоже слегка растерялся.
Пробормотал:
— Есть же, наверное, какие-нибудь другие способы… предотвратить… Наверняка есть… Надо посоветоваться с Эразмом.
И тут Леда действительно вспыхнула:
— Эразм!.. Эразм!.. Тысячу раз — Эразм!.. А ты сам хоть что-нибудь без Эразма можешь решить? Или тебе обязательно нужен бог: всеведущий, всеблагой, всемогущий, который всё понимает, за всем следит, всегда поможет, утешит, поддержит, всегда даст совет, укажет, как жить, всегда с тобой, даже когда ты один…

Она говорила негромко, но как будто кричала. Я даже вздрогнул, а Леда, заметив это, сказала:
— Не беспокойся, при отключенных чипах он нас не слышит.

В голосе её проскользнуло нотка презрения.

Дескать, не трусь.

Я в свою очередь разозлился:
— Эразм — не бог, он не всемогущ, иначе нам не пришлось бы идти за топливными таблетками. И ты прекрасно знаешь, что он нами не управляет, не манипулирует: каждый гражданин Арка­дии самостоятельно и свободно решает, как ему жить. Эразм, кроме насилия, ни в чём нам не препятствует. Он рекомендует, он советует, да, но мы вольны принять этот совет или отклонить. И, кстати, нет ничего плохого в том, чтобы принять мудрый совет.

Леда кивнула.
— Ты всё сказал? Хорошо. Теперь послушай меня. Боги, кото­рых мы создаём, разумеется, не всемогущи. Они сотворены нами, людь­ми, в пределах наших знаний и опыта. В строгом смыс­ле — это не боги, а идолы, и Эразм, наш нынешний техно­бог, создан из того же недостаточного материала. Мы сами наделяем богов иллюзией всемогущества: мажем их салом, зажи­гаем костры, поклоняемся им, исполняем ри­туальные танцы, поскольку так можно снять ответственность за свою жизнь с себя и переложить её на некое высшее существо: получать как бы всё и при этом не отвечать ни за что. Вот в чём наша нынешняя проблема. И, кстати, проблема не новая… Почему обрушился Старый мир? Да потому, что в нём человек, неважно, гражданин или подданный, также не отвечал ни за что. За него всё решали политики, идолы, которых он создавал и которые, как выяснилось, оказались бессильными перед вызовами новой реальности…

Она резко перевела дыхание.

Будто сглотнула.
— А что касается манипуляций… Вспомни, ты мне рассказывал, как Эразм, в очередной раз посчитав вероятности, мудро предрёк, что на Играх ты будешь вторым. И ты поверил ему и стал вторым, хотя сил, вероятно, хватило бы, чтобы быть первым. Как следствие, те­бя оставила Нолла, и, между прочим, с ней, такой прагматичной, тебя свёл тот же Эразм. А далее впол­не закономерно — депрессия и твоё согласие отправиться в экспедицию. Всё пра­вильно: человек счастливый, человек, своей жизнью полностью удовлетворённый, ни в какую рискованную экспедицию не пой­дёт. Очевидный сюжет, достаточно предсказуемый результат. Разве что депрессия у тебя оказалась сильней, чем пред­по­ла­галось…

Я не выдержал:
— А у тебя? У тебя тоже была депрессия?
— Тут несколько иной случай, — слегка запнувшись, сказала Леда. — Хотя — да, депрессия тоже была. Видишь ли, существует любопытный феномен: в любом обществе, даже самом благополучном, в обществе, где большинство насущных проблем вроде бы решены, около трёх про­центов людей всё равно будут несчастны. Их всё равно будет не устраивать то, что есть, они захотят того, чего нет.
— Например?
— Например — достичь звёзд.
Такого я, признаться, не ожидал.
— А зачем?

Леда в этот момент сидела, но вдруг как-то сумела посмотреть на меня, вскочившего, сверху вниз:
— А затем, что они существуют. Затем, что они — горят. Это вызов, отвергнуть который нельзя. Иначе мы утратим право называться людьми.
— Это ещё почему?
— Потому что таков человек. — Она тоже встала. — Когда ты это поймёшь, тогда и поговорим…

Её снисходительность меня раздражала. Как раздражала ко­гда-то глупое высокомерие Таты. Я вообще не был уверен, что хочу здесь что-либо понимать. Брезжило за её словами нечто совершенно мне чуждое, нечто такое, что, как я чувствовал, мог­ло бы перевернуть вверх ногами всю мою жизнь: вот только что Земля была плоская и простая, и вот она уже круглая и вращается в головокружительной пустоте. К тому же Эразм, с которым я поделился сомнениями, сразу сказал, что Леда в своих рассуждениях не учитывает важного фактора: человек по при­роде есть существо отнюдь не аналитичное, его психика не­рав­новесна, его поведен­ческие реакции невозможно с точностью просчитать. Нолла от­ре­агировала на моё поражение самым естественным образом, предвидеть это было легко, но она с таким же успехом могла бы отреагировать и иначе: сочувствием, сопере­жи­ванием, моральной поддержкой, верой в то, что ты в конце кон­цов победишь. И это тоже была бы естественная реакция.

— А что до тебя, то новички на своих первых Играх редко выкладываются целиком. У них нет необходимого опыта. Лишь потерпев поражение, увидев воочию, что победа на самом деле была близка, они начинают осознавать, что значит бежать не на жизнь, а на смерть. На этом я и основывал свой прогноз…

Ну и кто же из них был прав?

Леда или Эразм?

Сомнение, как заноза, сидело во мне. Оно не давало покоя, покалывая в самый неподходящий момент. И неизвестно, до чего бы я тут додумался, снедаемый беспокойством, но, к счастью, времени для мучительных размышлений не оставалось. Сразу же после отключения чипов, у нас начался тренинг в поле или, как сформулировал это Эразм, в условиях, приближенных к реальным.

Мы вышли за защитный Периметр.

Собственно, и в этом ничего чрезвычайного не было. Любой гражданин Аркадии мог свободно покинуть полис и отправиться в Дикие Земли. Туда уходили, например, отдельные отказники. Туда, правда исключительно редко, отправлялись мелкие группы искателей приключений. Видимо, те самые три процента, о которых упомянула Леда. А одно время, как поведал нам тот же Эразм, возникла даже целая молодёжная мода: составлялись компании по пять-шесть человек, которые ночевали в лесу, в экстремальных условиях, впрочем, недалеко, метрах в трёхстах — четырехстах от Периметра. Образовался даже Клуб любителей Диких Земель, выкладывавший в сетях довольно эффектные видеофильмы.

Однако после того, как одна из таких компаний бесследно исчезла, а после исчезновения другой нашли окровавленные лохмотья и кости, мода на подобные эскапады сразу прошла. Предыдущая экспедиция стала первой, кто пересёк Периметр за последние десять лет.

Теперь по её стопам двинулись мы.

И вот где нас ожидало настоящее потрясение. Сказать, что лес нас ошеломил — значит, не сказать ничего. Это был мир в ты­сячи, в миллионы раз красочнее и разнообразнее, чем асфаль­товая стерильность Аркадии. Их даже сравнивать было не­ль­зя. Мы точно оказались в другой вселенной. У нас плыли головы, и от мельканья чудес разбегались глаза. Но вместе с тем этот мир был ещё и в тысячу, в мил­лион раз опас­нее. Мир — чужой, загадочный, непонятный. Мир, пре­исполненный неведомых красок, звуков и запахов. Каждый из нас реагировал на него по-своему. Леда, на­при­мер, погляды­вала во­круг так, словно уже сто раз всё это видела. И действи­тельно, позже выяснилось, что она по собственной инициативе здесь уже побывала. Точно так же, как, вероятно с ней вместе, здесь по­бывал и Раффан. Они держались уверенно и спокойно. Зато Пе­тер, вроде бы не слиш­ком пугливый, буквально подпрыг­нул, когда ему на руку села какая-то малиновая, крап­чатая букашка.
— Божья коровка, она не кусается, — объяснила Леда.
Сняла её двумя пальцами и отбросила.

А Ракель и Азза одновременно взвизгнули, увидев, что по ветке, склонившейся к ним, ползёт, выгибаясь, что-то зелёное и ворсистое.
— Гусеница, — небрежно сказала Леда. — Скоро она окуклится, из неё вылупится бабочка. Зачем кричать? Вы что, альбомов с насекомыми не изучали?

Изучали, конечно. Но ведь попробуй всё это запомнить.

Больше всех в этот день отличился Барат. Когда из кустов, с громким треском, заставив нас дико шарахнуться, выпорхнула ко­ричневая пузатая птица, и понеслась с паническим квохтанием вдаль, он, в первую секунду тоже шарахнувшись, затем мгно­венно опомнился и бабахнул ей вслед из ружья.

Я увидел, как птицу словно подбросило в воздухе, и от краешка крыла у неё отлетело несколько перьев. Она кувыркнулась, развернув веером хвост, и криво-криво, по пологой дуге нырнула в деревья.
— Слишком далеко, мы туда не пойдём, — сказал Раффан, проводив её взглядом. Перевёл его на Барата. — Но ты больше так наугад не пали. И запомни: без крайней надобности не стреляй.
— Так ведь в походе все равно придется стрелять, — усмехаясь, ответил Барат.
— Придётся, конечно. Но повторяю: не нужно этого делать без крайней необходимости.
— Ну ладно… Ну понял… — сказал Барат.

Он после удачного выстрела явно чувствовал себя настоящим героем. Этаким отважным Лотаром из сериала про Дикие Земли: победил всех чудовищ, одолел всех врагов. На него теперь посматривали с опаской: он, вероятно, убил живое, дышащее существо.

А что, он и человека так же может убить?

Наверное, может.

Поэтому, надо думать, Эразм и включил его в состав экспедиции.

В Аркадию мы возвращались притихшие. Кажется, только сейчас мы поняли, какие трудности будут сопровождать нас в походе.

Нам ведь тоже и стрелять придётся, и убивать.

Вот ещё одна причина, по которой Эразм заблокировал нам чипы.

Правда, я сразу решил, что убивать никого не буду.

Слишком уж отвратительно это выглядит.

Кстати, без чипов мы и через Периметр теперь пройти не могли. Не получая гражданских кодов, защитные системы воспринимали нас как чужих. Эразму пришлось создавать специальную программу по идентификации внешности, иначе включился бы инфразвук, а далее автоматически последовал бы при­цельный огонь.

Узнав об этом, я вдруг чувствовал себя как моллюск, вытащенный из раковины: мягкое, беззащитное тело и хищные пасти рыб, проплывающих неподалёку.

У остальных, по-моему, ощущения были не лучше.

Веселился один Барат, которому всё это нравилось.

И, видимо, чтобы поднять нам настроение, Эразм устроил на этот раз официальные проводы. Первая экспеди­ция два года назад отправилась в путь без шума: я, как, думаю, и большин­ство, о ней ничего не слышал. Ушли и сгинули. Я даже имён их не знал. А тут уже за трое суток до выхода об этом якобы грандиозном событии было объявлено по сетям: девять отважных граждан Аркадии отправятся за Периметр, чтобы исследовать Дикие Земли. Ни о каком энергетическом кризисе, ни о каких таблетках, которые мы должны были найти, в новостях, генерируемых Эразмом, не было ни намёка: не надо паники, последствия её могут оказаться катастрофическими.

В общем, на площади, перед колоннадой Дома Искусств состоялась торжественная церемония. Развевались флаги, играла музыка, Эразм, появившийся на экране почему-то в виде изображения, а не голограммы, сказал речь, где прославлял наше мужество, девушки из команды чирлидерш, победившей на недавно состоявшемся Фестивале, вручили нам яркие, светящиеся георгины.

Ноллы среди них не было.

Я нигде не видел её, хотя, разумеется, трудно было различить отдельные лица в толпе.

Мы стояли на вершине мраморной лестницы — нам аплодировали, что-то кричали, пускали в небо красиво разрывающиеся петарды.

Выше них плыли за горизонт жемчужные мелкие облака.

Леда вдруг негромко сказала:
— Скорей бы это закончилось.

Я удивлённо на неё посмотрел. Как бы там ни было, что бы я ни чувствовал в последние дни, но сейчас я был по-настоя­щему горд: Эразм отобрал меня для этого действительного героического похода.

Я слышал шум голосов, я видел лес поднятых в приветст­вии рук, у меня, как я ни сдерживался, слёзы наворачивались на глаза.

Это был чудесный, одухотворяющий миг.

Никогда в жизни я ничего подобного не ощущал.

Леда опять сказала:
— Как сделать людей счастливыми? Убедить их, что они счастливы. Только и всего.

Она стояла рядом со мной.

Нас вообще расставили на верхней площадке парами: Барат и Сефа, Семекка и Петер, Азза и Ракель, Леда и я. А чуть позади нашего полукруга — Раффан.

Мне было странно: о чём это она?

Разве такие слова надо говорить в данный момент?

Или она волнуется перед началом пути?

— Мы дойдём до Гелиоса, — твёрдо сказал я.
Леда повернулась ко мне:
— Конечно, дойдём. Куда нам деться?
Она неожиданно улыбнулась:
— Дойдём.

И вдруг посмотрела — словно видела во мне что-то такое, чего не видел я сам.

Фантастика повесть

Глава 9. Гелиос

В конце августа, когда после недели дождей вновь устанавливается ясная солнечная погода, я наконец выбираюсь из города и по тропинке, которую за последние месяцы утоптали до чер­ноты, иду к Холму, увенчанному каменной насыпью.

Время уже склоняется к вечеру. Я сильно задержался на заседании Городского совета. Оно, как всегда, проходило у нас долго и бурно, в основном из-за Хеллера, который снова — наверное, в пятый раз — предложил создать бригаду охотников для промысла в ближайших лесах.

Аргументация Хеллера достаточно убедительна: спасибо Семекке, что запустила второй биореактор, теперь, несмотря даже на рост населения, мы можем увеличить продовольственные пайки. Но мы ведь не знаем, сколько эти биореакторы ещё будут работать. Не знаем? Не знаем! Они могут остановиться в любой момент.

Что тогда?

Ему, как обычно, возражают Дирр и Гаррон. Пищевое разнообразие — не главная наша проблема, утверждают они. А что до остановки биореакторов, то катастрофы не произойдёт: мы всегда можем перейти на подножный корм.

Гаррон:
— Как вы знаете, при прежнем режиме нам по возрасту не полагался паек. Так распорядился Кошаг. Мы много лет питались травой, листьями, мелкими ветвями кустарника. Достаточно для поддержания жизни. Проверили на себе… А потому хватит толочь воду в ступе! Надо решать другие вопросы, гораздо более важные…

По их словам, необходимо срочно обустроить роддом. Инкубатора у нас больше нет, он заблокирован, по-видимому, всерьёз и надолго. А вчера у одной из женщин опять были неудачные роды.

— Совсем неудачные? — спрашивает Семекка.
— К сожалению, да… В общем, необходимо привести в порядок хотя бы пару палат, заделать щели, отремонтировать и запустить термостаты, подключить электричество, которое, слава богу, теперь у нас появилось…
— Могу бросить воздушку, — отвечает на его взгляд Семекка. — Её, правда, требуется закрепить на зданиях, на столбах. Нужны люди, у меня ведь не десять рук…

С людьми у нас очень серьёзные трудности. За последнее время население Гелиоса в самом деле существенно увеличилось. Подтянулись и подтягиваются беглецы, до сих пор скрывав­шиеся в Развалинах. Теперь здесь, в центре города, обитает уже более двухсот человек. И хотя чуть ли не треть из них преклонного возраста, такого же, как Дирр и Гаррон, но молодых, сильных, здоровых тоже хватает. Однако все они не понимают эле­ментарной вещи: что значит рабо­тать; не ютиться в развалинах и жевать генномодифицированную траву, не клянчить по­дачки у очередного бандита, захватившего власть, а производить еду, инструменты, одежду са­мим, строить жи­льё собственными руками. И если женщины уже начинают внимать нашим настойчивым убеж­дениям: понемногу стирают, штопают, шьют, собира­ют в лесу ягоды и грибы, некоторые даже сушат их про запас, то с мужчи­нами дело обстоит по­чти без­надёжно: никому ничего поручить нельзя, человек вроде и соглашается, во всяком слу­чае не воз­ражает, но стоит на шаг отойти, и он тут же устраивается в тенёчке с такими же сонными, как сну­лая рыба, приятелями. Трындеть непонятно о чём они могут весь день, отрываются толь­ко чтобы поесть или заняться лю­бовью с очередной случайной подругой. В результате зна­чи­тельная часть женщин у нас — беременные, контрацептивы с пищей, о чём когда-то заботился Магнус, больше не поступают. Поневоле вернулись к древнему способу живорождения. Гаррон говорит, что поначалу многие дико пугались: как это — дети появляются не из Инкубатора, а из живота? Были истерики, произошло даже несколько самоубийств. Я и сам, впервые увидев беременную, чуть не вскрик­нул от ужаса: решил, что это какая-то кошмарная патология. Сейчас ничего, вроде привыкли.

Нормальный роддом — одна из наших первоочередных задач.

Хеллер, тем не менее, не сдаётся. Он напоминает, что электричество мы получаем из аварийной системы, а она рассчитана на временное использование.
— Вы ведь сами это нам объясняли, так?..

Он смотрит на Семекку в упор, будто гипнотизируя. Но Семекку, сейчас, после испытаний похода, этим не прошибёшь. Она тоже смотрит в упор на Хеллера, прямо в его горячие коричневые глаза и молчит, пока тот не спрашивает на тон ниже: и что? Лишь тогда она, не торопясь, отвечает: а вот что, надо сидеть над книгами, организовывать тренинги, овладевать профессиями, которые нам остро необходимы, учить детей, а не бегать, как сумасшедшие, по лесам, добывая иногда зайцев и тетеревов…

Семекка абсолютно права. Нам нужны строители, нам нужны механики, нам нужны инженеры, нам нужны агрономы, нам нуж­ны биологи, электронщики, нам срочно нужны врачи… Но, ко­неч­но, преж­де всего нам требуются учителя: те, кто может усваивать, систематизиро­вать знания и передавать их другим. Этим занимаются сейчас Дирр и Гаррон, этим занимается Семекка и немного — я сам. У каждого из нас есть своя группа детей и подростков, они, к счастью, пока увлеченно впитывают все новое. А ещё нам исключительно повезло: библиотека, хранилище бумаж­ных книг, оказалось открытым и неповреждён­ным — сотни спра­вочников, десятки энциклопедий, тысячи учеб­ников по самым разным областям знаний. Кое-что имеется и на электронных но­сителях, правда, большая их часть, вероятно, в результате Де­сятиминут­ной войны, была инфицирована или за­бло­кирована паролями. Пяток компьютеров, которых Семекке удалось запустить, тоже уже на грани. Семекка считает, что они не протянут и года. И всё же это отличная база для старта. Другое дело, что эффект этой базы, отдача от обучения, проявится не раньше, чем через несколько лет.

Такого времени у нас нет.

Конечно, все наши проблемы мог бы решить завод, производственный комплекс, укрытый глубоко под землёй и, судя по по­казаниям индикаторов, технологически вполне работоспособный. У это­го завода универсальные функции, его принтеры могут на­печатать практически всё — от лекарств до одежды, от “вечных” светоэлементов до пулемётов. Но как его запустить? Завод на­ходится сейчас в спящем режиме. Нужны коды доступа, и не один, а по возрастающей иерархии, нужна инструкция по управлению им, тоже наглухо заблокированная. Семекка честно сказала, что пока даже не представляет, как этому подступить­ся. Перевести завод в рабочее состояние, разумеется, мог бы Магнус, но он тоже пребывает в спящем режиме и опять-таки, чтобы его разбудить, нужен код доступа. Но ни Дирр, ни Гаррон кода не знают, а про остальных гелиосцев и говорить не приходится. Ни о каких кодах они слыхом не слыхивали. К тому же Гаррон, и Дирр вместе с ним, категорически против возрождения искусствен­ного интеллекта; более того, они оба считают, что Магнус дол­жен быть уничто­жен, причём как можно скорее. Хватит с нас этой технологической колыбели! Хватит с нас этого счастливого идиотизма, пускающегося слюнявые пузыри! Хватит с нас заботливого сверхразума, вытирающего человеку сопли, кормящего его с ложечки сладенькой манной кашкой, присмат­ривающего, чтобы он не ушиб себе пальчик, а в результате культивирующего социальных дебилов…
— Не создавайте себе кумиров, — это ведь ещё когда было сказано.

В общем, на исходе третьего часа я, пользуясь правом, имеющимся у председателя, закрываю Совет. Да, как ни удивительно, ныне я — председатель Совета. Получилось это само собой: когда пять человек, ещё что-то соображающих, собрались, чтобы среди хаоса и разброда организовать в Гелиосе хоть какую-то власть, Гаррон сразу сказал, что олицетворять её лучше человеку со стороны.
— Большинство взирает на вас как на спасителей, как на ангелов, сошедших с небес, — это придаст Совету первоначальную легитимность…
Никто вроде не возражал.

Семекка, правда, потом ворчливо заметила, что это закорене­лый сексизм, архаическое представление, что мужчина по при­роде своей сто­ит выше женщины, а потому только он и может возглавить Совет. Нахваталась разных слов в книгах. Но я ей лихо ответил, что в примитивных сообществах, каковым мы ны­не являемся, маскулинный вождизм — феномен закономер­ный. Тоже, в свою очередь, нахватался, но пока не из книг, а из раз­говоров с Гарроном и Дирром. Они так охарактеризовали Ко­шага, правившего тут последние десять лет. Гаррон и Дирр — оба грамотные, любят всякие заковыри­с­тые выражения, и до то­го как Кошаг захватил власть в Ге­лиосе, целые дни проводили в библиотеке. Предшественник Кошага, некий Туммус Большой, был мяг­че, позволял своим подданным жить, как хотят, в основном пьянствовал: кто-то надоумил его, как из пищевой пасты гнать самогон, ну и однажды лучший друг полоснул его по горлу ножом.

Впрочем, я уже понемногу тоже начинаю читать. Несмотря на загрузку, на чудовищную, неимоверную занятость, каждый день выкраиваю минимум час, чтобы посидеть над учебниками. Буквы на страницах постепенно складываются в слова, слова — в осмысленные предложения, и та же Семекка считает, что где-нибудь через год я, если постараюсь, смогу сойти за грамотного человека.

В общем, Совет я безоговорочно прикрываю. Мне даже удаётся увернуться от Гаррона и Дирра, которые пытаются перехва­тить меня на выходе из муниципалитета. Я знаю, о чём они хо­тят поговорить со мной. Вокруг Хеллера уже сплотилась группа из пяти — шести человек, все — мужчины, все довольно крепкие, хотя одновременно и вялые, все вооружены ножами и пиками. Гаррон опасается, что нам грозит военные переворот; тот же мас­кулинный вождизм, каковой они на себе испытали. Конечно, произойдёт это не завтра и даже не послезавтра: стихийный ав­торитет “спасителей”, то есть меня и Семекки, в Гелиосе ещё слишком велик. К тому же огнестрельное оружие есть только у нас — ружья, которые мы принесли с собой, а также ружьё и не­сколько пистолетов, отобранных у банды Кошага. Патронов, прав­да, имеется считанное количество, но всё же — это прилич­ная огневая мощь. А ещё у нас есть “армия”, я сформировал её по со­вету Гаррона: два десятка подрост­ков лет че­тыр­надцати-шестнадцати, вооружённых теми же но­жами и пи­ками. Формаль­но — на случай нападения троглодитов. Факти­чес­ки же — как сила, противостоящая предполагаемому мятежу. Все горды тем, что призваны защищать Гелиос. Все с удовольствием мар­шируют по улицам на воскресных учениях. Хеллер уже допу­стил стратегическую ошибку, заявив громогласно, что эти “по­лу­ощи­панные цыплята разбегутся при первой же серьёзной уг­розе”. Теперь “армия” пылает праведным гневом против “охот­ников”, тем более что все солдаты входят в учебные группы Семекки, Гаррона и Дирра. Это уже крепко спаянный коллектив, вряд ли Хеллеру удастся перетянуть их на свою сторону.

Тем не менее проблема имеется.

У меня уже голова идёт кругом от этих проблем.

Вот, например, одна из них — защитная полоса травы, которую я сейчас пересекаю. Она пока ещё сдерживает и лес, и вообще опасную биосферу, однако Дирр, отвечающий у нас за биологию и медицину, утверждает, что хоть трава и генномодифицированная, то есть устойчивая, она всё же медленно вырождается.
— Видите эти проплешины? Через какое-то время мы окажемся лицом к лицу с агрессивной и непрерывно мутирующей биотой.

Перспектива, мягко говоря, не вдохновляющая.

Или, например, проблема оружия. Семекка пока не смогла разблокировать склад, где оно, скорее всего, хранится. Код, по слухам, знал Туммус Большой, но Туммус Большой давно мёртв, у него не спросишь. А если честно, то Семекка с этим не слишком и напрягается. С одной стороны, оружие нам понадобилось бы действительно на случай нападения троглодитов — правда, они, по словам того же Гаррона, не появлялись в окрестностях Гелиоса уже двадцать лет: какой у них тут может быть интерес? С другой стороны, раздача оружия может спровоцировать жестокий конфликт, нечто вроде гражданской войны, где ещё неизвестно, кто победит. В общем, посовещавшись между собой, не ставя в известность Хеллера, мы решили с этим не торопиться.

Наконец я поднимаюсь на Холм. Отсюда открывается вид на западный сектор Развалин. Относительно сохранился пятачок муниципальных строений, в остальном же — осыпи и на­громождения арматуры, постепенно зарастающие кустарником. Ощущение, что эту часть Гелиоса обстреливали и бомбили. Значит, всё-таки не нашествие троглодитов разрушило полис? Хотя что там было на самом деле, уже вряд ли удастся когда-нибудь установить.

А на вершине Холма по-прежнему растёт пирамида камней. Со времени моего последнего появления здесь она стала явно шире и выше. Теперь она доходит мне чуть ли не до подбородка. Гар­рон утверждает, что в полисе сложился уже целый миф о Богорожденной Деве, которая спустилась с небес, чтобы избавить этот мир от несчастий. Она осенила Гелиос своей благодатью, а после смерти и вознесения стала его небесной заступницей. Люди, женщины в основном, по вечерам приходят сюда молиться и верят, что если принести с собой камень, то их молитва будет услышана.

Гаррон полагает, что это позитивный момент. У нас в Гелиосе стала формироваться некая кровная общность: новое племя, этническое единство, новый народ, можно даже ска­зать — новая нация. А всякая подобная общность сразу же создает и собственный миф — о своих праведниках, о своих героях, о своём сотворении из исторического небытия.
— Вот увидишь, если нам повезёт и мы выживем, а я на это надеюсь, то лет через сто здесь будет воздвигнут грандиозный мемориал — Дева с мечом, в память о божественной воле, давшей нам жизнь.

Ну что же.

Всё может быть…

Леда прожила ещё около суток. Большую часть времени она пребывала в беспамятстве, но изредка приходила в себя и тогда разговаривала с Семеккой. Мы перенесли её в одну из комнат мэрии, там сохранился диван, а Гаррон, который почти сразу возник возле нас, раздобыл откуда-то пару полотенец и простыней.

Меня к ней больше не допустили.

Семекка сказала:
— Она не хочет, чтобы ты запомнил её — такой. Она умирает… Тяжёлый процесс… Честное слово, тебе не стоит смотреть на неё…

Так что Леду я больше не видел.

И сильнее всего меня в эти сутки мучило то, что если бы мы сейчас находились в Аркадии, то Леду, вероятно, удалось бы спасти.

В Гелиосе у неё шансов не было.

Она умерла около часа дня.

Семекка вышла из дверей муниципалитета, и по лицу её стало понятно, что Леды более нет.

Я ничего не знаю о ней. Я не знаю, как Леда жила до встречи со мной, чем увлекалась, чем занималась в Аркадии, влюблялась ли хоть раз, хоть в кого-нибудь, чего вообще хотела от жизни.
Нет, кое-что я всё-таки знаю.
Я знаю, что она умела читать. И читала всегда, когда только могла.
Не так уж и мало.

А кроме того, — это уже рассказала Семекка — Леда сама попросилась в пару со мной, узнав, что после разрыва с Ноллой я впал в депрессию.
Обронила тогда:
— Кажется, он умеет любить.
Семекка клянётся, что именно такие слова были произнесены.
Наверное, она чего-то ждала от меня.
Может быть, и любви.
Может быть, лишь — одного настоящего взгляда.
Такого, каким сама на меня посмотрела.
Жаль, что я ни о чём не догадывался.
Попросту не успел ни почувствовать ничего, ни понять.

И всё же главного в своей жизни она достигла. Она вырвалась из Аркадии, сделав шаг в опасный, жестокий, зато подлинный мир. Вырвалась из декораций картонного счастья и вытащила оттуда меня.
Вот, что я знаю.

А ещё я знаю, что Гаррон ошибается. Никакого памятника Небес­ной Деве здесь, на Холме, не будет. Во всяком случае пока я жив и могу что-то решать.
У нас больше не будет кумиров.
У нас больше не будет богов — ни электронных, ни заоблачных, ни земных, какой бы рай, какое бы благоденствие они нам ни сулили.
Никто ничего не получит даром.
Тем более — счастье, пусть даже оно и для всех.
Хочешь счастья — создай его сам.
А если кто-то посчитает себя обиженным и захочет уйти, что ж, пусть уходит — ищет другую судьбу.

Я достаю из кармана камешек, подобранный на тропинке, и кладу его на верх пирамиды.
Вот, что здесь будет, — просто пирамида камней.
Камешек мой чуть соскальзывает, и через секунду его уже не отличить от всех остальных…

Андрей Столяров

Понравилась статья?
Поделитесь с друзьями.

Share on facebook
Share on twitter
Share on vk
Share on odnoklassniki
Share on telegram
Share on whatsapp
Share on skype

При копировании или перепечатке материалов активная индексируемая ссылка на сайт fitzroymag.com обязательна.

4.3 3 голосов
Оцените статью
Подписаться
Уведомить о
0 Комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии