Аркадия

Фантастическая повесть Андрея Столярова. Часть III
Фантастика повесть
Коллаж от Алисы Курганской

Глава 5. Лес

К концу дня становится ясным, что они окончательно заблудились. После смерти Раффана руководство группой, ес­тественно, берет на себя Леда и спокойным, но непререкаемым голосом говорит, что главное сейчас — уйти от калебов. Следующие четыре часа они в хорошем темпе идут сквозь лес, который становится то гуще, то реже, идут практически наугад, доворачивая туда, где между деревьями брезжит просвет, а затем, наконец наткнувшись на мелкую речку, скорее на широкий ручей, струящийся по камням, ещё около часа бредут вверх по течению. Останавливаются они лишь к вечеру, когда воздух начинает темнеть: Семекка падает, оступившись, соскользнув с камня ногой, кое-как становится на четвереньки, снова соскальзывает. Её с трудом выволакивают на берег.

Сил ни у кого нет. Дим с Петером всё-таки умудряются развести костёр. Доедают последнюю пищевую пасту из тюбиков, запивают её сырой водой из ручья — даже Леда не напоминает, что, раз уж дезинфицирующие таблетки закончились, воду следовало бы вскипятить. О том, чтобы установить ночные дежурства, она тоже не заикается: бесполезно. Семекка и Петер уже посапывают, прижавшись друг к другу. У Дима веки безнадёжно слипаются, отгораживая его от всего. Вздёргивая их в наваливающейся дрёме, он с тупым удивлением отмечает, что Леда, тем не менее, ещё сидит у костра, развернув на коленях карту, сверяясь то с компасом, то с шагомером.

Шепчет:
— Так где же мы?.. Где мы?.. Где?..

Ответа на этот вопрос ей, видимо, не найти. Кругом лес и тьма, простирающиеся на тысячи километров, и нет ничего, кроме леса и тьмы, кроме встающих из буреломов теней, кроме шорохов и поскрипываний обросших лишайниками древесных стволов.

Диму кажется почему-то, что если они заснут, то больше уже не проснутся. Лес поглотит их, растворит в своём мраке, так же, как первую экспедицию. Раффан погиб, до Гелиоса им не дойти, никто не узнает, что с ними случилось.

Но когда — как представляется, всего минут через пять — он открывает глаза, то поляна с мелкими валунами, высовывающимися из травы, уже залита утренним солнцем, приветливо трепещет листва, жизнерадостно перелетают с места на место какие-то жужжащие насекомые, небо такое синее, словно только что появилось на свет, а у костра, который, оказывается, не погас, сидит человек и деловито поворачивает что-то подвешенное над огнём: запах жареного мяса разносится, наверное, метров на сто.

Тут же Дим замечает резкое движение неподалёку. Леда, лежа на животе, прильнула щекой к прикладу, изготовившись для стрельбы:
— Ты кто?
Голос у неё со сна — смесь фальцета и хрипа. Палец — на спусковом крючке.
— Меня зовут Яннер, — неторопливо говорит человек. — Уберите ружьё, я не представляю для вас угрозы. Вообще — не шумите. В лесу не стоит шуметь. Здесь каждый звук что-то значит. Рёв — это хищник заявляет права на свою территорию. Писк или визг — сигнал об опасности. Гомон вспугнутых птиц — кто-то идёт. Обзор в лесу ограничен, надо полагаться на слух. Знаете, как я вас нашёл? Услышал вчера пальбу.

В речи его звучит странная рассудительность. Словно школьник отвечает у доски выученный урок. И, проморгавшись, Дим видит, что это и в самом деле подросток, лет четырнадцати-шестнадцати, в потрёпанном, но ещё крепком комбинезоне.

Леда одним плавным движением усаживается, по-прежнему держа ружье наготове.
— Откуда ты?
Яннер пожимает плечами:
— Давайте сперва поедим. Мне тут удалось зайца добыть, удачный выстрел из лука. Тоже правило для тех, кто обитает в лесу: если существует возможность поесть, ей надо пользоваться…

Устоять перед приглашением невозможно. Прошли те дни, когда один вид кроваво освежеванной тушки вызывал у них отвращение. Сейчас дымный запах жаркого сводит с ума. Через минуту заяц разодран на части, воздух заполняется звуками поспешного жевания и причмокиваний. Жестковатые, но восхитительные на вкус куски они запивают отваром, Яннер приготовил его из зонтиков подсохших цветов. После осточертевшей пищевой пасты у них настоящее пиршество.

А пока они торопливо насыщаются, сглатывают, облизывают жирные пальцы, Яннер рассказывает, что он вырос в полисе, который собственного имени не имел — просто Город, так его называли. Судя по деталям, это был маскулинный полис, “голубая культура”, базирующаяся на чистых генетических линиях, Эразм, помнится, рассказывал о чём-то таком. Судьба полиса оказалась трагичной: пришла “слюдяная чума”, школа-питомник, где Яннер учился, вымерла практически вся, ну вот — он ушёл…

При слове “чума” все замирают. Семекка аж вздрагивает, что-то роняет, а Петер с испугом смотрит на кость, которую до белизны обглодал. Яннер, однако, так же рассудительно говорит, что бояться нечего: было это больше года назад, и он ведь не заболел.
— Сам ты можешь и не болеть, но при этом быть носителем вируса, — замечает Леда.
— Целый год? Это вряд ли… Но как хотите, — Яннер демонстративно отодвигается — пересаживается на валун в метре от постепенно затухающего костра. — Кстати, там, за речкой, я нашёл… двоих… они не из вашей группы?
— Барат и Сефа, — говорит Леда. — И… что?
— И то, — Яннер обтирает руки травой, разглядывает свои позеленевшие пальцы. — Вы — молодцы: убили главного, вожака, калебы, утратив координацию, отступили. А вот этим двоим, напротив, не повезло: калебы уже избрали нового доминанта… Но ваш след они потеряли, ушли — вон туда…
Он показывает вниз по течению.
Блестит на перекатах серебряная вода.
— Так ты уже год живёшь в этих лесах?
— Ну — не совсем, — отвечает Яннер.

И объясняет, что почти три месяца он провёл в одной из религиозных коммун — там, на юго-востоке, километров сто — сто двадцать отсюда. Население — около четырёхсот человек. Молятся Солнцу-Отцу, молятся Луне-Матери, никакой техники — обработка земли вручную, лопатами и мотыгами. Ежедневные радения по два-три часа: как одержимые, с воплями и стенаниями, скачут возле костра. Ему там не понравилось, он сбежал. Между прочим, за этот период чумой от него не заразился никто, а ведь инкубационный период её около суток… И ещё, добавляет Яннер, он две недели обитал в Механическом городе, слышали, может быть, сращивание людей и машин: сознание человеческое, носитель — из металла и биопластика, части взаимозаменяемы, считается, что в таком состоянии можно жить вечно. Другое дело, что эти механозавры иногда как бы сходят с ума, вдруг ни с того ни с сего такой монстр начинается двигаться исключительно по прямой, идёт как ослепший, круша всё на своём пути.
— Мы одного такого видели, — говорит Леда.
Семекка кивает:
— Кошмар…

Они слушают его очень внимательно. Это ценная информация, как раз та, что требуется и им, и Эразму. А затем, когда Яннер наконец умолкает, Леда, в свою очередь, рассказывает ему об Аркадии. Она говорит о просторном и светлом полисе — с тремя озёрами, полными хрустальной воды, с большими парками, с чистыми улицами и домами. О полисе, где люди не знают ни голода, ни насилия, ни болезней, где они живут в безопасности, поскольку от внешнего мира их защищает надёжный Периметр. О полисе, жители которого счастливы: каждый занимается любимым делом и потому жизнь его исполнена смысла. Она рассказывает о галереях картин, о павильонах, где выставляются изделия высокого ремесла, о самодеятельных концертах, собирающих полные площади зрителей, о ежеквартальных Праздниках Песни, таких же ежеквартальных Праздниках Мастеров, рассказывает о Больших Ежегодных играх, о красочных флагах, развевающихся на ветру, о музыке, исполняемой в честь чемпионов, о грандиозном лазерном шоу в день завершения Игр… Голос её несколько суховат, но, вероятно, поэтому звучит убедительно. Знакомые с детства картинки так и всплывают у Дима перед глазами.

— Ну и почему же вы из этого рая ушли? — спрашивает Яннер.
Это не ирония, он действительно интересуется.
Леда пару мгновений колеблется, она, чувствуется, не знает, насколько можно ему доверять, но всё-таки излагает причины.
Так же сухо и коротко.

— Топливные элементы? Таблетки? Диоксид урана?.. — повторяет Яннер. — Я в этом не разбираюсь. У нас в Городе была плотина, гидроэлектростанция… Так я, во всяком случае, слышал… А Гелиос, да, такой полис есть, заброшенный, примерно вон там, на северо-запад, вы его проскочили, километров восемьдесят отсюда…
— На карте показать можешь? Сориентировать нас от этой реки?
Она пересаживается к Яннеру.
Тот ведёт по бумаге карандашом:
— Примерно вот так… Здесь, правда, будет поселение троглодитов, лучше его обойти…
— А в самом Гелиосе?
— Не знаю… Я в город не заходил. Но троглодиты тоже — заброшенные города не любят… Да вы его сразу заметите — там здоровенная стела и надпись металлическими буквами “ГЕЛИОС”, а выше — эмблема, восходящее солнце. Из стекла, что ли, сияет. Видно её километров за пять…
— Ты умеешь читать? — удивляется Леда.
— А вы разве не умеете? — в свою очередь, удивляется Яннер.

Диму кажется, что все оглядываются на него. Он единственный в группе, кому недоступна магия букв. Насчёт Леды этот вопрос не стоит: она и во время подготовки к походу не отрывалась от книг. Семекка и Петер тоже — рылись в каких-то справочниках. Читать не умел Барат, но о Барате сейчас можно забыть.

Ладно, проехали.

Яннер с сожалением говорит:
— Я бы довёл вас до Гелиоса, но мне надо на юг.
— А что там?
— Пара феминных полисов, Агарта, Ирея, оба вроде — живые.
— Феминные полисы? Тебе-то зачем?
— Ищу… одного человека…
— Какого ещё человека?
— Ну… человека… Мне его надо найти…

Эти слова как будто служат сигналом. Яннер встает, закидывает на плечо ладный брезентовый рюкзачок, слегка кивает им всем:
— Ну, я пошёл…

И, не дожидаясь ответа, сделав пять-шесть быстрых шагов, растворяется среди деревьев. Вот что значит опыт жизни в лесу: ни одна ветка не шелохнулась, не хрустнула.

Только что был — и всё, его уже нет.

Петер и Семекка переглядываются, а затем поворачиваются и со значением смотрят на Леду:
— Он — вполне наш.
— Да, — соглашается Леда.
— Вернём его?
— С нами он не пойдёт. Вы же видите.
— Думаешь, не уговорим?
— Нет.
— Что происходит? — нервно интересуется Дим.

Он чувствует: дело тут не в книгах и чтении. Происходит нечто действительно странное — как будто все они знают что-то такое, о чём он понятия не имеет.

Причём знают уже давно.

С самого начала похода.

— Ну так что? — требует он.
В нём вздымается раздражение, накопившиеся за последние дни. Что за тайны, что за секреты могут быть у них друг от друга? Они же делают общее дело. Если ему толком не объяснят, не расскажут прямо сейчас, то он встанет и, как Яннер, уйдёт в чащу леса. Куда, зачем? — разберётся потом. Но — уйдёт. А они без него — как хотят.

Наверное, то, что он чувствует, отражается у него на лице.

Эти трое вновь переглядываются, вероятно, что-то безмолвно решая.
— Вспомни Ракель и Аззу, — неохотно говорит Леда.
Для Дима — полная неожиданность:
— Причём тут они?
— Зачем Эразм включил в нашу группу двух слабеньких девочек, для похода совершенно неприспособленных? Ты их помнишь?

Дим вспоминает Аззу, беспомощно болтающуюся на турнике. Или Ракель, которая растерянно останавливается перед рвом с водой.

— Ну и зачем?
— Это была сознательная жертва, — говорит Леда. — По расчётам Эразма, наши шансы дойти до Гелиоса составляли ничтожную величину. Мы и физически, несмотря на все тренировки, были не подготовлены, и психологически представляли собой размазню: раскиснем после первых же неудач. Дисциплинировать нас могла бы наглядная смерть. Необходимо было, чтобы мы поняли: либо сконцентрируемся, соберём все силы в кулак, либо умрём. Элементарный расчёт. Простая арифметическая задача: пусть погибнут два человека, умрут как пример, зато выживут остальные.
— Откуда ты это знаешь?
— Эразм сказал.
— Прямо так взял и сказал?

Дим щурится.

Он ей не верит.

— Эразм не можем нам лгать, — снисходительно поясняет Леда. — Это базовый принцип, вшитый в его программу. Эразм может дать несколько различных интерпретаций, он может использовать — назовём это так — научное иносказание, что, кстати, делает не так уж и редко. Но если задавать грамотные вопросы, если ставить их прямо, если уметь спросить — получишь однозначный ответ. Раффан умел спрашивать. И потому он данный ответ получил.
— А как же Барат и Сефа? И сам Раффан?
— Это тоже запланированные потери. Эразм, просчитав алгоритм, сделал вывод, что из всей нашей команды до Гелиоса дойдут лишь трое. А обратно вернутся двое или даже — один.

 

Дим сбит с толку. Он-то подозревал, что от него скрывают какую-то жуткую тайну, какой-то секрет, от которого зависит их жизнь и смерть, а тут — банальные рассуждения о шансах дойти до цели. Запланированные потери? Ну так и что? Эразм их предупреждал, говорил прямо: в Аркадию вернутся не все. Но ведь они пошли добровольно, никто их не заставлял. Правда, Эразм вряд ли предполагал, что одним из первых погибнет Раффан.

— Ладно, надо двигаться, — подводит итог Леда.

Дим ощущает, однако, что разговор этот не завершён. Что-то недосказанное повисло в воздухе, а потом вместе с дыханием проникло в него и теперь покалывает изнутри как кремнистая пыль.

Или, быть может, это смутное эхо предчувствия: через четыре часа на первом дневном привале они теряют Петера.

Всё в этот день идёт как-то нескладно. Сначала они влезают в густой колючий кустарник, спутанный клубами как железная проволока. Изогнутые колючки цепляются за одежду, царапают кожу, не хотят отпускать. Потом ещё долго приходится обирать их с себя. Далее Семекка обжигается о крапиву. Собственно, это вовсе и не крапива, а довольно красивое, раскидистое, как пальма, растение, с широкими багровыми листьями, очерченными лимонной каймой. В междоузлиях его светятся янтарные ягоды. Леда, подумав, говорит, что есть их нельзя. Откуда она столько знает? Ну да, она ведь читала книги. Семекка всё-таки пробует сорвать одну: от ягод исходит сладкий, завораживающий аромат. И вот результат — пальцы у неё сразу же покрываются волдырями, они чешутся, не помогает даже универсальная мазь… И наконец, вероятно, отупев от усталости, они чуть ли не натыкаются на поселение троглодитов. Леда буквально в последний момент отчаянно машет рукой, приказывая всем лечь. В просветах деревьев видны хижины из сплетённых ветвей, волокуша, груженая какими-то толстыми земляными корнями, пара голопузых детишек, пытающихся вскарабкаться на неё. Выходит из ближней хижины человек, низкорослый, заросший, обтянутый по бедрам тряпьем, гортанно кричит на детей. У Дима судорожно сжимается сердце. Хорошо ещё ветер дует со стороны поселка, троглодиты не почуяли их приближения.

В общем — ползком назад, бегом, пригибаясь, в чащу, чтобы побыстрее скрыться из виду, и затем очередной марш-бросок, вычерпывающий из тела последние силы. Часа через два они чуть ли не замертво валятся на какой-то поляне, задыхаясь, надеясь, что отошли от посёлка достаточно далеко.

А когда они немного приходят в себя, Семекка вдруг вскрикивает, расширенными зрачками уставясь на Петера. Тот полулежит, как на подушку, откинувшись на шарообразный пружинистый куст, охватывающий с двух сторон его тело. Куст странно безлиственный, кожистый, видимо суккулент, зато со множеством мелких веточек, которые шевелятся, будто живые: свиваются в колечки и вновь распрямляются. Часть этих веточек проросла в открытые шею и руки Петера, набухнув под кожей коричневатыми зловещими венами.

— Пе-е-те-ер! — отчаянно кричит Семекка.

Голос отрывается от неё и звуковым дымом расплывается по верхушкам деревьев.

Петер медленно поднимает веки. Смотрит он не на них, а куда-то в пространство, в мир иной, где ничего окружающего не существует. По лицу его расплывается идиотическая улыбка блаженства.

Улыбка счастья.

Улыбка бесконечно удовлетворённого человека.

— Пе-е-те-ер!..

Семекка выхватывает нож. Примеривается — то выше, то ниже — чтобы вырезать Петера из сомнамбулической ветвистой могилы.
— Стой!.. — это кричит уже Леда.
— Он умрёт!..
— Говорю: стой!.. Подожди!..

Леда обматывает ладонь платком, через него осторожно сжимает одну из свободных веточек и резким движением отламывает её.

Из разлома брызжет белесый сок.

В ту же секунду тело Петера выгибается, словно от электрического разряда, и он стонет так страшно, что кажется — это агония.

Лицо его — гримаса страдания.

— Стой!.. Ты его убьёшь!.. Он не выдержит болевого шока!.. Вспомни, мы же видели в ботаническом атласе — это куст-людоед…
Семекка опускает нож.
Дышит она мелко и часто.
— Что же делать?
Леда присаживается рядом и обнимает её за плечи.
— Надо идти, — говорит она. — Послушай меня: мы сейчас встанем и пойдём дальше, потому что надо идти.
Семекка мотает головой:
— Нет-нет-нет…
— Он уже не видит нас и не слышит.
— Нет-нет-нет!.. Я не уйду отсюда!.. Не уйду!.. Не уйду!..

Семекку трясёт.

Леда оборачивается к Диму и смотрит на него как бы оценивающим и одновременно требовательным взглядом.

Тот невольно встаёт:
— Что?
Леда тоже встаёт:
— Помоги мне её поднять…

Фантастика повесть
Коллаж от Алисы Курганской

Глава 6. Аркадия

— Такова ситуация, — подводя итог разговору, сказал Раффан. — Подумай. Мы тебя не торопим. Хотя, конечно, времени у нас почти нет. Добавлю одно: будет трудно, будет неимоверно трудно. Риск и смерть будут подстерегать нас на каждом шагу. Ты же знаешь, что такое Дикие Земли. Ничего не поделаешь, за счастье нужно платить. Зато Аркадия будет жить. — Он искоса на меня посмотрел. — Хочешь спросить о чём-то?
— Почему Эразм не рассказал мне об этом сам?
— Эразм решил, что будет лучше, если это сделает человек. Вот я, например. И он, вероятно, прав. Эразм для нас — высшая этическая инстанция, любое слово его, совет, даже просьба воспринимаются как приказ, который следует исполнять. А в данном случае мы не хотим никого принуждать. Никто давить на тебя не станет. Ты сам распоряжаешься своей жизнью. И если откажешься, то не будет никаких обвинений, упрёков. Никто тебя не осудит…

Мы сидели на скамейке около небольшого пруда. Пруд пора было чистить, по краям воды уже начинала, как пена, скапливаться пятнистая ряска. На другой его стороне воспитательница в белом хитоне вывела на прогулку младшую группу из Инкубатора. Дети шли парами и держали за ниточки разноцветные воздушные шарики. Время от времени кто-нибудь, зазевавшись, свою ниточку выпускал, шарик тут же взлетал и тогда все начинали кричать и подпрыгивать.

— Подумаешь?
— Хорошо, — сказал я.
Голос прозвучал как бы со стороны.

Это были самые тяжёлые дни в моей жизни. Стоя на пьедестале во время церемонии награждения, слушая торжественный гимн, возносимый к небу фанфарами, я дрожал от восторга: всё-таки почётное второе место на Играх. Синий район впервые за многие годы вошёл в число победителей. То-то ликование будет в команде! То-то прогремит праздник во всех наших кварталах!.. Но уже через пару минут, когда меня окружили болельщики, что-то кольнуло: среди них не было Ноллы. Я завертел головой: где же она? — и почти сразу увидел её в гораздо большей толпе возле Барата. Причём в этот момент Нолла висела у него на шее, болтала ногами в воздухе и визжала как девочка. Мне это не слишком понравилось. Поздравить, конечно, можно, но с чего вдруг так радоваться, обниматься?.. Ничего, через пять минут подойдёт, я ей скажу.

Нолла, однако, не подошла ни через пять минут, ни через десять, ни даже через пятнадцать. Болельщики увлекли нас с Баратом в разные стороны. Боюсь, что я был с ними не слишком приветлив. Тренер Максар, возбуждённый, взъерошенный, то и дело тыкал меня в бок кулаком: ну что ты куксишься, ну ты хотя бы руки людям пожми!.. А я, задёрганный, пытаясь улыбаться и что-то невпопад бормоча, раз за разом вызывал по мысленному коннекту Ноллу, но мои вызовы автоматически сбрасывались. Нолла категорически не отвечала. Не отвечала она ни когда мы пили шампанское за наш общий успех, ни когда я, провожаемый стаей девчонок, кое-как плёлся домой. И вечером она мне тоже не отвечала. Лишь ближе к ночи от неё пришло текстовое сообщение: “Не вызывай меня больше, не надо”… Правда, к тому времени я уже всё понял. В вечерней хронике, почти целиком посвящённой Играм, в первых же кадрах показали подробно, как мы с Баратом бежим, он, кстати, действительно был дико оскаленный, а затем — его интервью, где он что-то бубнил о “вдохновляющем чувстве победы”. Нолла в это время откровенно прижималась к нему, а он обнимал её за плечи мускулистой рукой.

— Новая подруга Жёлтого чемпиона, — представил её ведущий. Сунул ей к губам микрофон. — Что вы чувствуете в данный момент?
И Нолла, сияя, выдохнула:
— Я счастлива!..

Мне будто плеснули кипятком в сердце. Дней пять или шесть после этого я вообще не выбирался из дома. Пытались связываться со мной болельщики — я поставил весь свой коннект на отказ. Пытался, уже физически, прорваться тренер: звонил в дверь, стучал, что-то выкрикивал — я ему не открыл. Я не хотел никого видеть. Мир вдруг схлопнулся, дневной свет померк, мне стало трудно дышать: в воздухе не хватало теперь каких-то жизненных элементов; он больше не впитывался в ток крови, омывая затем сердце и мозг, а равнодушно заполнял лёгкие, и далее так же, с механическим равнодушием, истекал куда-то в пространство. Казалось, что каждый выдох уносит с собой и частицу существования — скоро, уже скоро останется от меня только неощутимая пустота. Я как бы растворялся в провале небытия: не помогали ни телешоу, бурно обсуждавшие Игры, ни героический сериал про Дикие Земли, который как раз в эти дни запустил новый сезон. Я бродил по квартире, куда переехал, став чемпионом района, ел что-то из стандартного рациона, хотя мне, опять-таки как призеру, были положены различные премиальные дополнения, стоял у окна, глядя на праздничные гуляния: толпы растекались по улицам, размахивая баннерами и флажками, скандируя речёвки, пуская в небо огненные петарды. Всё доносилось до меня ослабленно, будто сквозь толщу стекла. Я утратил всякое представление, кто я теперь, для чего, почему и зачем: жизнь заканчивалась, впереди простирался серый туман.

Не помогали даже долгие разговоры с Эразмом. Уже в злосчастный день Игр он сам связался со мной, поздравил с успехом: как бы то ни было, но второе место для новичка — это серьёзное достижение, в восторге весь ваш Синий район, — а про Ноллу, насчёт которой он, естественно, был в курсе, сказал, что, к сожалению, мы, хоть и освобождаемся постепенно от груза первобытных инстинктов, но собственно биология в нас ещё очень сильна. Особенно это касается женщин: они по природе своей ориентированы на продолжение рода. Конечно, мы уже давно отказались от живорождения — это слишком трудоёмкая, мучительная процедура, отягощённая к тому же множеством рисков, но реликтовые поведенческие структуры, сопряжённые с ней, никуда не исчезли: женщины по-прежнему тяготеют к успешным мужчинам, способным, по их интуитивному представлению, обеспечить им, женщинам, вместе с подразумеваемыми детьми, бла­гополучное существование.

— Так ведь детей сейчас ни у кого нет, — буркнул я.
— Собственных детей нет, ты прав, но инстинкт, выраженный соответствующей реакцией, сохранился. Нолла — тот самый случай. Ничего удивительного, она просто следует зову природы. И обрати внимание на важный момент: ты рассматриваешь ваш разрыв как потерю, но ведь он — в определённом смысле, конечно, — ещё и приобретение. Переживание несчастной любви — чрезвычайно ценный эмоциональный контент, он расширяет сознание, делая его глубже и восприимчивее. Вот увидишь, благодаря ему, следующая твоя любовь будет более яркой, насыщенной, и одновременно — более мудрой… Ну и далее: время лечит… всё в жизни проходит… всё забывается… посмотри, сколько девушек твоего района хотели бы поближе с тобой познакомиться…

Он связывался со мной каждый день. Всё было вроде бы правильно, убедительно, но эта правота почему-то меня ни в чём и нисколько не убеждала. Мне не нужны были никакие девушки, мне не нужен был опыт несчастной любви — мне была нужна только и исключительно Нолла. Ею полны были комнаты, вплоть до звука быстрых шагов, в тишине чудился её голос, её игривое: ну, Димчик, иди же ко мне, в воздухе ощущался запах её духов…

И всё же Эразм выдернул меня из депрессивной апатии. Взял за шиворот и встряхнул так, что ляскнули зубы. Примерно через неделю моих унылых терзаний, когда я уже начал в отчаянии царапать ногтями стены, он сообщил, что со мной хочет поговорить один человек.
— Это важно. Я прошу тебя встретиться с ним.

Звали человека — Раффан. Я без всякого энтузиазма приплёлся в парк, где мы договорились увидеться. Ничего особенного я от этой встречи не ожидал, но первые же слова Раффана обрушились на меня как грохочущий камнепад.

Вот это была встряска, так встряска!

Оказывается, Аркадия находилась на грани гибели. Всё, что окружало меня, к чему я привык, грозило исчезнуть. Причина же этого заключалась в том, что жизнедеятельность нашего полиса обеспечивала энергией некая подземная станция, работающая, по словам Раффана, на ядерном топливе.

— Что это такое, я сейчас объяснять не буду. Сам толком не разбираюсь, да и не имеет значения. Тут важно знать одно: оно, это топливо, представляет собой прессованные таблетки, состоящие из изотопов — особого рода веществ. В принципе запасов этих таблеток нам должно было хватить ещё лет на сто, проектировщики позаботились, можно было бы не беспокоиться, однако в результате Десятиминутной войны, которая частично затронула и Аркадию, функциональность Эразма деформировала вирусная торпеда, просочившаяся по сетям. К счастью, Эразм её почти сразу дезактивировал, но всё же несколько миллисекунд работа станции находилась под контролем противника, за это время был отдан приказ на самоуничтожение и значительная часть топлива, этих самых таблеток, спеклась, якобы для того, чтобы предотвратить ядерный взрыв. Сохранить удалось лишь около пятой части запасов, то есть срок жизни Аркадии резко уменьшился.

К тому же, объяснил мне Раффан, для локализации очага самоуничтожения, для того чтобы остановить этот процесс, были использованы ремонтные роботы, большая часть которых, к несчастью, вышла из строя. А без ремонтных роботов начали по мере износа выходить из строя и роботы, обеспечивающие функционирование городского хозяйства. И если базовую инфраструктуру — электросети, телекоммуникации, канализацию, водопровод, ну и, конечно, Периметр, — ещё удаётся поддерживать в рабочем режиме, то на всё остальное мощностей уже не хватает.
— Ты же видишь, что даже для разборки Развалин приходится привлекать людей, хотя эта работа довольно рискованная…

В общем, Эразм был вынужден пойти на крайние меры. Был постепенно сокращён срок жизни граждан Аркадии: с девяноста до шестидесяти пяти лет, фармацевтика и биопластика для людей преклонного возраста требовала слишком больших затрат. Одновременно была снижена численность вступающих в жизнь поколений, в результате население полиса сократилось примерно наполовину. Так же пришлось ограничить и разнообразие пищевых рационов: биореакторы, кстати чрезвычайно энергоемкие, не справлялись с нагрузкой, и разнообразие типов одежды, и номенклатуру Больших Ежегодных Игр, да много чего. Даже новые сериалы в сетях появляются сейчас по три штуки в год, а не по двадцать пять — тридцать, как до войны. И всё равно мы живём на пределе. Если в ближайшее время не удастся расширить энергоресурс, население Аркадии придётся опять сокращать по меньшей мере на треть.

И вот тут Раффан подошёл к главному. В принципе дополнительные энергоресурсы, эти самые топливные таблетки, мы могли бы найти. Эразм проанализировал ситуацию, сложившуюся после Десятиминутной войны, сопоставил её с информацией, полученной дронами, тогда они у нас ещё были, и пришёл к выводу, что один из полисов, а именно Гелиос, лет двадцать-тридцать назад, вероятно, погиб. Причём погиб он, скорее всего, не в результате атаки вируса, а под натиском орд троглодитов, прорвавших Периметр. Видимо, Магнус, тамошний искусственный интеллект, выбрал неправильную стратегию: экономя энергию, слишком снизил плотность защитных систем. Гелиос был разрушен, но как раз поэтому топливные таблетки там могли сохраниться. Троглодитам они ни к чему.

— К тому же нам повезло. Гелиос находится сравнительно недалеко от Аркадии. Подготовленная группа может дойти до него дней за десять. Понимаешь? Добраться до Гелиоса, вынуть ТВЭЛы — это такие сборки тепловыделяющих элементов — и принести их сюда. Даже учитывая опасность Диких Земель, задача вполне выполнимая.

 

Я был действительно потрясён. Аркадия, которую я знал с детских лет, перестанет существовать? Заболотится этот пруд, протухнет, сгниет; проржавеет ажурная эстакада, соединяющая Южный и Северный парки, обрушатся башенки сказочного Дома Искусств, асфальт улиц потрескается, на человеческий рост взметнётся из неё колючий чертополох…
— И вы предлагаете мне?.. — я запнулся.
Вновь закричала и запрыгала малышня на другой стороне.
— Да, кому-то придётся идти, — ответил Раффан. — Другого выхода у нас нет.

Так я оказался в составе экспедиционной группы. Вся моя жизнь изменилась буквально в одно мгновение. На краю Южного парка был выгорожен особый участок — мы сразу же назвали его Полигоном — пересечённый канавами, рвами с водой, специально заваленный валежником, сучьями, вздыбленный насыпанными глинистыми холмами, и мы ежедневно отрабатывали на нём умение продвигаться по Диким Землям: бег с перепрыгиванием через препятствия, долгую изнурительную ходьбу, когда ни на секунду нельзя было снизить темп, обдирая кожу ладоней, карабкались на деревья, ползали по земле, учились маскироваться в траве, в приземистом жёстком кустарнике. А кроме того — разжигать костёр, строить шалаши, укрываться от непогоды, готовить пищу: один из биореакторов специально для нас синтезировал разные полуфабрикаты, ориентироваться по солнцу, по мху на деревьях, определять съедобные растения, ягоды и грибы.

Особые занятия происходили у нас по стрельбе. Вообще-то огнестрельное оружие в Аркадии отсутствовало как факт: от внешних угроз нас защищал Периметр, а любые внутренние силовые конфликты, ссоры, драки, которые, надо сказать, вспыхивали нечасто, Эразм тут же гасил через чипы. Да и не было у нас силовых конфликтов в последние годы, кому охота после парализующего удара валяться обездвиженным на полу под насмешки приятелей. Другое дело — Дикие Земли. Эразм открыл оружейный склад и рекомендовал короткоствольные ружья с магазинами на десять патронов.

— Только не перестреляйте друг друга, — настойчиво предупреждал он. — Оружие требует внимательного и осторожного обращения.

Выматывались мы до крайности. Физические нагрузки были значительно выше, чем когда я под руководством Максара готовился к Играм. Пару раз мне даже приходила в голову мысль, что если бы я так же интенсивно тренировался по бегу, то, честное слово, мог бы стать чемпионом. Никакой Барат не сумел бы меня обогнать.

Но и это было ещё не все. После физподготовки, которая обычно заканчивалась к обеду (разве что занятия по стрельбе назначались иногда на вторую половину дня), мы возвращались в общежитие, где нас поселили, и после краткого отдыха занимались ситуационным анализом.

Тут дело тоже обстояло непросто. Эразм, который эти занятия вёл, откровенно признался, что карты, имеющиеся в нашем распоряжении, весьма приблизительны. Разведка местности не проводилась уже несколько десятилетий. Последний робот был послан в Дикие Земли тридцать пять лет назад, связь с ним прервалась через двое суток и больше не возобновлялась. Так же, без всяких следов, о чём он должен нам с сожалением сообщить, сгинула и предыдущая спасательная экспедиция. Два года назад семь человек, правда, менее подготовленные, чем вы, вышли в направлении Гелиоса и после третьего сеанса связи умолкли. Что с ними случилось, мне неизвестно. Однако есть основания предположить, что причиной их гибели стали именно средства коммуникации. Часть полисов, кстати, с самого начала соблюдала радиомолчание, а после Десятиминутной войны аналогичные меры приняли и остальные. Слишком велика была опасность, что у кого-то сохранились ещё боевые дроны, способные наводиться по пеленгу.

— Мониторинг эфира вообще даёт странные результаты, — говорил Эразм. — Например, кто-то на высокой скорости стреляет информпакетами, которые мне пока не удаётся дешифровать. Честно говоря, я опасаюсь их распаковывать — это может быть вирус для подавления интеллектроники. Тем более что таких источников передачи не один и не два. Возможно, что война, которую назвали Десятиминутной, ещё продолжается. Помимо этого кто-то ведёт периодическое локаторное сканирование — я пару таких, правда размытых, сигналов перехватил. Есть также несколько блуждающих источников телеметрии — это, вероятно, механозавры, перешедшие на автономный режим. От них тоже лучше держаться подальше. И наконец, уже около десяти лет, используя одну и ту же несущую частоту, вещает в эфире некий загадочный голос — на языке, который несопоставим ни с одним земным. Более того, лингвистический анализ показывает, что этот язык довольно быстро эволюционирует: в нём появляются лексемы, ранее не использовавшиеся, так же меняются его связующие структуры. Возможно, что это нечеловеческий разум, уже полностью самостоятельный, возникший на основе какого-то искусственного интеллекта, теперь он ищет контакта с себе подобными. В общем, в эфир лучше не выходить. Ваша группа пойдёт без средств связи.

Вот так Эразм нас обрадовал.

В дополнение ко всему мы чертову уйму времени тратили на изучение инфраструктуры полисов. Станции, вырабатывающие энергию, находились глубоко под землёй, к ним вело сложное переплетение коридоров, замкнутых охранными шлюзами, открыть их было можно, только зная пароли. Ну или взорвать, если подобрать пароль не удастся. На этот случай были синтезированы брикеты взрывчатки, и мы учились с ней обращаться: прикрепить брикет к сочленениям шлюза, ввинтить детонатор, включить его, отбежать, лечь, прикрыться руками…

А ещё мы учились вскрывать блок, где находятся на хранении ТВЭЛы, как демонтировать сам тепловыделяющий элемент: его станина, тяжёлая, нам была не нужна, как вынуть из него топливные таблетки, как их упаковать, обернув в три слоя листами фольги: от таблеток исходило какое-то опасное излучение…

Выдерживали такую нагрузку не все. Из двадцати пяти человек, отобранных в первоначальную группу, осталось сперва двадцать, потом пятнадцать, и наконец, через месяц напряжённых занятий, всего девять — четыре пары и Раффан в качестве руководителя экспедиции.

Честно говоря, данный состав вызывал у меня большие сомнения. Я удивлялся, по каким критериям Эразм отбирал эти кандидатуры. Ну Барат с Сефой — это понятно: хорошие физические данные, основа успеха. Барат — чемпион Игр по бегу, Сефа, дылда, какую поискать, — чемпион среди женщин по прыжкам в высоту. Меня, кстати, взяли по той же причине. Также понятно было включение в группу Семекки и Петера: Семекка — специалист по интеллектронике, была надежда, что она справится с расшифровкой замков в туннелях, и, может быть, даже сумеет взломать локальную сеть Магнуса. Это сильно облегчило бы нам жизнь. А Петер — механик, специалист по технике, и тоже была надежда, что в Гелиосе удастся найти какой-нибудь самодвижущийся экипаж, какой-нибудь внедорожник, достаточно сохранившийся, чтобы его наладить. Тогда хоть часть обратной дороги мы сможем проехать, а не уныло топать пешком. Но вот зачем нужны были Ракель и Азза — странные девушки, похожие друг на друга, как сёстры? Ракель вроде бы складывала стихи, даже умела записывать их на бумаге, а Азза сочиняла к ним музыку и пела на районных концертах. Ну и зачем они нам? Физические характеристики у обеих были ниже нуля: при беге они начинали задыхаться уже через сто-двести метров, стреляли исключительно в “молоко”, беспомощно висели на турнике, не в силах подтянуться хотя бы раз.

Так вот — зачем?

Я этого совершенно не понимал.

И также непонятна была роль Леды, которую Эразм назначил в пару со мной. Сблизились мы с ней почти сразу же, Леда сама явилась ко мне в номер после вечерних занятий. Однако была здесь одна странность: любовью она занималась так, словно отрабатывала необходимый, но не слишком интересный урок, ничего лишнего, никакого эротического обрамления. Разница со стонами и визгами Ноллы была колоссальная. Меня это, честно говоря, задевало. Леда словно видела во мне лишь некое механическое устройство, некий девайс, который можно было по желанию включать или отключать. Пару раз я попытался её по-настоящему разогреть: несмотря на усталость от тренировок, сил в этом смысле у меня было достаточно. Но я напрасно тужился и пыхтел, Леда игнорировала все мои отчаянные старания. Дожидалась пока очередная процедура закончится, одевалась, бросала “пока!” и уходила, чтобы вновь появиться через два-три дня.

Правда, была в этом и положительная сторона. По прошествии двух недель я вдруг заметил, что практически не вспоминаю о Нолле. Прошло даже злорадство — я поначалу его испытал, увидев Барата с Сефой, поняв, что Нолла получила отставку. Да и к самому Барату я стал относиться спокойнее. На меня больше не действовали ни его самодовольная физиономия, ни его куртка с эмблемами и нашивками, полагающаяся чемпиону, ни ухмылка, с которой он говорил: на кой чёрт нам сдалась эта тренировочная лабуда, он, Барат, до Гелиоса и так дойдёт. Чихал я на этого дурака.

Зато ситуация с Ледой выглядела действительно странной. Держалась она как-то в стороне ото всех, ни с кем особенно не общалась, разве что иногда разговаривала с Семеккой и Петером, физподготовкой почему-то не занималась, на лекциях, их нам читал сам Эразм, глухо молчала, ни единого вопроса не задала, всё своё время либо сидела с бумажной книгой, либо просматривала какие-то тексты с экрана.

Бог мой, оказывается, Леда умела читать — бесполезное, архаическое умение, очень редкое, таким в Аркадии обладали едва ли сто человек. Конечно, интересная специализация, но опять-таки — зачем это нам? Зачем нам в походе человек, только и умеющий, что — читать?

А главное — почему её нужно было соединять в пару со мной?

В общем, тут я Эразма тоже не понимал.

Так прошли три месяца, слившиеся в единый сумасшедший поток. Я до изнеможения бегал, прыгал, карабкался, ориентировался по карте, учился оказывать первую помощь, разжигал костры, изготавливал копья и луки, варил похлебку, стрелял, подрывал металлические конструкции, часами, замаскировавшись, лежал в траве, не имея права пошевелиться, два-три раза в неделю встречался с Ледой, просыпался ночью и не мог сообразить, где нахожусь.

И чем дальше, тем больше мне почему-то казалось, что этим занимаюсь не я, а кто-то другой. Я не то чтобы изменялся — но со мной явно что-то происходило.

Я наблюдал за собой как бы со стороны.

А потом наступил день, которого мы ждали — и с нетерпением, и с определённой опаской.

День последней черты.

День, когда Эразм заблокировал наши чипы…

Окончание следует

Андрей Столяров

Понравилась статья?
Поделитесь с друзьями.

Share on facebook
Share on twitter
Share on vk
Share on odnoklassniki
Share on telegram
Share on whatsapp
Share on skype

При копировании или перепечатке материалов активная индексируемая ссылка на сайт fitzroymag.com обязательна.

Вам также может понравиться

5 1 голос
Оцените статью
Подписаться
Уведомить о
0 Комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии