Аркадия

Фантастическая повесть Андрея Столярова. Часть II
Фантастика повесть
Коллаж от Алисы Курганской

Глава 3. Лес

Раффан умирает утром, когда край солнца уже выныривает из-за верхушек деревьев. Точного времени Дим назвать бы не мог: он за ним не следит. Да и никто не следит. Они все сидят вокруг тела, наполовину прикрытого плащевой накидкой, и в смятении наблюдают, как Раффан судорожно и неровно дышит. Каж­дый вдох-выдох превращается у него в гор­ловой мокрый всхлип, прорывающийся из груди, наду­ваются и лопаются на гу­бах мутные пузыри. Леда скармливает ему почти треть имеющихся таблеток, поддерживает рукой голо­ву, чтобы он их запил. Это не помогает. Повязки на горле и на бедре Раффана зловеще окрашиваются в багровую мокроту. Остановить кровотечение не удаётся.
— Ну, сделай хоть что-нибудь, — часто-часто моргая, умоляет Семекка.
Леда с холодным раздражением отвечает:
— А что я могу? У меня весь опыт — из книг. Я ни разу в жизни не видела ни одного раненого, ни одного больного…

Это справедливое замечание. В Аркадии никто никогда не болеет. Эразм через чипы непрерывно отслеживает состояние каждого гражданина и, если требуется, вводит в его рацион необходимые фармацевтические добавки.

Болезни не излечиваются, а предотвращаются.

Так что знания у Леды — чисто теоретические.

Ещё слава Богу, что есть хоть такие.

День сегодня солнечный, слегка знойный, воздух над нагре­той землёй немного дрожит. Пахнет хвоей, смолой, на накидку присаживается бабочка с жёлтыми крыльями и при первом же вздохе Раффана испуганно вспархивает.

Раффан открывает глаза:
— Не надо ждать, уходите, — шепчет он еле слышно. — Смерть — неприглядна… неряшлива… Вам ни к чему это видеть. — За­ту­ма­ненный взгляд его обращается к Леде. — Там, в аптечке, есть упаковка с такими чёрненькими таблетками, посередине — крас­ный кружок… Дайте мне три штуки и уходите…
— Мы не оставим вас, — тем же раздражённым голосом говорит Леда.

И Дим вдруг догадывается, что её раздражение — это попытка скрыть свою ужасающую беспомощность. Беспомощность и растерянность, охватывающие сейчас их всех.

Как они теперь без Раффана?

Губы у того вновь шевелятся.
— А где эти?..

Дим невольно оглядывается. Волк, который во время схватки вцепился в Раффана, покоится у кустов грудой мятого меха, пасть приоткрыта, высовывается из него тряпка розового языка, земля вокруг потемнела от крови, и уже копошится на ней поблескивающая бахрома насекомых.

— Они ушли, — говорит Леда.
Это, вероятно, не так, но что ещё она может сказать?
— Наклонись…
Леда приникает к нему, и Раффан что-то шепчет ей на ухо минуту-другую.
Потом голова его безвольно откидывается на бок.
Леда медленно выпрямляется:
— Всё…

Они довольно долго молчат. Звенит жаркая тишина, никто не знает, что делать. Вроде бы умершего положено похоронить, но им кажется дикостью закапывать человека в землю. Поэтому они наваливают на тело ветки и присыпают листьями, собранными на опушке. Семекка кладёт сверху сорванный поблизости невзрачный белый цветок.

Во время этой мучительной процедуры Дим тихо спрашивает у Леды:
— Что он тебе сказал?
А Леда также тихо обрывает его:
— Потом, потом… — первая подхватывает свой рюкзак. — Надо идти…
И тут Барат, стоящий поодаль, делает шаг вперед:
— Нет.
— Что значит “нет”?
Голос Леды режет воздух как сталь.
— Нет — это значит “нет”. — У Барата дёргается раненая щека, выскальзывает из-под пластыря капелька крови и сбегает по подбородку.
— Не поняла…
Тут шаг вперёд делает Сефа:
— Мы — возвращаемся.

Застывают, не успев встать с земли, Семекка и Петер. Дим осторожно нащупывает приклад ружья, висящего на плече.

— Спокойно, — говорит Сефа. Её собственное ружьё коротким стволом уже нацелено Диму в живот. — Стойте, где стоите, не шевелитесь. Мы не хотим никому навредить. Мы — просто уйдём…

Дим замирает под взглядом металлического зрачка. Ему кажется, что это всё происходит не наяву, а во сне.

Как же так?..

До этого они целый день идут сквозь мшистое редколесье, само по себе безопасное, даже приветливое, лёгкое для ходьбы. И всё было бы ничего, если бы не одно обстоятельство. Кустар­ника и деревьев тут немного, а потому, стоит оглянуться назад, и становят­ся заметны пять-шесть серых теней, скользя­щих в траве. Дер­жатся они на почтительном расстоянии, и всё же упорство, с которым волки преследуют их, отзывается вибра­цией в каждом нерве. Группа невольно ускоряет шаги. А это сразу же сказывается: усиленной тяжестью начинают давить рюк­заки, пот, просачивающийся со лба, щиплет глаза. Особенно не­легко приходится Петеру: он помимо припа­сов не­сёт ещё и портативный сканнер с блоком питания. Эразм счита­ет, что если в Гелиосе удастся под­ключить этот скан­нер к сети, то можно будет определить локализацию электронного моз­га. Вообще — выявить тамошнее распределение энергопо­токов, это сильно облегчило бы их задачу.

Дим видит, как труд­но Петеру, как он задыхается, как ловит губами воздух, как то и дело встряхивает головой, чтобы смах­нуть мошкару, щекочущую лицо. Однако ничего — пыхтит, но идёт. Семекка тоже, видимо, под­строясь к нему, без жалоб и сто­нов терпеливо переставляет но­ги. И Сефа, хоть и скалится, как мурена, мор­щит лоб, но держится хорошо. Правда, последнее вре­мя что-то всё больше молчит. Ну а за Леду вообще можно не беспокоиться: шагает так, словно внутри у неё работает ком­пакт­ный мотор, отщелкивающий зуб­чик за зубчиком, иначе от­ку­да такие силы — вон, она, в отличие от других, даже с интере­сом посматривает по сторонам. А ведь единственная, кто участия в силовых тренировках не принимал. И, как обычно, очень неплохо идёт Раффан: ки­лометр за километром — ровно, энер­гично, неутомимо. Кажет­ся, что у него силы никогда не ис­сяк­нут; не подумаешь, что вчера вечером выглядел измотанным ста­риком. Вот и верь после этого в диагноз Эраз­ма, утвер­жда­ю­щего, что после шестидесяти пяти лет человек неизбежно разва­ли­вается на части. Или всё же права Леда, считая стойкость Раф­фана ре­зуль­татом внут­ренней дисциплины, умением сконцен­триро­вать­ся, дейст­вовать несмотря ни на что. Или всё же был прав сам Раффан, когда однажды обмолвился, что главная проблема Ар­кадии во­все не падение численности населения, но нарастающая физи­ческая анемия: вместо ста пятидесяти килограммов нынеш­ние чемпионы-тяжеловесы поднимают лишь семьдесят пять, бегуны вместо десяти кругов на финальных Играх осиливают теперь только шесть, да и то слышны разговоры, что надо бы сократить их до четырёх. Каждое последующее поколение слабей предыдущего.

— Мы все — задохлики, — сказал он тогда. — Мы — элои, может быть, слышал такое слово?

И продемонстрировал распечатку, взятую из Спортивной энциклопедии: результаты соревнований, зафиксированные пол­ве­ка назад. Цифры выглядели фантастическими. Получалось, что в прошлом люди бегали чуть ли не вдвое быстрее.

Правда, Эразм, к которому Дим немедленно обратился за разъяснениями, заметил, что такое сопоставление некорректно. Спортсмены прошлого — это не спортсмены, а спортивные монстры. Они начина­ли тренироваться уже с четырёх-пяти лет, ежедневно, по многу часов, сидели на специальных диетах, при­нимали кучу вся­ких лекарств — и стимулирующих, и стабилизи­рующих, к трид­цати годам у них разваливался метаболизм. Это был не спорт, а фар­мацевтический бестиарий, соревновались уроды, накачанные до­пин­говыми модуляторами.

Ну и кому из них верить?

Дим не знает.

Каждый раз, когда сталкиваются подобные рассуждения, он словно проваливается в какую-то глубину, где безнадёжно захлебывается.

Видимо, верить можно только своим глазам.

А глаза ему сейчас говорят, что, как ни странно, но хуже всего, обстоит дело с Баратом. Казалось бы, самый здоровый, самый выносливый, должен подавать пример остальным, а вот поди ж ты, опять срывается: оборачивается, вскидывает ружьё и, даже не целясь, палит по волкам — в белый свет, как в копеечку.

Бах!.. Бах!.. Бах!..

Это уже в третий раз.

Семекка демонстративно зажимает уши ладонями, а Раффан негромко советует:
— Побереги патроны. Они нам ещё пригодятся.

И через пару минут, когда Барат успокаивается, объясняет, что это, скорее всего, не волки, а генетически модифицированные овчарки — калебы, выведенные когда-то для службы в армии и полиции. Под выстрел калеб не подставится: хорошо знает, что такое ружьё, зато выследит и в ближнем бою — вмиг горло перегрызёт. А ещё через пару минут добавляет, что калеб может бесшумно снять часового, задержать преступника, прокрасться в расположение вражеских войск и раздобыть ценную информацию. Или пронести туда на себе мину и подорваться с ней в нужный момент.
— Сейчас калебы, вероятно, скрестились с волками, потомство, гибриды их, одичали, утратили большую часть навыков. Всё равно — очень опасны.
Семекка вздыхает:
— Что это за мир был такой, где выводили специальных собак, чтоб убивать людей?
Раффан говорит:
— Собаками не ограничивались. Выводили особую породу людей — военных, тоже специально обученных убивать. Да, вот такой был у нас мир…
— А разве этот мир лучше? — вдруг говорит Дим.

Он сам удивлён, как у него вырвалось.

— Хороший вопрос. — Раффан огибает куст, растопыривший ветви с лакированными крючками колючек. — Я думаю так. Сравнивать их бессмысленно. Наш мир не лучше и не хуже, чем прежний, он просто иной.
— Нет! — возражает Сефа. И голос её ломкий, напряжённо-высокий, звуковой молнией вспарывает разговор. — Лучше, хуже!.. О чём вы?.. Этот мир дал нам счастье. Счастье — даром, для всех!.. Никто им не обделён!.. Никто не обижен!.. Такого мира не было ещё никогда!..

Она захлёбывается от возмущения.

Эта неожиданная вспышка всех озадачивает.

— Если бы ещё знать, что такое счастье, — не столько ей, сколько вообще, как бы в пространство, примирительно замечает Раффан.
— Великий Бентам считал…
— Иеремия Бентам назвал счастье величайшей ценностью как человека, так и всего человечества, но что такое собственно сча­стье, не определил. Лишь указал, что оно — критерий морали. Сводил его к личному преуспеянию, однако не чисто эгоистичному, а увеличивающему сумму общечеловеческих благ. Несколько упрощая: труд на благо других. Правда, тогда возникает вопрос: что есть благо? И сочтёт ли другой благом то, что делаешь ты?
— Мы идём к Гелиосу не для себя, — говорит Петер.

Кажется, он впервые подает голос за этот день.

— Да, не для себя, — соглашается с ним Раффан. — Мы идём потому, что иначе Аркадия может погибнуть. А тогда вместе с ней погибнем и мы. Это так называемая вынужденная добродетель, каковая, если присмотреться к сути её, добродетелью не является. А что касается счастья… Вот, скажи, ты счастлив от того, что идёшь с нами сейчас? От того, что можешь погибнуть и от того, что знаешь: даже смерть твоя, возможно, мир не спасёт? Ребята, не хочу вас разочаровывать, но помимо счастья есть и другие ценности, не менее значимые. Счастье — это ещё не всё.

Петер в ответ только пыхтит, и лицо у него такое, будто он уже пожалел, что влез в этот спор…

Фантастика повесть
Коллаж от Алисы Курганской

Волки нападают на них ночью. К тому времени группа располагается на прогалине, часть которой пучится купами низкорослых, видимо, неприхотливых цветов, зато другая, в проплешинах глинистой твёрдой земли, даёт хороший обзор. Раффан, тре­вожно поглядывая на лес, говорит, что сегодня сле­дует заготовить по­больше дров для костра, и главное — хотим мы этого или не хотим, придётся всё же по очереди дежурить. Он и раньше заикался насчёт ночных дежурств, но к концу ежедневного перехода все так уставали, что замертво валились и засыпали сразу после ужина.

— Ничего не поделаешь. Мы не можем допустить, чтобы калебы застали нас врасплох.
— Думаете, нападут? — спрашивает Семекка.

И, несмотря на жару, зябко передергивает плечами.

— Не обязательно, но надо быть готовыми ко всему… Ничего… Семь часов — каждому как раз по одному часу… Надо непременно следить, чтобы не погас костёр. Тут работает древний инстинкт: единственное, чего калебы боятся по-настоящему — это огня.

Никто, конечно, не рад. Но ничего не поделаешь. Диму выпадает дежурить вторым, и Барат, которого, видимо, как самого ненадёжного, Раффан поставил в первую смену, уже через час безжалостно расталкивает его:
— Давай, давай!.. Нечего тут!.. Хватит дрыхнуть!..

Ночь окружает их плотью тёмной воды. Костёр, слабо потрескивая, раздвигает её всего на несколько метров. Дальше — непроницаемый мрак, где бродят шорохи, то ли реальные, то ли рождённые воображением. Дим подбрасывает на угли пару сучьев потолще и, стараясь, по совету Раффана, не смотреть на огонь, держа на коленях ружьё, щурится туда, откуда могут вынырнуть оскалённые волчьи морды.

Пока всё спокойно. Издаёт протяжный скрип какая-то одинокая птица. Что-то ухает длинно и тяжело, но, судя по размытому звуку, где-то на большом отдалении. Костёр время от времени выбрасывает вверх фонтанчики искр, и они улетают во тьму, как рассыпавшийся отчаянием зов о помощи. И Диму неожиданно при­ходит в голову, что их экспедиция, начатая неделю назад, это тоже своего рода зов о помощи, обращённый неизвестно к кому, неизвестно куда, в безмолвие вре­мени и пространства. Они сами этого не осозна­ют, но ведь это именно так. Они тоже идут в темноту и, возможно, как искры, тоже погаснут, не получив никакого ответа. И что это должен быть за ответ? Совсем запутался, думает он. Ну почему у меня вырвалось, что наш мир нисколько не лучше? Подсознание? Я ведь в действительности так не считаю. И почему Раффан сказал, что счастье — это ещё не всё? Он что, отрицает максиму Великого Бентама? И почему так резко, взорвавшись, вклинилась в разговор Сефа, будто что-то зацепило её внутри и болезненно дёрнуло?

Вопросы роятся в мозге, как мошкара, неприятно щекочут и, кажется, даже покусывают. Дим встряхивается, чтобы от них избавиться, и вдруг, непроизвольно скосив глаза, видит, что совсем неда­леко от него, как бы окрашенный бронзовым жаром костра, стоит волк: морда немного опущена, пасть приоткрыта, в глазах — яркое отражение пламени.

Позже Дим не может восстановить последовательность событий. В памяти крутится калейдоскоп непрерывно меняющихся фрагментов. Кажется, он дико кричит, подскакивает и, ещё не до конца разогнувшись, палит в ту сторону из ру­жья. Кажется, также дико кричит, подскакивает и стреляет Барат. Кажется, стреляет Леда — методично, даже не пытаясь подняться, из положения ле­жа. Выстрелы сливаются в дробные очереди: бах!.. бах!.. бах!.. которые высвечивают бессмысленные осколки изо­бражений. Мир разбит вдребезги. Невозможно понять, что происходит. Обжигает испуг: мы же так перестреля­ем друг друга!.. Кутерьма… звериное ворчание… горячее столк­новение тел… всё перепуталось… не разобрать, где человек, где калеб… Что-то яростное, меховое сбивает его с ног. Трещит ткань куртки, когтис­тая лапа, соскользнув, царапает ребра. Дим бьёт в ответ ногами, локтями, упирается головой, освобождается наконец из-под остро пахнущей тяжести, обмякшей на нём, перекатывается, кое-как отползает на корточ­ках, лоб в лоб сталкивается с Се­меккой, тоже ползущей куда-то на четвереньках, лицо у неё перемазано кровью… в панике нащупывает потерянное ру­жьё: где оно?.. где?.. чёрт!.. чёрт!.. чёрт!.. да где же оно?.. Ружьё по­чему-то оказывается не справа, а слева. Дим всё-таки поднимается на ноги и в двойной-тройной вспышке выстрелов, сле­дующих один за другим, видит, как Раффан, выхвативший из ко­стра веники пылающих сучьев, тычет ими в морды волков, а те пятятся, рычат, припадают, уворачиваясь, к земле, но одновременно взметывается из темноты громадная четырёхлапая тень и обрушивается Раффану на спину. Они вместе валятся, образуя несообразную груду, но мгновением позже Леда, так и продолжающая лежать, стреляет, и боковой мощный удар отбрасывает калеба в сторону…

Выясняется, что пострадали они не слишком сильно. Разорваны пара курток, распороты два рюкзака, Семекки и Петера, вещи из них разбросаны и втоптаны в землю. У самой Семекки содрана на руке кожа, но это не укус, это она, упав, проехалась по каким-то твёрдым корням. Укусы обнаруживаются у Сефы и самого Дима, правда, он так и не может сказать, в какой момент он этот укус получил, а у Барата взрезана и сильно кровоточит щека — Сефа дезинфицирует рану и заклеивает её пластырем. В остальном же — синяки, царапины, ссадины, их обрабатывают йодом.

Другое дело — Раффан, у него из бедра вырван кус мяса и кошмарно разодрана правая часть горла от ключицы до подбородка. В месиве кровавых ошметков видна гортань. Никакими тряпками, никакими поспешными стягиваниями кровотечение не остановить.

По лицу Леды понятно, что это финал…

И вот теперь тело Раффана погребено под грудой веток и листьев, Сефа целится Диму прямо в живот, а Барат точно так же берёт на прицел Леду — та застывает, не дотянувшись до своего ружья.
— Вы идиоты, — говорит Барат. — Ведь ясно, что мы до Гелиоса не дойдём, сбились с пути. Единственный выход — вернуться, пока не поздно, назад.

Он ждёт.

Ему никто не отвечает.

— Соберём новую группу, пойдём ещё раз.

Снова — молчание.

— Ладно, — подождав секунд пять, говорит Барат. — Тогда кинь мне патроны, вам они всё равно ни к чему.
— Обойдёшься, — говорит Леда.

Она стоит — прямая, натянутая как струна.

— Я не шучу.
— Иди к чёрту!..
— Ребята, — дрожащим голосом говорит Семекка. — Неужели вы будете в нас стрелять?

На неё никто не обращает внимания.

Дим тоже — внутри весь как струна — прикидывает, что будет, если он прыгнет на Сефу.

Нет, не успеет.

— Последний раз говорю, — сквозь зубы произносит Барат.

Секунду они смотрят друг другу в глаза, а потом Леда пожимает плечами, отворачивается, как будто нет никакого Барата, и начинает собирать свой рюкзак, запихивает туда накидку, кружку, стягивает верхний шнурок.

— Ладно, — говорит Сефа. — Тогда — как хотите.

Она делает знак Барату, они, не отводя ружей, подхватывают свои рюкзаки и медленно, не отворачиваясь, пятятся в сторону леса.

Шаг, другой, третий — скрываются за деревьями.

Дим, уже взявший наизготовку своё ружье, на всякий случай провожает их дулом.

Затем оборачивается к Леде.

Та кривит губы:
— Как же… Патроны ему отдай…
— А если бы он в тебя выстрелил?

Дима начинает трясти. Он опирается на сосну. Воздуха не хватает.

— Но ведь не выстрелил, — говорит Леда.

Глава 4. Аркадия

Первые впечатления детства у меня были такие: я плаваю в зеленоватой, подсвеченной амниотической жидкости. Она — уют­ная, согревающая, ласкает тело, похожая скорей не на воду, а на сгустившуюся воздушную теплоту: я ею дышу, я впитываю её, когда просыпается во мне чувство голода. Мне в ней хорошо, я счастлив.

Правда, Эразм сказал, что это ложная память. В старших классах нас, как положено, водили на экскурсию в Инкубатор, и, вероятно, увиденное в галерее с десятками подсвеченных стеклянных аквариумов наложилось на мои смутные ощущения.

— У эмбриона нет осознанного восприятия мира. Это более поздняя реконструкция.

Ладно, пусть — так.

С родителями у меня отношения не сложились. Когда я достиг шестнадцати лет, получив в связи с этим весь набор полагающихся гражданских прав, я обратился с запросом к Генбанк, выяснил имена своих биологических доноров и попытался с ними поговорить.

“Отец” сказал:
— Как ты живешь? Всё нормально? Ну я рад за тебя. — Добавил. — Извини, тороплюсь…

У “матери” по прямому контакту слышны были какие-то чмоканья и возня:
— Кто это?.. Кто?.. Ой, давай в другой раз… Мы сейчас… хи-хи-хи… очень заняты…

Тем дело и кончилось.

Не я один был такой. Все в нашем классе, кто пытался нала­дить контакты со своими генными донорами, потерпели анало­гичную неудачу. Что, как я понял несколько позже, было естественно. Правильно говорил Эразм: родитель — это не тот, кто родил, точнее — предоставил исходный генетический мате­риал, а тот, кто в течение многих лет заботился, воспитывал и учил.

Ведь, по сути, кто я был для “матери” и “отца”?

Чужой человек.

А если уж говорить о воспитании и учении, то этим целых семь лет, начиная со средних классов и до самого выпуска, занимался у нас учитель Каннело.

Вот кого я хотел бы видеть своим отцом.

Трудно сказать, чем он так всех нас привлекал. Может быть, тем, что всегда был готов ответить на любой вопрос, даже не от­носящийся к школьной программе. Конечно, с вопросами можно было обратиться непосредственно к самому Эразму, тем бо­лее что, в от­личие от учителей, с которыми мы об­щались лишь на уроках, Эразм был досту­пен каждому круг­лые сут­ки. Хоть днём, хоть ночью — достаточно было мыс­ленно оклик­нуть его. Связь че­рез церебральный чип поддержи­валась непрерывно. И всё же Эразм — это, знаете, был Эразм: не­кая выс­шая сущность, пре­бы­вающая в непостижимых жизнен­ных сфе­рах. Иногда — и доволь­но часто — было попросту неудобно тре­вожить его всякими пустяками. А учи­тель Каннело был свой, ря­дом с нами, в классе, на рас­сто­янии вытянутой руки, такой же житель Аркадии, как и мы, но — более умный, знающий, более опытный…

К тому же он потрясающе интересно рассказывал. Не просто излагал нам учебный материал, а создавал из него ряд темпе­ра­ментных, ярких картин, где люди представали живыми, неод­нозначными, со всеми их достоинствами и недостатками, а со­бытия, в которых они участвовали, тем не менее разворачивались по своей внутренней логике.

Собственно, он этап за этапом анализировал историю нашего мира.

— Вообразите себе Эпоху Техноварварства, — говорил он, прокручивая на экране соответствующие слайды и ролики. — Мир непрерывных конфликтов, жадности, жестокости, лицемерия. Мир, где меньшинство тратит колоссальные деньги на борьбу с ожирением, а большинство живёт на грани настоящего голода. Мир безумной, патологической роскоши и одновре­менно — мир удручающей, изматывающей нищеты. Мир, в ко­то­ром силь­ные страны, прикрываясь ло­зунгами о свободе и ра­венстве, факти­чески навязывают свою волю всем остальным. Мир политичес­кой демагогии, мир непре­рывной лжи. Мир, где каждый сам за себя и никто за всех. Мир нарастающего технохаоса. Мир, до основания сотрясаемый войнами и эпидемиями. Мир, где цар­ст­вуют всеобщие ненависть и подозрения; человек беспомощен и пребывает в непрерывном от­чаянии. Мир, полный неприми­ри­мых противоречий. Мир, где да­же бога­тое и сильное меньшин­ст­во, защищённое армией и са­мым совре­менным оружи­ем, несмот­ря на всё своё превосходство, испыты­вает смертель­ный страх пе­ред теми, у кого нет ничего. Мир, в ко­тором слепые являются поводырями глухих, и никто, под­чёркиваю: никто, не видит угроз, возникающих буквально на каждом шагу. Неудиви­тельно, что этот мир в конце концов рухнул. Удивительно другое — что он так долго существовал.

И далее учитель Каннело прерывающимся от волнения голосом говорил об Эпохе Руин и о последовавшей за ней Эпохе Преображения.

Очередная гигантская эпидемия — кстати, её, это выяснилось уже потом, задним числом, можно было не только предвидеть, но, вероят­но, и предотвратить, — выкосила на Земле около чет­верти на­селения. Системы здравоохранения большинства стран, скованных бюрократией, попросту захлеб­нулись, а за ни­ми, не вы­держав перегрузки, впали в ступор и системы социального управления. Не­имо­верно быст­ро стали образовываться по всему миру экономические про­моины — области демодернизации, де­гра­дации, проседающие до архаики. Они захватывали метаста­за­ми всё новые и новые территории. Были прорваны все сдер­живающие препоны: страх и ненависть вы­плеснулись наружу пла­менем спонтанных кон­фликтов. Хорошо ещё, что произошёл такой же быстрый распад как сетей, так и вообще сложных электронных систем: не было использовано стратегичес­кое атом­ное оружие, иначе “ядер­ная зима” привела бы к полному исчезновению че­ло­ве­чества. Но и без этого мир точно переме­шали безумной лож­кой: в городах — бунты, грабежи, вспышки не­мотивирован­ного насилия, в сельс­кой местности — банды, взи­мающие дань с целых районов и областей. Сражались все про­тив всех. Цен­т­ральные власти, если ещё где-то и сохра­нились, колеблясь на­по­добие карточных домиков, были уже не в состоя­нии навести порядок. В противовес им то и дело уже возникали какие-то эфемер­ные “государства”, со своими флагами, день­гами, армиями, которые тут же лопались, как мыльные пузыри, разбрасывая вокруг кровавые брызги. Казалось, что повторя­ется катастрофа Сред­не­вековья, когда половина мира была опустошена религиоз­ными войнами и Великой Чумой.

Сейчас уже невозможно установить, говорил учитель Каннело, кому первому пришла в голову спасительная идея полисов. Ясно одно: зародилась она в укреплённых посёлках, в бастионах, сумев­ших отгородиться защитными стенами от разрушительных волн хаоса. Теория и практика искусственного интеллекта к тому вре­мени была уже достаточно разработана, и передача локальных об­щин под его управление технических трудностей не представ­ляла. Тем более, что Искины быстро доказали свою эффективность. Воздвигнуты были Периметры, не пропускающие ничего извне, была стабилизирована биологическая сре­да внутри самих полисов. Наступила Эпоха Преображения. Начался переход на новый цивилизационный уровень. Подобно монастырям того же Средневековья, ставших очагами письменности и культуры, новые полисы приняли на себя ответственность за будущее человечества.

Разумеется, им пришлось преодолеть множество трудностей. Несколько полисов, ещё не успев окрепнуть, пали под уда­рами троглодитов, полностью оди­чавших людей, промышлявших исключительно грабежами. Ещё два полиса погибли в междо­усобной войне, их искусственные интеллекты почему-то пошли по пути коммуникационной экспансии: попытались перехватить управление друг у друга, в итоге — блокада, отказ жизнеобес­печивающих систем. Кстати, именно после этой “Десятиминутной войны” все электронные контакты между другими полисами, а им тоже досталось, были по взаимному согласованию пре­кращены, мы больше можем не опасаться сетевого вторжения. Ещё один полис переродился в локус “Механо”, в биомеха­ни­ческую культуру, создающую всё более и более причудливые конструкты. Он замкнут сам на себя; по мнению Эразма, угрозы для нашей Аркадии не представляет. И ещё два полиса попытались осуществить биологическую модернизацию человека, однако мутан­ты, сформированные методами генной инженерии, по тем све­дениям, которые у нас имеются, оказались неспособными к репродукции, запустить устойчивое клонирование им тоже не удалось: судьба этих обоих полисов неизвестна. Выжили, прав­да, экзотические гендерные сообщества, чисто маскулинные или чисто феминные, но там тоже — большие сложности с репродук­цией, вряд ли у них имеются перспективы. Ну и наконец, судя по отрывочным данным, до сих пор суще­ст­вует несколько до­воль­но крупных религиозных общин, опираю­щихся в основном на примитивное сельско­хозяйственное произ­водство. Это чрезвычайно замк­ну­тые, жёст­ко дисциплинарные организованности, отвергающие лю­бые тех­но­логические инно­вации, по мнению Эразма, перспек­тив у них тоже нет.

— В общем, одиннадцать полисов, сделавших ставку на искусственный интеллект — всё, чем располагает современное человечество. Это те локусы, из которых вырастает реальное будущее, сохранив их, мы сохраним жизнь и надежду следующим поколениям.

И вот теперь самое главное, говорил нам учитель Каннело. Все одиннадцать выживших полисов обладали единым программным целеобразованием. Их интеллекты были ориентированы не на ускоренное раз­витие, не на прибыль, не на конкурентную экономику, стремящуюся опередить всех и вся и за счёт этого получить соответствующие преференции. Нет, они были ориентированы на то, чтобы сделать человека счастливым, реализовать принцип гени­ального Бентама: максимальное счастье для максимального чис­ла людей. Или, как воскликнул некий неизвестный поэт: “пусть никто не уйдёт обиженным”. Это была поистине великая цель, о которой человечество грезило тысячи лет, к которой оно упорно стремилось вопреки всем трудностям и препятствиям. Цель, ко­торую осмысливали философы. Цель, которую живописали ро­ман­тически настроенные литераторы. Теперь данный принцип неуклонно претворяется в жизнь. Мы ведь не случайно назвали наш полис Аркадией. Аркадия — это мир, где счастье стало нор­мой социального бытия. То, о чём действительно грезило чело­ве­чество. Страна всеобщего счастья, которое, как мы надеемся, постепенно будет распространяться по всей земле. Поскольку более высокой цели у человечества нет…

Мы слушали учителя Каннело, затаив дыхание. На его уроках всегда царила чуткая тишина, чего, признаюсь, не могли добиться другие учи­теля. У меня от его слов восторженно замирало сердце: мы — надежда обновлённого человечества, мы — творцы нового мира, устремлённого к сияющим горизонтам будущего. Мы — люди грядущего, не отягощённые накипью прошлых веков, и, как мне представлялось, учитель Каннело — живое воплощение этого.

Я хотел — да что там хотел — мечтал стать таким же, как он.

Вот почему так потрясла меня встреча в Раз­вали­нах. Я не верил своим глазам. Неужели этот измождённый неопрятный ста­рик, морщинистый, в лохмотьях, перепревших от немытого тела, с молочной пленкой бельма в левом глазу — наш учитель Каннело? Он ведь уже давно должен был успокоиться в Доме Снов. Однако это был он, взгляд, вспыхнувший на мгновение сквозь дряблые веки, показывал: учитель Каннело тоже меня узнал.

Несколько дней после этого я был сам не свой. Меня мучило: ну почему, почему учитель Каннело выбрал участь отказника? А как же его рассказы об Эпохе Преображения? А как же его слова о сияющих горизонтах будущего?

Ведь он же был примером для всех нас.

Из-за этого мы впервые и очень серьёзно поссорились с Ноллой. Она считала, что тут нечего переживать. Генетические дефекты, заставляющие человека всеми силами цепляться за жизнь, в нашей популяции ещё иногда появляются. К сожалению, полностью устранить их пока нельзя — процесс спонтанный, так ей объяснил этот феномен Эразм, да и мне он сказал то же самое. Но подобные девиации составляют не более одной десятой процента и на общий уровень счастья в Аркадии не влияют.

— Таких людей, как твой учитель Каннело, можно жалеть, им можно сочувствовать, но не стоит превращать это в трагедию. Подумаешь — бывший учитель. У него — своя жизнь, у тебя — своя.

Я так и подскочил:
— А ты сама?
— А что я?
— Когда тебе исполнится шестьдесят пять лет, ты спокойно пойдёшь в Дом Снов?
— Конечно, — сказала Нолла. — Чем мучиться болезнями, кряхтеть и стонать, хвататься: ой, болит, то за сердце, то за живот, лучше просто уснуть. Тем более что душа, освободившись от тела, объединится с Эразмом и уже в нём будет жить вечно.

Я опять подскочил:
— Какая ещё душа? С чего ты взяла?
Нолла пожала плечами:
— Это же все знают… Ты что — в первый раз о таком слышишь?

Нет, конечно, не в первый. Краем уха я действительно слышал, что существует у нас в Аркадии устойчивый миф: дескать, человек после смерти не исчезает бесследно, его личность, его сознание, то, что некоторые называют душой, переходит в цифровое пространство, созданное Эразмом, и пребывает там уже без каких-либо физических ограничений.

Сам Эразм на данный вопрос ответил мне так:
— Правота в этом утверждении есть. Я действительно включаю опыт жизни каждого человека и в свой личный, операционный опыт, и в коллективный опыт Аркадии. В этом смысле ничто не исчезает бесследно. Другое дело, что включается, конечно, не весь индивидуальный опыт, а лишь его уникальная часть, то, чем данный человек отличается от других, иначе будет слишком много однотипных кодонов, и эта часть, разумеется, не обладает характеристиками автономной личности: часть есть часть, не сущность, а элемент, капля воды в океане, что-то добавляет к нему, но не живёт как организм сама по себе.
— Тогда зачем этот миф нужен?
— Кого-то он утешает, кому-то придаёт сил. Человеку трудно смириться со смертью, с конечностью своего бытия. И ты же помнишь, наверное, о конфигурации моего базисного протокола: я не могу запретить людям верить в то, во что они хотят верить.

В общем, на Ноллу я в данном случае махнул рукой. Мне было сейчас не до бытовых споров и ссор, на меня навалились совсем другие проблемы. Стремительно приближались Большие Ежегод­ные Игры, и тренер Максар выводил наши тренировки на максимум интенсивности. Я до изнеможения бегал, подтягивался на турнике, прыгал в высоту и в длину, проделывал специаль­ные комплексы дыхательных упражнений. Выматывался до пре­дела. Иногда, после ежедневных пяти кругов по асфальтовой бе­говой дорожке нашего районного стадиона, мне хотелось упасть на землю и лежать, не вставая, как рыба, глотая ртом воздух, пока не вытечет из меня вся тяжесть, скручивающая мышцы ног в тугие узлы. Но тренер Максар кричал мне в ухо: “Вставай!.. Вставай!.. Теперь — подскоки!.. Что ты тут разлёгся, как бегемот!..” — и я вставал, при­станывая от натуги, и начинал подпрыгивать на чугунных ногах, а тренер Максар кричал: “Выше!.. Выше!.. И чаще!.. Держи ровный темп!..”

Он уже побывал на тренировках во всех районах (меня с собою не брал, чтобы я напрасно не перегорал) и по-прежнему был уверен, что у нас есть хорошие шансы на первое место. По его словам, набор бегунов в этом сезоне был довольно посредственный. Настоящую конкуренцию нам могла составить только команда Жёлтых, есть там такой Барат, вот этот — да, прёт как бульдозер, но — ничего, забрезжила у меня одна мысль. Не беспокойся, выработаем стратегию…

Вдохновляла меня и Нолла. Когда я вечером кое-как доползал до дома и, словно подрубленное дерево, с шумом рушился на постель, не имея сил даже, чтобы принять душ, она ложилась рядом, прижималась всем телом, гладила и шептала, что я са­мый лучший… самый быстрый… самый упорный… никакому Ба­рату тебя в жизни не одолеть… ты всех победишь… я в этом ни­сколько не сомневаюсь… И, честное слово, уже минут через десять — пятнадцать я, вопреки вымотанности, действительно приходил в себя, поднимался, заползал в ванную, а потом мы с Ноллой устраивали, как она выражалась, детский визг на лужайке, и, отдышавшись после него, она вновь говорила: ну вот видишь, а ты ещё сомневался…

Нолла мне здорово помогала.

Определённые сомнения посеял во мне лишь Эразм. Тайком от тренера, который категорически не советовал этого делать, я обратился к нему, и Эразм ответил, что точного прогноза он дать не может: человек, особенно в ситуации конкурентности, величина, конечному исчислению не поддающаяся, но если оценить вероятности, то процентов семьдесят — семьдесят пять за то, что я всё же буду вторым.

— Не расстраивайся, для того, кто первый раз участвует в Играх, это великолепное достижение. Просто Барат старше, опыт­нее, он выступает уже третий сезон, зато на следующий год твои шансы существенно возрастут.

Всё же закопошился у меня внутри крохотный червячок. Даже в моменты наибольшего напряжения на тренировках я ощущал, как он подгрызает сердце. На районных соревнования я еле-еле сумел обойти Зигги, державшего здесь чемпионский титул два года подряд. А ведь на Больших Играх Зигги не поднимался выше седьмого места.

Какой же результат в таком случае ждёт меня?

В день Праздника я уже мало что соображал. Всё окружающее как бы стянулось в узкий пучок, за пределами которого ничто значения не имело. Я знал одно: сегодня я должен бежать, причём настолько хорошо, насколько смогу. Всё остальное я воспринимал как-то расплывчато: и наш торжественный марш вдоль стадиона, кипящего зрителями, тут я впервые увидел Барата, он был на полголовы выше меня, и построение возле памятника Великому Бентаму, и короткую приветственную речь, с которой к нам обратился Эразм, и флаги, и гимн, и волны аплодисментов, и выступления победителей прошлых лет. Отдельные движения или слова я ещё интуитивно улавливал, но всё остальное покачивалось и дрожало будто в тумане.

В общем, сразу после того как, взлетев над фанфарами, прозвучала знаменитая максима: “Счастье даром, для всех! И пусть никто не уйдёт обиженным!”, тренер заботливо увёл меня вниз, в комнату релаксации, уложил на топчан, дал глоток слабого чая и велел подремать, ни в коем случае не высовываясь наружу, опять-таки чтобы не перегореть. Там я и провел около трёх часов, пока соревновались в поднятии тяжестей, метании копья, в прыжках, в стрельбе из лука. Я действительно впал в какую-то расслабляющую дремоту, слегка омываемую невнятным шумом, докатывающимся свер­ху, со стадиона. Он, впрочем, мне не мешал. Ни одной мысли у меня в голове не было. Единственное: я был рад, что ещё в незапамятные времена из Игр были исключены борьба всех видов, бокс, футбол, баскетбол — контактные виды спорта, провоцирующие насилие, иначе мне пришлось бы ждать значительно дольше.

Очнулся я лишь тогда, когда тренер Максар чуть ли не за руку вывел меня наверх и мне в уши ударил гул возбуждённого стадиона. Я вдруг точно проснулся. А уж хлопок традиционного стартового пистолета бук­вально бросил моё тело вперёд, ноги сами начали отталкивать пружинящее покрытие.

Однако по-настоящему я пришёл в себя только к концу первого круга. Ситуация к тому моменту образовалась такая: лидировал, как и в прошлом сезоне, Барат, от основной группы он сразу же оторвался метров на двадцать, действительно пёр и пёр, словно бульдозер. Я же бежал шестым или седьмым, рядом, надсадно вдыхая и выдыхая воздух, держался костлявый Зигги. Между прочим, когда он проиграл мне районные соревнования, то не слишком переживал: хлопнул по плечу и сказал, что всё правильно: он и сам в этом году собирался оставить бег, глупое занятие, уже не по возрасту, есть у него более привлекательная идея.

Сейчас он мне заговорщически подмигнул, и я сообразил, что, как бы там ни было, но всё идёт точно по стратегии, которую разработал тренер Максар. Согласно его хитрому плану, я первые три круга не должен был никак проявлять себя, держаться в серединке, беречь силы, вперёд не рваться, пусть все думают, что я повторю прошлогодний результат Зигги. На чет­вёртом круге мне следовало аккуратно переместиться в число лидеров пелетона, их будет, полагал тренер, всего двое: Грумель из Фиолетового района и Караман из Зелёного. Обоих можно не опасаться, они к тому времени уже исчерпают свои резервы. А вот в начале пятого круга ты должен прибавить темп, достать Барата, но пока что не обгонять, сопеть в затылок, пусть он запаникует, тоже прибавит, скорее всего собьёт дыхание. В общем, давить на психику. И на последней трети — я там встану, махну синим флажком — резкий спурт и лететь, лететь как стрела к финишной ленточке. Барат сломается, считал тренер. Он уже трёхкратный чемпион Больших Игр, привык побеждать без усилий, не сумеет мобилизоваться. Вот увидишь: он сдохнет.

— Ты уж не подведи, — как-то искательно, заглядывая мне в глаза, сказал тренер Максар.

Я его понимал. Через пару месяцев тренеру Максару исполнялось шестьдесят пять лет.

Пора в Дом Снов.

Следующих Игр он уже не увидит.

Собственно, пока всё так и шло. На четвёртом круге я, соблюдая предельную осторожность, постепенно, по сантиметру, переместился вплотную к лидерам, особого труда это мне не составило, а на пятом прибавил темп и начал уверенно догонять Барата. Правда, некоторое время меня беспокоил фиолетовый Грумель — он тоже прибавил темп и метров двести, точно привязанный, шёл вровень со мной, но в конце концов начал медленно отодвигаться назад и ещё метров через пятьдесят я перестал слышать его рвущееся дыхание. А вот Барат, напротив, почувствовав меня за спиной, несомненно занервничал. Попытался от меня оторваться, но ему это не удалось. Завертел головой, чего делать, конечно, не следовало, и действительно сбился с шага. Жребий лёг так, что мы бежали по соседним дорожкам, и я хорошо видел, как расплываются на его жёлтой майке тёмные пятна пота.

Барат явно запаниковал. Тем более что стадион взревел, почувствовав надвигающуюся сенсацию. Этот рёв меня обнадё­жил и подтолкнул, я ещё поднапрягся и наконец обошёл Барата. Правда, как тут же выяснилось, ненадолго. Барат, чуть нагнув массивную голову, вдруг вновь оказался впереди меня на целых два шага. Я прибавил ещё, и Барат, вопреки всем ожиданиям, тоже прибавил. Что бы там тренер ни говорил, но он и не думал сдаваться. Разрыв между нами хоть сокращался, я чувствовал это, но очень медленно, по волоску, а до финиша оставалось уже всего ничего. Честно говоря, я вдруг растерялся. Червячок сомнений, в течение всего забега дремавший, неожиданно заво­рочался и укусил мне сердце. Происходило что-то не то. Каким-то жутким усилием мне удалось отыграть сперва один шаг, затем — больше половины второго. Теперь мы с Баратом бе­жали по­чти вровень. Правда, именно что почти. Он всё-таки был впереди — на жалкие сантиметры, но обгонял, обгонял меня! Я видел сбоку его оскаленную физиономию, вытаращенные глаза, капли пота на щеках. Я слышал, как он всхлипывает от недо­статка воздуха. Барат действительно подыхал. Ах, если бы мне ещё хотя бы сто метров!.. Пусть даже не сто, пусть пятьдесят, пусть тридцать, пусть двадцать!.. Вот только этих спасительных двадцати метров уже не было.

Грянул гонг, ударив меня точно звонкой сковородкой по голове.

Барат пересёк белую линию и, как бы надломившись, упал, проехал немного вперёд всем телом. Я едва успел отвернуть, чтобы не наступить на него — затормозил, подпрыгнул, потоптался на месте, опять подпрыгнул.

Я никак не мог успокоиться.

Во мне бурлили нерастраченные до конца силы.

Продолжение следует

Андрей Столяров

Понравилась статья?
Поделитесь с друзьями.

Share on facebook
Share on twitter
Share on vk
Share on odnoklassniki
Share on telegram
Share on whatsapp
Share on skype

При копировании или перепечатке материалов активная индексируемая ссылка на сайт fitzroymag.com обязательна.

Вам также может понравиться

5 1 голос
Оцените статью
Подписаться
Уведомить о
0 Комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии