О книге Евгения Водолазкина “Оправдание острова”

Нетрудно быть Богом
Книга Оправдание Острова
Коллаж от Александра Воронина | Fitzroy Magazine

Евгений Водолазкин “Оправдание острова”
М., Редакция Елены Шубиной, 2021 год

Сейчас, когда народ наш стоит на распутье, выход этой книги в свет имеет особый смысл. В свет — из тьмы нашего времени”, — предупреждает воображаемый “издатель” нового романа Евгения Водолазкина “Оправдание острова”. Вышедший в конце прошлого года роман действительно “имеет особый смысл” для отечественной словесности, хотя назвать его оригинальным довольно трудно.

В части сюжета Водолазкин идёт по давно проторенному пути: некий условный остров становится метафорой России, да и всего мира. Нечто подобное уже проделал Анатоль Франс, написав свой знаменитый “Остров пингвинов” — оглушительную сатиру на историю Франции. Правда, Франс не обещает выхода к свету из тьмы современности, а напротив, предупреждает о грядущем разрушении и заходе на новый круг. Но Водолазкин предпочитает никого не пугать.

Пересказывать роман не то чтобы трудно, но как-то странно. Избрав жанр исторической хроники, автор опирается на доступные ему источники. Критик, желающий пересказать роман, обречён на вторичный пересказ того, что уже пересказано автором. История острова начинается, как и положено — с Книги Бытия, плавно переходящей в Повесть временных лет. Когда дело ожидаемо доходит до стадии феодальных междоусобиц, маленький остров аккуратно делится на две воюющие половины. Местный пророк Агафон Впередсмотрящий предсказывает, что вражда закончится, когда два враждующих рода сольются воедино. Оное и происходит: княжеские дети Ксения и Парфений сочетаются законным браком. Чета оказывается освящена если не бессмертием, то поразительным долголетием. Собственно говоря, роман Водолазкина это история острова с комментариями Парфения и Ксении. На момент написания своих исторических заметок им уже около 350 лет. Почти всю запечатлённую хронистами историю острова они наблюдали лично.

Эпичное повествование предполагает не просто взгляд сверху, но и заведомо большое расстояние между автором хроники и текущими событиями. Повествование развивается строго горизонтально с летописной неторопливостью и летописным же размахом, не вдаваясь в особые подробности. Островные правители, церковные иерархи и прочие исторические персонажи появляются, как и положено в хрониках, на пару-тройку страниц и снова бесследно исчезают в Летейских водах. Этот приём счастливо освобождает автора от работы над драматургией романа, его композицией и сюжетной динамикой. В самом деле, какой сюжет у истории, которая начинается словами вроде “откуда есть пошла Русская земля”?

Развитие событий вполне предсказуемо. Остров захватывает всесильный континентальный завоеватель, превращая его в часть огромной империи. Потом империя рушится — и остров вновь обретает свободу. Власть попеременно захватывают то идиоты, то отъявленные коррупционеры. По острову неторопливо шагает научно-технический прогресс и постепенно островитяне обрастают железными дорогами, автомобилями и интернетом. Остров вкупе с его нефтяными и алмазными залежами пытаются продать иностранцам, что приводит к революции. Исторические хроники между тем всё пишутся и пишутся, Ксения с Парфением всё живут и живут, а читатель всё читает и читает.

Предполагается, что комментарии венценосной четы должны сообщить простодушным монашеским хроникам некоторую философичность. Однако глубина святейшего анализа поразительно неглубока. “Долгая жизнь убедила меня, что люди сами создают себе обстоятельства. Чаще всего, понятно, неблагоприятные, — замечает на полях хроники мудрый Парфений, — Бог же их видит и открывает людям через пророков. Иногда”. Подобные замечания заставляют читателя задуматься: стоило ли жить так долго, чтобы набраться таких банальностей? Но автора это не смущает: он (через своих героев) вообще любит задаваться риторическими вопросами. В десятый раз объясняя читателю, что последнее пророчество Агафона Впередсмотрящего было утрачено, Парфений не без пафоса вопрошает: “Почему же он (монах-хронист) не переписал его, а вынул из рукописи, — ведь тем самым он лишал своих соотечественников возможности его прочесть?”. Безупречность этой логики выглядит настолько поразительной, что читатель чувствует себя обескураженным: он-то ожидал некое историческое приключение, а тут такое!

Евгений Водолазкин
Евгений Водолазкин | Фото из открытых источников

Смущённый читатель продолжает вчитываться в текст в поисках откровений. Они безусловно там есть. Два бессмертных комментатора частенько задумываются о причинах исторических событий. Их объяснения отличаются простодушной непосредственностью:

Внезапный диссонанс, негромкий, как звук лопнувшей струны, объединил всех в общем действии, — пишет княгиня Ксения о причинах островных феодальных усобиц, — В этом ли звуке было дело? И да, и нет. Бывало, что лопались все струны, и этого никто не слышал. Отчего же услышали сейчас?”.

Очередной риторический вопрос повисает без ответа, а умный читатель радуется, что он тоже читал “Вишневый сад” Чехова.

Эта скромная радость узнавания будет частенько посещать нашего читателя по мере знакомства с романом. Автор “Оправдания острова” вполне по-модернистски подходит к тексту, составляя его из прямых отсылок к известным произведениям школьной литературы. Когда его героям надо сказать что-нибудь умное, они легко и без запинки пересказывают басни Крылова. Когда монаху-хронисту надо объединить историю острова и континента, он пересказывает библейские истории о вселенском потопе и Содоме и Гоморре. Читатель немного недоумевает, но находит удовлетворение в том, что все это ему тоже знакомо.

Пока Парфений и Ксения занимаются комментированием истории, некий знаменитый французский режиссёр Жан-Мари Леклер решает снять фильм под названием “Оправдание острова” и приглашает долгоживущую пару стать консультантами фильма. Так появляется ещё одна сюжетная линия — сценарий Леклера, который аккуратно исправляют Парфений и Ксения. Правда, читатель и тут может застыть в растерянности: зачем ему рассказывают историю фильма, если она ничем не заканчивается и ни к чему не приводит? Впрочем, как и все остальные сюжетные линии романа.

Финал романа привыкший к недоумениям читатель проглатывает уже молча, не задавая вопросов. Просыпается островной вулкан. Островитяне видят в этом явлении повторение судьбы Содома и Гоморры. Почему? — не спрашивайте. Просто видят и всё. Предполагается, что Господь должен спасти остров, если найдёт на нём хотя бы двух праведников. Логично предположив, что единственные праведники на острове — это престарелые Парфений и Ксения, население отправляет их на вершину вулкана. После этого извержение сходит на нет, а святейшая чета исчезает. На этой оптимистической ноте роман заканчивается.

Но вернёмся к той летописной масштабности, которая составляет главную основу романного замысла. Представление об истории, явленное в романе, настолько доступно каждому читателю и так стерильно от каких бы то ни было лишних умствований, что с ним совершенно невозможно спорить. И уже тем более его невозможно отрицать. Вот, например, как летописец рассуждает о причинах падения империи Никифора, частью которой одно время был остров:

Её (империю — прим. Fitzroy) разрушило время. Подобно тому, как выветриваются горные породы, а острые скалы стачиваются волнами, империи разрушаются текущим временем. Движение времени волнообразно. Сколько же раз нужно ему накатить, чтобы обломок скалы стал камнем-кругляшом? Вопрос избыточен, ибо сколько раз надо, столько и накатит: оно, время, терпеливо. Ему, времени, спешить некуда. Это нам свойственно спешить…

Среди причин исторических сдвигов летописцы и их комментаторы называют такие неоспоримые вещи, как ритмы времени, дыхания вечности, диссонансы во всеобщей гармонии и прочие красивые, но, к сожалению, совершенно бессмысленные нагромождения слов. Впрочем, смысл — это такая вещь, которая может кого-то травмировать или, не дай Бог, вызвать желание его оспорить. А между тем, задача автора была явно не в этом. Повествование, не имеющее никаких признаков традиционной романной структуры вроде экспозиции, завязки, кульминации и прочих глупостей, так убаюкивающе монотонно и так откровенно льстит читателю, что смыслы здесь откровенно лишние. Достаточно той простодушной мудрости, которая по воле автора лежит буквально под ногами — протяни руку и вот она. Аттестата о школьном образовании вполне хватит. И тут мы возвращаемся к тому, с чего начали.

До сих пор отечественная словесность предполагала, что новое литературное произведение должно обогащать культуру новыми смыслами и что-то добавлять к нашему пониманию мира. Роман Водолазкина, похоже, отменяет этот отживший предрассудок. Наверно, литературоведы ещё поспорят, как точнее определить новый жанр, провозвестником которого становится “Оправдание острова”, но в качестве рабочей версии можно предложить, допустим, такое название — литература для мудрых людей. У этого жанра огромное будущее. Мудрость дело вовсе не такое хитрое, как, например, ум или талант. Паоло Коэльо отлично обошёлся и без них, а между тем результат на лицо: аналитики книжного рынка честно признаются, что произведений Коэльо в мире было продано гораздо больше, чем книг всех авторов, писавших когда-либо на португальском языке. Вполне вероятно, что “Оправдание острова” ждёт то же будущее.

Ольга Андреева

Понравилась статья?
Поделитесь с друзьями.

Share on facebook
Share on twitter
Share on vk
Share on odnoklassniki
Share on telegram
Share on whatsapp
Share on skype

При копировании или перепечатке материалов активная индексируемая ссылка на сайт fitzroymag.com обязательна.

Вам также может понравиться

5 3 голосов
Оцените статью
Подписаться
Уведомить о
1 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии