Накануне десанта в Константинополь

Хроники ненаписанного романа. Часть I
Айвазовский
Вид Константинополя и Босфора | И.К. Айвазовский

Часть I | Часть II

И вот вы, осенью 1916 года, приезжаете в Крым и узнаёте, что ваш близкий друг — зовут его Александр Колчак — готовит десантную операцию по захвату Константинополя. А ваша задача — разобраться, почему турки постоянно узнают подробности о подготовке десанта раньше, чем Ставка в Могилеве.

Это фэнтези? Но я никогда в жизни фантастику не писал, все мои книги — это исторические романы, старающиеся быть предельно точными по части описаний того, что реально было. И планы десанта не просто существовали, они были утверждены высочайшим повелением, десант бы осуществился весной 1917 года, если бы не известные неприятности, выпавшие почти на те же даты. А тогда мировая история и история России были бы иными…

Здесь пора сказать, что вы сейчас читаете. Мы с главным редактором Fitzroy задумали такую штуку — рассказать, в нескольких публикациях, как и зачем пишутся романы. Не то чтобы это совсем новая идея, и не такое бывает — несколько лет назад один собрат по перу выкладывал свою книгу, главу за главой, в Сеть и предлагал читателям подсказать, что ему дальше делать с героем. Можно, видимо, и так… Но здесь другое. Романа ещё нет, отсутствует даже название. Я ещё не начал его писать, а всего лишь проделал большую часть самой объёмной, главной работы — собрал громадные досье. Остаётся съездить в Крым, занести в блокнот всё-всё — вплоть до запаха маленького лилового цветка, цепляющегося за меловую, в белых точках, почву обрыва над морем, и вот тогда остаётся пустяк, сесть и…

Constantinople
thedafkish | iStock

Но у этой книги уже есть главный герой, и о нём стоит поговорить. Его зовут Алексей Юрьевич Немоляев, он в качестве пассажира оказался в 1905 году на борту крейсера “Дмитрий Донской”, в составе 2-й Тихоокеанской эскадры шедшего к Цусимскому проливу. А дальше с ним произошло множество очень грустных событий, о которых рассказывает мой роман “Девушка пела в церковном хоре”.

Испанская бородка, делающая его на вид слегка заносчивым (время такое было — и мода с тех пор вернулась), неумеренно резкие суждения по части литературы, бешеный и несгибаемый оптимизм и живучесть, мирная профессия — очеркист престижной “Нивы”… Но не каждого сделаешь героем, да ещё и перетащишь из одного романа в другой, его история обязана неожиданным образом резонировать с чем-то из опыта нас, сегодняшних.

Есть авторы, засылающие в прошлое “попаданцев” — наших современников, несущих в это прошлое сегодняшние знания, опыт и возможности. Каждому своё, но мне куда интереснее люди, которые были на самом деле. Они говорят языком той эпохи, они повязаны невидимыми путами условностей и понятий опять же той эпохи. Но вдруг начинаешь понимать, что они — это воплощение повторяющейся истории, они в начале XX века стояли перед теми же развилками, что мы в 80-е, 90-е и прочие годы, а то и прямо сегодня там стоим. И вот тогда такие люди становятся нам родными.

Алексей Юрьевич Немоляев в первой половине романа — это заговорщик, готовящий смену власти, человек из поколения лучших сыновей России, чувствующий её готовность к взлёту и — по молодости лет — видящий себя если не во главе обновлённой страны, то близко к тому. Но то 1905 год; а ближе к концу книги повествование делает быстрый кавалерийский рейд вперёд, за хронологические пределы романа, в 1919 год, и друг Немоляева — а зовут друга, напомним, Александр Колчак — спрашивает его: а теперь стрелять в них будешь? Теперь — буду, отвечает тот.

И только на последних строчках романа читатель понимает, что “в них” — это в большевиков, эсеров, вообще в революционеров. Потому что для моего героя эти люди — те, кто обрушил его мечту о взлёте России.

Колчак
А. В. Колчак

Где здесь логика — в быстрой эволюции героя? Нет, она в том, что русскую революцию начинали одни люди — то была бурная смена поколений — а дальше её украли совсем другие люди.

И тут мы попадаем в самую сердцевину сегодняшних споров о том, что же это с нами произошло — конец 80-х, 1991 и первые после него годы. Кто чего хотел и что получил, и кто в чём виноват.

Начнём с поколений. То было первое, что меня изумило при составлении досье на людей и события 1905 года: возрастной фактор. Страной всё ещё правили седобородые герои “брежневской” эпохи Александра III, увешанные вполне заслуженными орденами. Но те, кто стал лицом новой эпохи — сколько им было лет в 1905 году?
Блок — 25 лет. Гумилёв и Ахматова — 19 и 16. Колчак — 31. Пуришкевич — 35. Троцкий — 26. Каппель — 22. Керенский — 24.

Контрольный опыт — самая классическая из всех революций, французская. Берём 1790 год, когда её главные герои ещё не поуничтожали друг друга. Робеспьер — 32, Демулен — 30, Баррас — 35, Наполеон — 21, Мария-Антуанетта — 35.

iStock

В изучении стиля жизни в начале прошлого века возникает ощущение поколенческого провала — вот были седые бакенбарды, а вот уже страна в руках бешеных юнцов, сцепившихся друг с другом. И очень мало чего-то среднего.

Тому поколению, что у нас застало эпоху Брежнева, знакомо чувство тоскливой бессобытийности и ощущение личной ненужности во времена, когда ветераны и не пытались хоть как-то разбавлять свои слабеющие ряды даже средним поколением. Такие ситуации создают “мёртвое поколение” 40–50-летних (“Я сам из тех, кто спрятался за двери, кто мог идти, но дальше не идёт”). Но за ними — взрыв весёлой пассионарности более юных, тех, кто знает и чувствует: приходит наше время.

И вот Немоляев — он один из участников Союза освобождения. Это источник, из которого потом вышло несколько легальных парламентских партий, конституционные демократы (кадеты), октябристы, ещё многие. И стоит только отойти от наших всё ещё сильно советских школьных учебников, как выясняешь, что это они, Союз, начали революцию 1905-го года. Аналоги? Ну, хотя бы Межрегиональная депутатская группа депутатов у нас в 1989 году, или те люди, которые её составили (неформальным альянсом они были гораздо раньше).

Но революцию, начатую Союзом, перехватили совсем другие люди. Историю Павла I писали его убийцы, сказала как-то раз Ахматова; а кто писал историю 1905-го и прочих годов? Вот про себя, свои победы они и писали. Хотя для множества современников большевики были всего-то “пораженческой фракцией социал-демократии” (это из моих досье, основанных на публицистике того времени). Если уж вы хотите настоящую историю революционных сил, то речь о куда более мощной партии эсеров, с её спадами, кризисами и подъёмами. Но в начале революции она была оттеснена совсем другими людьми — и вошедшими позже во Временное правительство, и иными.

И прямо с 1905 года, в точности как во французской и во всех до единой прочих революциях, начался процесс пожирания одних революционеров (преобразователей страны, желавших её взлёта и славы) другими. Кровь, бунты и ужас. Да, кстати, а что — в 1991 году и далее случилось разве то, о чём мечтали все, ещё с начала 80-х упорно и сознательно готовившиеся к омоложению, укреплению, очищению, очеловечиванию — и невиданному взлёту страны? Но в итоге множество людей в начале 90-х шёпотом признавались друг другу: пришли какие-то хищники и нас обокрали…

Повторю: мой герой, Немоляев — патологически оптимистичный человек, даже в 1916 году. И там, где его современники видели развал, распутинщину и зашедшую в тупик войну, он искал и находил россыпи совсем другого свойства. Вообще-то в новом романе он из очеркиста превратится (видимо) в литературного критика, бережного садовника в буйствующем весеннем саду века, который почему-то у нас называют всего лишь “серебряным”. И он будет каждый день с дрожью восторга видеть всё новые извержения русского словесного гения, не желая замечать ничего иного.

Карикатура на тему убийства великого князя Сергея Александровича Иваном Каляевым в одной из газет 1905 года

У меня в досье есть такая запись: предчувствие, прохладное прикосновение серебряных крыльев ко лбу, удивление от одной строчки, которая пришла ниоткуда — где и кто произнёс эти слова: “обезьянка Чарли устаёт ужасно”? Совсем новое имя? Неужели опять гений? Или случайность, шалость пробегающего мимо гимназиста, и строчка эта так и улетит в порыве сырого ветра над Невой?

…А вот теперь представьте, как этот Алексей Юрьевич Немоляев приезжает осенью 1916 года в Крым, в Севастополь, где командующим Черноморским флотом недавно стал его друг, молодой адмирал Колчак. Немоляев не знает, что его и всех прочих ждёт в 1917-м году. Он знает лишь, что то будет прекрасный год, год долгожданных побед и конца войны, возможно — потрясений и неразберихи, но Россия после этого поразит весь мир. Ведь теперь вам не страшный и кровавый 1905-й, это уже другая страна, страна сбывшегося сонма великолепных поэтов и музыкантов, исследователей дальних земель, инженеров, авиаторов, механиков… Кстати, и ведь то была правда.

Мы все читали множество романов о революции и гражданской войне, и все они были написаны с полным знанием того, что начнётся в стране уже в первые недели 1917-го года. Но что, если бы такой роман был написан вот тогда же, в последние дни 1916-го? И уж по крайней мере герой-то его в тот момент точно не обязан был бы мучиться предчувствиями худшего толка.

Во все эпохи были и будут вот такие люди — упорные оптимисты, которые не слушают грустные завывания современников о том, что наше сегодня — позор, а наше завтра — бедствия. Люди, которых не так просто запугать и сломить. Они — связка с поколениями наших предков, чьими трудами и славой мы живы.

И вот Алексей Юрьевич, завершивший свои дела и отловивший положенных по сюжету шпионов, подходит к белым приморским балюстрадам Севастополя, смотрит на серые силуэты новых линкоров и крейсеров, на хмурое море, закуривает папироску и говорит себе: здесь сказочная страна, воплощённая русская мечта, и мы все — часть её. Семнадцатый год станет великим и прекрасным.

Мастер Чэнь

При копировании или перепечатке материалов активная индексируемая ссылка на сайт fitzroymag.com обязательна.

Вам также может понравиться

5 7 голосов
Оцените статью
Подписаться
Уведомить о
0 Комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии