Бриллиантовый век великой литературы

Хроники ненаписанного романа. Часть III и последняя.
Обработка: Алиса Курганская | Fitzroy Magazine

Часть I | Часть II | Часть III

Пчела на роскошной клумбе, Винни-Пух у медового прилавка на рынке — так себя ежедневно чувствует мой герой, Алексей Юрьевич Немоляев, который к моменту начала повествования — осенью 1916 года — стал чуть ли не самым авторитетным литературным критиком Российской империи. То, что той осенью в Крыму ему пришлось разбираться с заговорами и шпионажем, направленными против нашей воюющей страны — с кем не бывает, даже с литераторами, но даже в ходе расследования мысли Немоляева часто, слишком часто уносятся в его владения, в громадный и прекрасный сад поэзии и прозы, которым война только мешает.

Мы сегодня завершаем проект, придуманный вместе с редакцией журнала Fitzroy — рассказ о том, как и для чего пишутся романы. И мне приходится признаться, что отсрочек больше быть не может, раз уж я рассказал вам, какой станет эта книга, то теперь придётся её всё-таки писать. Да-да, вот сесть и писать. Книгу про войну — и Серебряный век русской литературы.

И тут возникает первая и самая очевидная сложность: Немоляев не мог сказать, что он — человек из сердцевины Серебряного века. Он, конечно, каждый день искал слова для определения происходившего в поэзии и прозе, но слов было слишком много. В любом случае, в 1916 году люди не знали, что они из Серебряного века, потому что самого термина ещё не было.

В романе мне никак не удастся сделать детектив в детективе, то есть вставить туда расследование, откуда вообще взялся этот термин. А здесь — можно, вот только это будет не моё расследование. С Золотым-то веком всё понятно, так назвал его критик Пётр Александрович Плетнев, сгруппировав вместе Жуковского, Батюшкова, Пушкина и Баратынского (речь шла только о поэзии). И примерно к 1850-м “золотым веком” этот период именовали уже привычно, добавив к нему, ясное дело, Лермонтова.

А вот насчёт серебра, металла дешевле золота — тут вообще-то уже существует тот самый детектив, написанный Омри Роненом (1937–2012), американцем и бывшим одесситом. Краткое изложение его находок можно прочитать здесь, а если ещё короче, то первым это словосочетание придумал никак не Николай Бердяев, наш мудрый философ — он его, видимо, даже не использовал. Авторство — у странного фрикообразного персонажа, у которого даже имени нет, остался только псевдоним: Глеб Марев. Тот в 1913 году сочинил брошюру “Вседурь. Рукавица современью”. Вот там и говорится, что Пушкин — это золото, символизм — серебро, а “современье” — та самая Вседурь. В общем, раньше была литература, сейчас упадок без конца — где-то мы уже слышали это применительно к современности, да?

Так или иначе, уже в 30-е годы литературная эмиграция термин признала, протёк он и в СССР, и мы видим у Анны Ахматовой в 40-е — в “Поэме без героя” — вот это:

И серебряный месяц ярко
Над серебряным веком стыл.

Ну, хорошо, теперь представьте, что вы — тот самый Немоляев, критик, громовержец и защитник талантов, каждый день общающийся с персонажами того самого, ещё не названного века. Что вы видите и ощущаете?

Прежде всего — грызню, серьёзную и не очень. Не очень — это когда полагается кого-то грызть, но на самом деле не хочется. И вы называете себя, например, футуристом и говорите, что все прочие — отстой. Но тут появляется одинокий эгофутурист, и вы в тоске, потому что тому купчихи мечут на эстраду бриллиантовые серьги…

Но настоящая вражда тоже была. К примеру, вот вам “совесть всероссийская” — Горький и Короленко, донельзя мрачные и реалистичные. Был “властитель дум” Леонид Андреев. Читающая и, соответственно, мыслящая публика делилась на тех, у кого в кабинете висела фотография босого графа Толстого — или не висела.

Те, которые с портретом, всерьёз ненавидели тех, кто не был мрачен и реалистичен. Собственно, из тех литературных драк и родилось обвинение множества героев Серебряного века в упаднических настроениях и литературных заигрываниях со смертью, в общем — в декадансе. Декадансе российской культуры, да и империи в целом.

Дальше получилось так, что обличавших ужасы самодержавия мрачных реалистов взяли (с поправками и оговорками) в советскую литературу, а их противников — нет. Делалось это весьма прямолинейно, вот, например, был такой документ от 1920 года — “Инструкция политико-просветительского отдела Наркомпроса о пересмотре каталогов и изъятии устаревшей литературы из общественных библиотек. Руководила этим проектом довольно жуткая женщина по фамилии Крупская — да, та самая Надежда Константиновна, которую мы очень напрасно воспринимаем как мягкую и заботливую жену вождя, и только. Так вот, это она вышибла с библиотечных полок и, понятно, из издательств половину персонажей того самого века, а заодно Достоевского, Шекспира и ещё многих (несколько тысяч). Процесс на этом не остановился, обречённое на провал создание пролетарской литературы шло ещё долгие десятилетия.

Но это было потом, когда Алексей Юрьевич Немоляев был уже, спасённый своим другом по фамилии Колчак, в калифорнийской эмиграции. А вот в начале своей карьеры, когда он, после своего трагического цусимского опыта 1905-го года, начал из просто очеркиста превращаться в литературного критика — то увидел удивительную и замечательную картину.

Со смертью Чехова в 1904 году великая русская литература повисла на какой-то почти уже невидимой нити. Кто тогда был из числа крупных и уже признанных поэтов? Ну, Бальмонт, ну, Мережковский. Кто из прозаиков, не считая давно переставшего писать, но умершего только в 1910 году Льва Толстого? Разве что упомянутые Леонид Андреев и Короленко, ныне забытый.

А дальше был какой-то грандиозный взрыв. К началу Первой мировой (кстати, в газетах её тогда называли Великой Отечественной — сам читал в “Крымском вестнике”) будущих поэтов и прозаиков первой величины появились сразу десятки. А с ними — критики, издатели журналов и газет, жадно требовавших небольших рассказов…. Никто не писал романов, все писали рассказы, как Чехов (романы пришли позже). Все вместе же означало, что у русской литературы появился массовый потребитель, готовый за таковую платить, и денег этих хватало всем, великим и невеликим.

Персонажи того века были очень молодыми или относительно молодыми людьми. И между ними происходило вот это, как у Бальмонта:

Расстегни свои застёжки и завязки развяжи
Тело, жаждущее боли, нестыдливо обнажи.

Вовсе не Маяковский с Бриками придумали жизнь втроём. Шла первая мировая сексуальная революция (вторая наступила в 1960-е годы), все менялись партнёрами и супругами со всеми. Вытягивались длинные цепочки: Лидия Зиновьева-Аннибал, Вячеслав Иванов, Маргарита Сабашникова, Максимилиан Волошин… В этот праздник большого секса добавлялись окололитературные персонажи, типа знаменитой Паллады Старинкевич, коллекционировавшей мужчин и женщин и больше почти ничем не занимавшейся. И вот в эту Палладу влюбляется гусарский корнет и тоже как бы поэт Всеволод Князев, но в порядке испытания она передаёт его гомосексуалисту-поэту Кузмину… И дальше его сдают обратно женщинам — подруге Ахматовой Ольге Судейкиной, жене Алексея Толстого Софье Дымшиц. После чего поэт застрелился весной 1913 года, и мы о нём давно бы забыли, не стань эта история толчком к созданию той самой “Поэмы без героя”.

Хотя — раз уж речь об Ахматовой — вспомним хотя бы целый гарем юных поэтесс, принадлежавший её великому мужу, Николаю Гумилёву, и многое другое.

В общем, сил у этих гениев и не вполне гениев хватало на всё, включая литературу. Никакой не декаданс, а взрыв бешеной энергии, впрочем, наблюдался не только в литературе (и не только в живописи, театре и прочем). Российская империя накануне войны была перенаселена великими инженерами, авиаторы тогда были тем же, что космонавты в 60-е, ещё — кишели толпы авантюристов любого рода занятий, выстроивших себе в итоге умопомрачительные биографии…

И вот самое удивительное и мало кем замеченное насчёт Серебряного века: а когда он вообще кончился? В 1917-м, или в 1920-м, когда не стало сразу Блока и Гумилёва? А десятки, сотни прозаиков и поэтов советской эпохи, коммунисты и не совсем, Алексей Толстой, Константин Симонов, Александр Грин, Борис Пастернак, да хоть и Михаил Шолохов — они из какого века? Того взрыва энергии хватило и на сильную эмигрантскую литературу, и на советскую. Двадцатый век оказался в разы сильнее “золотого”. А потом пришли 60-е годы, наркомпросовские списки рассыпались в прах, российская культура снова встретилась с основоположниками начала века — теми, которые создали её, сегодняшнюю… И умилилась этой встрече.

Сколько прозаиков и поэтов первой величины было в том, якобы золотом девятнадцатом? И сколько их вдруг расцвело в начале следующего столетия — так, что хватило на целую эпоху? Тот анонимный “Глеб Марев” что-то перепутал с металлами. А можно и так: мы пережили бриллиантовый век русской культуры, и… кстати, а сегодня мы живём в каком веке? А вы уверены, что великий век закончен, завис в ожидании нового взрыва? То есть понятно, что пишущие современники — с их грызнёй, слабостями и глупостями — кажутся кому-то мелюзгой на фоне живых легенд прошлого. Так ведь и легенды те при жизни не вызывали трепета, а часто лишь смех и раздражение.

В завершение наших хроник не вполне написанного пока романа — представим: Крым осенью 1916 года, литературный критик Алексей Юрьевич Немоляев читает только что напечатанные в очередном журнальчике строки никому пока не известного автора… и что это? “Грозная радость жизни”? “Фиакры с огненными глазами проносились мимо в щелканье копыт”? Ну, почему это не я написал, думает мой герой…

Мастер Чэнь

При копировании или перепечатке материалов активная индексируемая ссылка на сайт fitzroymag.com обязательна.

Вам также может понравиться

5 1 голос
Оцените статью
Подписаться
Уведомить о
0 Комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии