Культура
5 мин
12.02.2022

В моменте современного российского автофикшна: книга Оксаны Васякиной “Рана”

Помня о смерти, не забывай о стиле

Рана Васякина

У молодёжи есть довольно популярное выражение “быть в моменте” (известный видеоблогер Эльдар Джарахов сделал аж целых три одноимённых трека на фитах с другими музыкантами), которое этимологически восходит, видимо, к классическому латинскому memento. Любой образованный человек мгновенно прицепляет в голове к этому “мементу” необходимое mori, и получается так: “быть в моменте” — это не просто призыв к наслаждению жизнью во всей её красоте здесь и сейчас. Но и одновременно усечённый контекстуально намёк: помни о смерти, здесь и сейчас может закончиться, сорри, здесь же и сейчас. И тебе, человече, неплохо бы успеть насладиться при случае и моментом смерти (запомнить это наслаждение, правда, ты не сможешь, запоминать уже некуда будет).

Зато всегда можно ощутить memento mori при уходе в небытие кого-то другого — родственника, друга, знакомого либо общественно значимой личности (в последнем случае мгновенно срабатывает вылезающий в соцсетях формат блогового мемуара, в рамках которого люди пытаются запечатлеть в моменте образ усопшего). 

В последние годы всё чаще фиксируют рефлексию в формате популярного нынче и в России литературного жанра автофикшн… Только вот если бы хоть кто-то из современных авторов умел это делать талантливо, ярко, необычно, цены бы не было современному русскому автофикшну.

Нельзя, однако, сказать, что у нас не пробуют и не пытаются. Есть такая книга — “Рана” Оксаны Васякиной, биографией — строго по “Википедии” — поэтессы, писательницы и феминистки. При чтении складывается, однако, впечатление, что попытка Васякиной побыть в моменте смерти (своей мамы) получилась провальной: написана “Рана” стилистически неважно, косноязычно, с искусственным втискиванием не имеющих отношения к теме, но идеологически выверенных с точки зрения “новой этики” шаблонов. Книга есть в моменте, но её нет в литературе: рецензионно-критическим разбором (в том числе и стилистических несуразиц) “Раны” занимались разные критики — можно посмотреть разбор Михаила Гундарина или заметку Елены Иваницкой, а то и вовсе насладиться разгромной статьёй Александра Кузьменкова.

Повторяться нет смысла, остановлюсь впроброс лишь вот на каком моменте (а я ведь тоже “в моменте”, в моменте написания этой заметки). На Западе к автофикшну принято причислять нечто мемуарное, написанное на стыке автобиографии, дневника и документалистики в широком смысле с важным допущением: ключевую роль в автофикшне играет фантазия автора. Серж Дубровский, французский писатель и один из видных теоретиков автофикшна (он же сам и ввёл этот термин в литературоведение в 1977 году), выразился ещё более прямо: автофикшн — это “вымысел абсолютно достоверных событий и фактов”. Ключевое слово “вымысел” как бы закавычивает всю прозу этого жанра: текст сделан по мотивам воспоминаний, дневников, заметок, но он… вымысел, фантазия, вольная интерпретация чего-то, что могло быть, а могло и не быть в реальности.

И это ладно, вполне приемлемо, особенно с учётом того, что сама по себе литература в любом случае фантазия (никакого строго отображённого через художественный текст реализма ведь не существует, всё условность). Однако же в русском изводе десятых годов внезапно актуализированный критиками и некоторыми российскими авторами жанр автофикшна превращается в акт яркого и ничем не мотивированного эксгибиционизма. Какой-нибудь зануда скажет, что любая мемуарная проза представляет собой такой акт (и это отчасти верно), однако же получается, что именно российский современный автофикшн эксгибиционистичен как-то особенно явно.

Особой утончённости эксгибиционистская натура автофикшна достигает в прозе тех авторов, которым сказать по сути избранной темы почти нечего — так появляются книги вроде “Раны” Оксаны Васякиной. По форме безмерно важная, реально болезненная, глубоко травмирующая тема смерти родственника сюжетно отрефлексирована тут в виде травелога лирической героини с прахом матери на родину. Но этого авторке показалось мало, и густоты ради текст наводнён неуклюже-вялой рефлексией обо всём на свете: в ход идут отрывочные воспоминаниями об ушедшей матери, описания похорон, размышления о женской природе, пересказ собственного сексуального пути и т. д. — всё это под соусом подчас отвратительной в деталях физиологии (неизбывный “гиперреалистический” шок-контент — это, разумеется, дань шаблону о грязно-неумытой действительности “проклятой рашки”). 

Но почему же, собственно, “Рана” в основе своей — это такой гипертрофированно болезненный эксгибиционизм? Наверное, потому что изо всех щелей текста проглядывает одна сплошная Оксана Васякина, с придыханием призывающая посмотреть на то, как она страдает. Васякиной-автору важно не для себя отрефлексировать смерть родного, любимого (а любимого ли? — хороший вопрос, потому что лично я по тексту любовь авторки к матери никак не приметил) человека, а показать то, как она страдала. Именно показать, продемонстрировать, предъявить читающей публике (прежде всего окружающей литературной тусовке, полагаю), что она в теме: в моменте травмы. Поэтому в текст романа (хотя романом это композиционно рассыпающееся по кусочкам нечто назвать сложно) поднатаскано всякого добра, показывающего, что Васякина не просто про травму, но и про феминизм, но и про ЛГБТ, но и про поэзию, про себя в литературе — в текст вклеена даже некая “ода смерти”. Контекстно всё подчинено мессенджу: смотрите на меня, я пишу о правильном и нужном, об актуальном — о женщине, о её теле, о том, что я женщина и я тело женщины, которое так же важно, как и тело мужчины. Такой себе отражённый в зеркале имени себя автофикшн получился.

Можно было задаться вопросом: почему именно доведённый до предела автофикшн-эксгибиционизм сегодня привечают люди, ответственные за судьбы российской литературы? Ведь “Рана” Васякиной отмечена в шорте “Большой книги”, она же в шорт-листе литературной премии “НОС” мелькает. Видный литературный критик Михаил Визель отмечает в фейсбучной дискуссии, что, возможно, “Рана” предлагает нам новый, нарождающийся язык литературы. Серьёзно, Михаил Яковлевич? Я специально не стал акцентировать на этом внимание в рецензии, но желающие могут познакомиться с практически цельным фрагментом из “Раны” в примечании — это вот это новый язык литературы? Косноязычие на грани откровенной графомании — будущее отечественной словесности? Но… зачем вы так жестоко с русской литературой, многоуважаемые эксперты?

Единственный ответ на поставленные выше недоумённые вопросы напрашивается сам собой: всё дело в вечной и непонятной оглядке части русской интеллигенции на Запад. Ведь автофикшн васякинского розлива — это не что иное, как попытка приземлить на российскую почву всё то актуальное, что уже несколько десятилетий вертится в пропеллерах литературы там, у них. Но у них-то вертится в пропеллере самолёта, парящего в небесной лазури, потому что самолёт взлетел с литературного аэродрома, подготовленного традицией постепенного развития в эту сторону определённых трендов. А у нас то ли пропеллер, то ли кривой руль от “запорожца” просто вставлен в собранное из говна и палок некое нелётное подобие самолёта, призванное показать, что и мы не лыком шиты — такой себе литературный карго-культ. И вот пока публика будет в роли забавных папуасов блаженно пританцовывать вокруг этого самолёта в надежде на то, что он воспарит ввысь и, может быть, даже подрежет красивый западный истребитель, на самом деле русская литература будет буксовать, оттормаживаться и пятиться назад. 

Назад — отнюдь не в сторону классики “золотого века”, а в сторону чего-то другого, непонятного массовому читателю и странно пахнущего для критиков, которые не боятся посмотреть правде в глаза. Так, может, пора остановиться в моменте и задуматься над тем, чтобы что-то поправить в этой консерватории русского автофикшна?

____________________________________________________

*Сцена смерти мамы Васякиной описывается так: “Я только протянула к ней внешнюю сторону ладони так, как будто хотела потрогать температуру. <…> Она была как камень холодная, но верхний слой тканей уже подтаял, поэтому я почувствовала, как живой упругости нет, есть только податливая ледяная ткань виска. <…> Может быть, прикоснувшись к ней тщательно, без опаски, приняв своей рукой её холод и мёртвость, я бы ускорила процесс превращения её в пустоту в собственной голове. Скорее всего, нет. Моя память хранила бы это телесное переживание близости мёртвого материнского тела”.

Комментарии

0 комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии