Гумилёв днём, Гумилёв ночью

Мифология и театр в творчестве Николая Гумилёва
Николай Гумилев
Обработка от Александра Воронина | Fitzroy Magazine

Странный сон увидел я сегодня…
Николай Гумилёв

Гумилёву всегда была близка сентенция: жить надо не по формуле “слегка и по чуть-чуть”, а — с возможной напряжённостью всех своих энергий, физических и духовных.

…Тратя максимум сил, мы не истощаем себя, а умножаем источники сил”, — писал биограф Гумилёва Павел Лукницкий. Воочию видя (по дневникам и работам: лично не был знаком с Н.С.) бурную, неиссякаемую энергию поэта.

Одновременно — какое-то маниакальное стремление лирического героя Гумилёва умереть, сгореть, разбиться, исчезнуть. “Выпилиться”, — как сказал бы сейчас кто-нибудь из нынешних тик-токеров.

Одновременно оставаясь… активным сторонним наблюдателем. Сближаясь сим образом с финальными пассажами Введения в гегелевские “Лекции по философии истории”. Насчёт метафизического отсутствия смерти — неспособности действительно живого индивидуума уйти в мир иной “по-настоящему”.

Пусть высоко на розовой влаге
Вечереющих горных озёр
Молодые и строгие маги
Кипарисовый сложат костёр.

И покорно, склоняясь, положат
На него мой закутанный труп,
Чтоб смотрел я с последнего ложа
С затаённой усмешкою губ.

(“Завещание”)

Учитывая то, что, будучи издетства “гадким утёнком”, Гумилёв не любил обрисовывать внешний вид лирического героя (боялся выдать внутреннюю боль?) Воображая себя не менее чем лордом Генри, — по ночам гипнотизируя, как Дориан Грей, собственное “потёртое” отражение в старинном родовом зеркале.

Дескать, только недюжинная сила воли гегелевского всевидящего неумирающего духа (Ока) поможет преодолеть-переделать “уродливый” портретный лик — в уайлдовского юного красавца. Чего, разумеется, не произошло.

Но — самодисциплина, “угрюмое” упорство и настойчивость дали вскоре обильные плоды, всходы: мощная биографическая личность слилась воедино с показательно мощной вольнолюбивой ролью протагониста — в творчестве.

В марте 1919 года Блок представил и подарил Гумилёву новую свою “Третью книгу”. Подписав: “Дорогому Николаю Степановичу Гумилёву — автору “Костра”, читанного не только днём, когда я “не понимаю” стихов, но и ночью, когда понимаю”.

Блок считал Гумилёва сложным для восприятия.

По Блоку “сложный” — значит сумеречный, затаённый: ведь лишь в предрассветной тиши можно вникнуть в “тревожный” текст. Не отвлекаясь на дневные всполохи заоконного шума. Отсюда — мистические сигнификаты мглы: “Ночь, улица, фонарь, аптека. Бессмысленный и тусклый свет”.

У Гумилёва доподлинно полно́ в творчестве магического, тёмного. Переплетённого со сном, порою смертельным. Намного больше, чем у Блока. Вплоть до оккультизма. Вплоть до масонства.

Мало того, сны оказываются у Гумилёва не чем иным как орудием возмездия. (Похожее читаем и у Блока: “…какие ж сны тебе, Россия, какие бури суждены?”) Особенно в ранних “гипнотически-сомнамбулических” произведениях.

Но возмездие должно продолжаться…
*
А возмездие продолжается…
*
Возмездие, наконец, кончается…

(Из переводов Кольриджа)

И вот — признанный лингвистами образ героя-воина, эстета и конквистадора — гибнет. То в пасти набежавших “яростных собак” по вине “тихо и влюблённо” глядящей возлюбленной — Белой Невесты. То по мановению тонкой руки “лениво улыбнувшейся” стальной секире палача Царицы. Мнемонически соединяя смерть с нежно-бледной девой. Совокупляя Сон, Явь, Тартар и Аид — с метаморфозами экзотических животных. Иллюзию — с реальностью: “…аромат сжигаемых растений открывал пространства без границ”. — Что за цветы, какую траву он сжигал, вдогон чему вокруг по-флоберовски носились иллюзорные “сумрачные тени”? — остаётся только догадываться. (И небезосновательно, кстати.)

Он постоянно лицезрит себя в лирике — мёртвым. Умершим там же, во сне. Что, конечно, не ново в литературе: взять того же Ф. Кони (“Скончался я”) или Лермонтовский “Сон”.

Но — Гумилёв идёт дальше. Показывает собственно акт убийства, порой символического. Порой наизворот: что ни на есть настоящего.

К примеру, в “Заблудившемся трамвае” палач тривиально обезглавливает героя. Причём Гумилёв изображает и процесс “срезания”, и результат казни: лежащую тут же, — в “ящике скользком”, — голову.

Сквозь аллюзии строк так и мерещится, прорезается чрез водопады дней поэма Ахматовой “Путём всея земли”. Созданная через 20 лет после “Трамвая”: “…и в груде потёмок зарезанный спал”.

И заколдован был сей круг:
Свои словечки и привычки,
Над всем чужим — всегда кавычки,
И даже иногда — испуг…

(Блок)

 

 

Александр Блок

Александр Блок

Как и Блок, его “ровесник”-наоборот в трагической августовской гибели 1921 года, Гумилёв погружается в былинно-песенный, балладный жанр: держась истоков русской духовности и славы. Также насыщенный “дневными” яркими, солнечными сюжетами — с головоломным, напряжённым подтекстом “ночных” перевоплощений.

Мифология, густо наполненная фольклорными родниками мудрости, — свежестью и чистотой — является частью гумилёвской теории Столкновения. Столкновения Мира “дневных” людей с Миром потусторонним. Человека — со Зверем. Кроткого Пастора — с “большой волосатой тварью” Чёрным Диком. Где прямое цитирование Библии — изобилует светом. Динамичные же “колдовские” фразеологизмы — нагнетают в атмосферу повествования мрак, дрожь. Страх.

Земля спорит с Небом. Бог — с Дьяволом. Гиперболические построения — таинственно-сверхъестественное делают обыденно-заурядным.

Так, весёлый пройдоха-парень из “Чёрного Дика” оборачивается чуть ли не Сатаной во плоти. Потерявшим человеческий облик в жестоких летальных играх-забавах. Убивших невинную 12-летнюю немую девочку в образе античной Психеи с голубыми глазами ангела. Насильно выключив утренний свет, превратив её существование в вечную немую тьму — ночь.

Вообще Гумилёв словно по-театральному накладывает сюжеты своих баллад, вторым планом: на драматические фиоритуры в поэмах. Концентрируя прозу, игровые мизансцены, лирику, эпос. Въяве став одним из зачинателей некоторого рода трагикомедии, присущей Серебряному веку, — состоящей из синтеза нескольких литературных жанров в одной взятой вещи. С античными корнями в основании смыслов: когда лирическая драма становится ведущей в данный исторический период. Когда место частного конфликта занимает конфликт, “неразрешимый без личного авторского вмешательства” (М.З. Семёнова).

Яркий свет в зале… Как днём.

Огромная люстра медленно гаснет. Тает затухающей радугой — протуберанцами солнца.

Надвигается ночь.

Из оркестровой ямы всплывают звуки музыкальной увертюры.

Наступает чудо первозданности — как будто всё начинается вновь. Там, за занавесом.

Драматические условности, ритм оркестра, прототекст из глубины времён…

И за миром, за миром земным
Есть свободное море любви.
Серафимы стоят у руля
Пестропарусных лёгких ладей,
А вдали зеленеет земля
В снеговой белизне лебедей.

(“Гондла”)

Вслед за театральными изысканиями Вячеслава Иванова, Андрея Белого. Вслед за сонмами поэтических кружков авангардно-футуристических направлений Гумилёв возвращает театру, а более широко — жизни вообще: исконный, истинный синкретизм драмы — как трансцендентного (День-Ночь) вида литературы начала XX века.

“Есть Бог — Бог. И есть Гумилёв — Бог”. С. Лукницкий-мл. (сын упомянутого вначале знаменитого биографа).

 

Игорь Фунт

Понравилась статья?
Поделитесь с друзьями.

Share on facebook
Share on twitter
Share on vk
Share on odnoklassniki
Share on telegram
Share on whatsapp
Share on skype

При копировании или перепечатке материалов активная индексируемая ссылка на сайт fitzroymag.com обязательна.

Вам также может понравиться

5 3 голосов
Оцените статью
Подписаться
Уведомить о
0 Комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии