Горан Паскалевич. Топография Großvaterland’а

Режиссёр, превративший американца в серба, а ирландца в дерево
Обработка от Александра Воронина | Fitzroy Magazine

В древнерусских летописях часто встречается оборот “отчина и дедина”, по поводу точного значения которого историки до сих пор спорят. То есть с “отчиной” все более или менее понятно, это имущество, полученное по наследству (как правило, от отца, но не обязательно). А вот что такое “дедина”? Словарь Ожегова это понятие трактует упростительно — отчина от отца, а дедина, стало быть, от деда. Интереснее и глубже определение у Брокгауза — дедина означает не от отца или деда наследованную землю, а непрерывность и древность владения ею в одном роде”.

Скоропостижно скончавшийся в сентябре 2020 года сербский режиссёр Горан Паскалевич в лучших своих фильмах исследовал именно эту самую “дедину”, иначе “непрерывность в одном роде”. Поскольку был Паскалевич человеком мира, жил и умер в Париже, снимал по всему свету, от Мексики до Индии, приведём и иноязычный аналог пресловутой “дедины” — по-немецки это будет Großvaterland, страна дедов. Слово не мы придумали, оно существует в немецком языке, но употребляется, как правило, в ироническом контексте. В отличие от очень серьёзного слова Vaterland, страна отцов, это, как читатель наверняка знает, для немца то же самое, что для русского Родина-мать. Кстати, и в сербском Родина — это страна отцов, отаджбина.

Покойного Паскалевича до шестнадцати лет воспитывали дед с бабкой, и в этом, конечно, всё дело. Не разведись его родители непосредственно после рождения первенца — не узнали бы мы, что такое сербский Großvaterland. 

По большому счёту, все фильмы Паскалевича посвящены теме дисфункциональной семьи. У родителей нет времени на детей, дети, в свою очередь, ни в грош не ставят своих эгоцентричных родителей, занятых хорошо если карьерой, а чаще — адюльтерами, пьянством, склоками друг с другом. Во многих его фильмах присутствует образ молчаливого, серьёзного не по годам ребенка, который выглядит чуть ли не разумнее собственного отца. В главной, центральной картине Паскалевича, “Танго аргентино” (1992), мальчишка лет девяти буквально пытается спасти семью от финансового краха. Но родители не только не ценят юного предпринимателя, но и всячески ему мешают. В конечном итоге “тимуровец капитализма” превращается в молодого Антуана Дуанеля и, подобно герою Трюффо, бежит от родительского эгоизма и равнодушия на море. Но есть нюанс. Сербскому мальчику для побега нужны дед и собака, без них нет никакого удовольствия из дома убегать, не стоит и пытаться. Дед, правда, не родной, да и собака чужая. Но за неимением своих сойдёт и так. Выбирая между французским побегом и сербским, любой разумный человек, конечно же, предпочтет сербский вариант. Море, дед и собака — что ещё нужно для счастья в девять лет?

Кадры из фильма «Аргентинское танго»

Паскалевичу с дедом, очевидно, повезло, иначе не возникла бы в балканском кинематографе его “дедина”, его Großvaterland. Как повезло и автору этих строк — историком я стал благодаря деду-профессору, и бороду в двадцать лет отпустил, чтобы быть на него похожим, и коньяк никогда не закусываю лимоном, потому что он учил так не делать. Всё, чего мне родители недодали, я сполна получал от деда и бабки. Поэтому Паскалевич — мой режиссёр. Поэтому я ищу и нахожу в его фильмах настоящий патриотизм, связанный не с политическими лозунгами, а с “непрерывностью рода”. Ну да, ну да, “любовь к Родине начинается с семьи”, трюизм, банальность, тема для школьного сочинения. Но то, что это утверждение банально, не означает, что оно неверно.

Взгляните не на работы Паскалевича, а на самого режиссёра. Учился в Праге, женился в Париже, снимал фильмы на чешском, английском, испанском, итальянском и даже на хинди. Всегда очень старался понравиться публике международных фестивалей, часто выбирая для фильмов “социально значимые” темы — мигранты, бездомные, одинокие старики, дети-инвалиды. Но Паскалевич не превратился ни в “сербского Звягинцева”, презирающего свою страну и соотечественников, ни в “сербского Ангелопулоса”, отстранённого от своих героев холодного (в библейском смысле) интеллектуала, космополита, грека только по имени. Паскалевич даже фильм о жизни ирландских крестьян с Киллианом Мёрфи и Колмом Мини снял так, что там буквально каждый камень и каждое дерево вопиет — “я серб! И я тоже серб!”. А в конце фильма склочный и прижимистый ирландский крестьянин, не желающий ни продавать свою землю, ни уезжать в Америку, просто превращается в дерево, уходит корнями в родную почву, родной, так сказать, Grund und Boden. Теперь его ничто не разлучит с землёй, политой трудовым потом предков, кому бы она формально ни принадлежала — “непрерывность владения” землёй вплоть до полного с ней слияния. Слабо такое снять, Звягинцев?

Справедливости ради отметим, что в фильмах последних лет Паскалевич не удержался и таки “включил Ангелопулоса”, возможно вспомнив, что в нём течёт не только сербская, но и греческая кровь. Его фильм 2012 года “Когда наступит день” это какой-то недопереваренный “Взгляд Улисса”, а последний фильм, “Несмотря на туман”, даже на уровне синопсиса напоминает “Вечность и один день”. Вообще, по мере приближения к возрасту деда, режиссёр всё больше отдалялся от своей земли, от Großvaterland’а. Видимо, в самом себе он архетип балканского деда не признавал, не чувствовал. Поворотным моментом для него, судя по всему, стал хорошо известный российским зрителям фильм “Бочка пороха” (1998). В нём несметное множество персонажей и сюжетных линий, одна из них связана с юношей-беженцем, который вляпался по дурости в криминальную историю и против него, кажется, ополчился весь Белград. Его преследуют бандиты и полиция, обыватели не хотят помочь, дед героя, такой же беженец, спасти внука не в состоянии. Деда, кстати, играет постаревший супермен югославского кино Бата Живоинович — но даже он не всесилен. 

Кадры из фильма Горана Паскалевича «Как Гарри превратился в дерево» 

А с исчезновением “дедины” начинает давать сбои и вся внутренняя логика фильмов Паскалевича, перестает работать его формула патриотизма, Родина всё чаще напрашивается на рифму “уродина”. Парадоксальным образом, он снял очень сербские по духу фильмы в Ирландии (“Как Гарри стал деревом”, 2001) и в Индии (“Страна богов”, 2016). А всё, что Паскалевич после миллениума создавал, собственно, в Сербии, варьируется от кино хорошо сделанного, но очевидно конъюнктурного (“Сон зимней ночи”, 2004), до технически средненького, непонятно зачем и для кого снятого (“Медовый месяц”, 2009). Кончилось дело полным Ангелопулосом, как и было отмечено.

В начале режиссёрской карьеры Паскалевичу удалось совершить настоящее чудо — превратить американца в серба. Не на экране, а в реальной жизни. Речь идёт о ветеране Голливуда Карле Молдене (Carl Malden), снимавшемся у Элии Казана, Отто Премингера, Хичкока, Франкенхаймера и даже у короля ужасов Дарио Ардженто. На склоне лет актёр начал всё чаще вспоминать, что при рождении его звали Младен Секулович и по происхождению он серб, хоть и родился в Чикаго. Пользуясь этим, друг и собутыльник Молдена, Добривое Танасиевич, владелец роскошного лос-анджелесского ресторана “Дан Тана” и полпред югославского кино в Голливуде, уговорил Карла-Младена посниматься на родине предков. Сценарий Танасиевич написал сам и был он до неприличия банален — пожилой сербский гастарбайтер возвращается из Америки в родную деревню и влюбляется в молоденькую учительницу.

А дальше к проекту подключился Паскалевич, и начались чудеса. История переместилась из реальной герцеговинской деревушки в полумифическое пространство Großvaterland’а, в котором вообще нет людей среднего возраста, кроме вышеупомянутой учительницы и водителя автобуса, — все, кто в силах, уехали на заработки. Мир состоит из детей и стариков, и им вполне друг друга хватает. Паскалевич позже сокрушался, что голливудские продюсеры не дали ему полностью воплотить замысел картины, многие сцены приходилось снимать тайком от представителей студии, и именно они стали лучшими в фильме. Карл Молден на подпольные съёмки охотно соглашался.

Он вообще с восторгом на всё соглашался, потому что с ним начали происходить необратимые изменения. По его собственным словам, как только вокруг зазвучала сербская речь, английский стал Молдену противен, зато в памяти всплыл язык предков, на котором он не говорил с шести лет. Уезжал Молден из Югославии, чувствуя себя стопроцентным сербом. Причём это была не минутная блажь, вернувшись в Голливуд, Карл Молден поменял табличку на своем доме, поставив на неё сербское имя, это же имя он потребовал указать в телефонном справочнике. И перестал откликаться, когда его называли “Карл”, агентам пришлось привыкать к тому, что фамилия стала именем. Молден умер в 2009 году, а в 2018 памятник ему установили у здания белградской Кинотеки.

Горан Паскалевич, его супруга Кристин и Мия Алексич

Хочется верить, что на перерождение Malden’а в Младена не в последнюю очередь повлиял Горан Паскалевич. Во всяком случае, и тема, и дух их с Молденом фильма, получившего название “Сумерки” (1982), к этому безусловно должны были располагать. А в 1991 году Паскалевич совершил ещё одно чудо, почти что воскресив из мёртвых своего любимого актёра Милосава-Мию Алексича.

Алексич гениально сыграл деда (естественно, кого же ещё!) в фильме Паскалевича “Обманчивое лето ‘68” (1984). Для картины про то, как мальчик бежит на море с дедом и собакой, с которой мы начали эту публикацию, режиссёру требовался именно Алексич, роль писалась под него. Но с семидесятилетним актёром только что случился инсульт, он находился при смерти, одна из центральных газет даже напечатала его некролог. Тем не менее сценарий, который Алексичу передали в больницу, так ему понравился, что он согласился сниматься. А дальше, на глазах у съёмочной группы, актёр за пару месяцев полностью преобразился — поначалу его привозили на площадку в реанимобиле, ближе к концу съемок Алексич начал петь, танцевать, ухаживать за дамами, в шутку пытался бороться на руках с осветителями. И прожил после этого ещё пять лет.

К огромному сожалению, на самого Паскалевича балканской кино-магии не хватило, да и слишком он в последние годы отдалился от её источника, от “дедины”. Умер режиссёр в почтенном, но отнюдь ещё не старческом возрасте 73 лет. Та ниша, которую Паскалевич занимал в сербском кино, осталась пуста. Человек больше не превратится в дерево. Американец — в серба, а потом в бронзовую статую. Смертельно больной не начнёт петь и танцевать танго. Открывать и картографировать бескрайние просторы Großvaterland’а больше некому. 

Никита Бондарев

При копировании или перепечатке материалов активная индексируемая ссылка на сайт fitzroymag.com обязательна.

5 4 голоса
Оцените статью
Подписаться
Уведомить о
1 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии
Станислав Хатунцев
Станислав Хатунцев
1 месяц назад

Классно написано.

Вам также может понравиться