“Бред взбудораженной совести…”

“Град обреченный” братьев Стругацких как воспоминание о будущем
Н.К. Рерих. Град обреченный (1914)

Мы живём в удивительное время, когда рушатся незыблемые, казалось бы, устои и нарождается новое настоящее, ещё вчера казавшееся всем нам фантастическим и невероятным. Политологи, эксперты, футурологи соревнуются в попытках предсказать будущее, поскольку человечество пребывает в полной растерянности — сегодняшний день оказался не совсем, мягко говоря, таким, как мы ожидали.

В этой связи большой интерес представляет анализ одного из романов корифеев отечественной фантастики братьев Стругацких, а именно — “Града обреченного”.

История его создания широко известна, и касаться её я не стану. Гораздо интереснее другое — судя по дневникам, интервью и биографическим исследованиям, ещё в 60-е годы авторы, вовсю творившие в мире советского Полдня, уже задумали Анти-Полдень.

Мир “Града обреченного” — это мир нашего настоящего.

Пророчества, как известно, должны быть либо простыми и понятными всем, либо непонятными никому. Исследователи до сих пор спорят о смысле катренов Мишеля Нострадамуса или над интерпретациями слов Ванги.

“Град обреченный”, без сомнений, роман-пророчество. Роман о том, что произошло, происходит (и ещё произойдет) “с Родиной и с нами”.

Катализатором, подтолкнувшим Стругацких к созданию текста, стала знаменитая картина “Град обреченный”, по которой роман и получил своё название. Автор полотна Николай Рерих писал о своей работе так: “Обреченный, в западнях у змия, стоял обложенный город. А ещё долго никто ничего не знает и не чует беды — люди пили и ели, женились, выходили замуж. И когда пришёл час, забили в набат, а уже никуда не уйти”.

Две книги романа — как две эпохи новейшей истории человечества: уже пережитая и та, что ожидает нас в ближайшем будущем.

Для нас наиболее интересна, конечно же, книга первая, которая тремя своими частями повествует о Городе, об Эксперименте — и… о 90-х годах прошлого века в нашем Отечестве и во всём мире.

Город в романе — типичный пример современного российского поселения. Лавочники, обыватели, бандиты, интеллигенция, занимающаяся всем, чем только можно — и всеобщее бессилие перед фатумом, нависшим над ними и творящим всё, что ему заблагорассудится — от выключения солнца до нашествия павианов.

Персонажи романа оказались в Городе добровольно. Ну, или принудительно-добровольно. Хотя некоторые, как мы знаем, попросту сбежали в Город, как бегут в секту, в сетевой маркетинг или в движение ролевиков и реконструкторов. Эскапизм — характерный признак “эпохи перемен”, жить в которую, как мы знаем, не приведи Господь.

Точно так же, как персонажи романа, и мы выбрали себе будущее, что ныне стало нашим настоящим. Добровольно, принудительно, по желанию или от безвыходности. Референдум “Да, да, нет, да” помните? Добро пожаловать в “Град”.

“Мусорщик”, первая, самая мрачная часть романа — это “мутное время” начала 90-х, период “торжествующей демократии”, времени, когда словосочетание “здравый смысл” казалось абсурдным, настолько кафкианской была реальность за окнами. Достаточно вспомнить пирамиды “МММ” и “Хопер-инвест”, ваучеризацию (“Каждому россиянину по два автомобиля “Волга”!”), кандидатов наук, работающих грузчиками, города, заросшие, точно плесенью, ларьками-палатками, стрельбу на улицах, повальное безденежье и пьяного Ельцина, дирижирующего оркестром в Германии.

“Эксперимент есть эксперимент!”

Братья Стругацкие попали практически в десятку: в “Граде обреченном” судьбами людей тоже правит случай, выбирающий для них профессию вне зависимости от образования и квалификации, в Городе торжествует криминал, власть бессильна что-либо сделать.

Небольшая ремарка: Эксперимент, Наставники, Город — вроде всё это походит на атрибуты мира Полдня. Но — в Полдне за схожими понятиями всегда стояла некая гуманистическая парадигма. В мире ГО поначалу никаких знаков у Эксперимента нет. Ни плюса, ни минуса. Но по мере прочтения становится ясно: путь, выбранный персонажами романа, ведёт не туда, куда бы им хотелось. Или, точнее, он вообще никуда не ведёт. Даже не в тупик — просто “в никуда”.

Вакуум — вот наиболее подходящее слово. Все попытки найти смысл наталкиваются на пустоту, в буквальном и переносном смысле. У горожан есть только жизнь ради жизни. Физиология обывательщины, “общества потребления”, возведённая в энную степень. Проснулся, поел, попил, подержался за прелести пышной дочки лавочницы, вечером встретился с такими же, как ты сам, выпил, поговорил, поспорил — без цели, без смысла. Итог пьяного “толковища” всегда один — похмелье и очередной день, такой же, как все предыдущие.

Социолог Дональд первым осознаёт это — и решает проблему кардинально, разрывая цепи опостылевшего бытия. У него на это хватает смелости. У остальных (до определённого времени) — нет.

Закономерным итогом становится появление павианов, существ, вроде бы похожих на людей, но имеющих совершенно иные представления о том, как надо жить в Городе: “павианы вновь расхаживали, где хотели, и держались, как у себя в джунглях”.

Когда люди перестают быть единым обществом, единым народом, когда каждый думает только о своей шкуре, на их место приходит другое общество, другой народ. И павианы, как мы теперь знаем, далеко не худший вариант.

Сейчас, наблюдая за событиями в Европе и США, наблюдая за кадрами многочисленных стримов, снятых самими участниками протестов, трудно отделаться от мысли, что ты смотришь экранизацию “Града обреченного”. Кажется, что вот-вот мелькнут в толпе Андрей Воронин, Фриц Гейгер или всклокоченный Изя Кацман с восторженными глазами городского сумасшедшего.

По Стругацким, наспех сколоченные отряды самообороны отразить павианью экспансию не в состоянии. Они просто не знают, что делать. Но когда “человек из народа” фермер дядя Юра берётся за пулемет, “самооборонщики” во главе с Фрицем Гейгером в лучших традициях либерального тоталитаризма пытается это дело пресечь. И чудом обходится без кровопролития. На днях весь мир обошли кадры из калифорнийского города Сан-Диего, где десяток наших бывших соотечественников с дробовиками в руках защитили от оголтелых погромщиков-павианов мирных протестующих ресторан “Пушкин”. Их тут же назвали “русской мафией” и сурово осудили.

Maurits Cornelis Escher

Вторая часть первой книги — “Следователь” — не менее мрачный период нашей истории, вторая половина 90-х и начало 2000-х годов. Время поисков врага. Самолёты, врезающиеся в нью-йоркские башни-близнецы. Теракты, Дубровка, взрывы домов.

И Красное здание, пожирающее Город изнутри, и попытки героев понять, что оно такое. Очень быстрый, влёт, переход от горних высей “свободы, равенства, братства” к застенкам гестапо, причём в буквальном смысле этого слова. Цель, особенно когда она действительно ЦЕЛЬ, оказывается, оправдывает любые средства. Впрочем, Андрей Воронин понимает — это неправильно, так нельзя. Понимает, и в следующей части романа пытается бороться.

“Редактор” — это время, когда наш мир (и Город) начинают отходить от обморочной мути “времени перемен”. Стругацкие приходят к закономерному выводу: свобода нуждается в управлении. Иначе никак. Однако интеллигентская картина мира тут рассыпается на кусочки, как разбитая мозаика. И к власти в конечном итоге приходит человек другой формации. Фриц Гейгер — энергичный традиционалист, консерватор, фактически враг всего того, что существовало до этого. Вновь попадание в десятку: так случалось и случилось не только в романе. И не только в России.

Гибель Кэнси в финале первой книге ГО — закономерна. Мера ответственности журналиста в условиях усиления государственной власти высока. Непонимание или нежелание признать это ведёт к трагедии (что опять же, к сожалению, было, есть и будет) — и она происходит. Сколько некрологов на таких вот “кэнси” мы читали в последние десять лет? Всех и не вспомнить…

Вторая книга “Града обреченного” резко отличается от первой. Если первая была “пророчеством ближнего прицела”, потому что имела под собой некий понятный базис, то во второй авторы вступают на “terra incognita”, и это уже чистая футурология, “воспоминания о будущем”.

Наставники теперь бессильны. Эксперимент вышел из-под контроля. Знакомо, не правда ли? Более того — в нашем, реальном, мире Эксперимент вышел из-под контроля даже в вотчинах самих Наставников. У них там прямо сейчас — “павианы”, поиски внутреннего и внешнего врагов, всеобщий контроль и попирание базовых ценностей демократии во имя…

Во имя чего? Благоденствия обывателя? Торжества справедливости? “Эксперимент над экспериментаторами!” — вот лозунг второй книги ГО. Только кто теперь его проводит? Не сами ли “подопытные”, уставшие быть кроликами? А может быть (и Стругацкие подталкивают нас к этой мысли), изначально всё так и планировалось? И что Наставники сейчас довольно потирают ладошки, покрытые старческими пигментными пятнами, где-то в чертогах “Хрустального дворца”, и пьют омолаживающие витаминно-ферментные коктейли, похихикивая над глупыми людишками?

Воронин становится государственным служащим, “господином советником” и даже рад этому, потому что теперь у него наконец-то есть рычаги, есть возможности “сделать как надо”. И лишь появления Красного здания в саду и видение сдохшей на “огромном шведском шкафу со шторной дверью” крысы подсказывают ему — “всё, конец”. Впрочем, Изя Кацман считает, что это всего лишь “бред взбудораженной совести” — так проще.

“Вакуум бытия” перерастает в “вакуум свершений”, и последний толкает персонажей романа на попытку изменить мир, в котором они существуют.

Стругацкие считают, и опять же вполне справедливо, что для выхода из тупика, в котором оказались жители Города, нужна идея. Новая, национальная, если угодно, идея. Но лозунги типа: “Гейгер сказал: надо! Город ответил: сделаем!” на такую идею не тянут. А вот “Великая экспедиция на север” — вполне. Правда, Гейгер принимает решение об экспедиции самостоятельно, и лишь потом ставит своих советников в известность. Знакомая методика руководства, не правда ли?

Но, так или иначе, экспедиция — это выход. Все должны получить своё: Кацман — архивы, Воронин — наблюдения за солнцем, сам Гейгер — знания о таинственном Антигороде, который гипотетически угрожает Городу, рядовой обыватель — надежду.

Самоубийство Денни Ли, который, по словам Воронина, нёс “обычную народническую чушь” и “полагал, что задача просвещённых людей — поднимать народ до своего просвещенного уровня”, лишь подстёгивает Гейгера. Не зря его вечный оппонент Кацман говорит, что нынешний президент Города относится к той категории людей, которые берутся только за разрешимые проблемы.

Если перенести события романа в реальную жизнь начала XXI века, мы увидим, что проблема национальной идеи стоит в большинстве стран ещё более остро, чем в ГО. Утрата иллюзий, тотальное разочарование, чувство национального унижения требуют каких-то действий, моральной (да и материальной) компенсации, некоего прорыва в новую действительность.

Что может получить, например, наша страна в качестве аналога “Великой северной экспедиции”? План глобального освоения Арктики? Новую (и масштабную!) космическую программу? Модернизацию дорожно-транспортной системы? Возрождение фундаментальной науки? Присоединение утраченных в результате распада Союза территорий?

Да! Причем желательно всё вместе и сразу. И если это произойдёт, вот тогда… Впрочем, не будем оптимистами, в футурологии это скорее порок, нежели добродетель. Вернёмся к роману.

Примечательный момент: в тексте “Града обреченного” практически нет религиозной составляющей. Но это только на первый взгляд. Мотив прохождения круга жизни — или круга ада, если угодно — присутствует здесь на протяжении всего сюжета. “Цикл закончен, пора по местам”, как пел Егор Летов.

Что будет потом? Для персонажей романа авторы нашли ответ. И финальный монолог Изи Кацмана, его слова про Храм, это подтверждают. Однако тут нужно учитывать, что Кацман — интеллигент, еврей (это подчёркивается Стругацкими постоянно, иногда в нарочито гротескной форме) и имеет свое традиционалистское видение происходящего. И Храм его — это скорее некое культурно-интеллектуальное заведение, нежели Храм Божий, или Третий Храм Иерусалимский.

Андрей Воронин не готов к подобному развитию событий, он сам говорит: “И всё-таки эта идея ещё не моя”. Поэтому, не колеблясь, стреляет в неизвестного человека — а фактически в самого себя! — не видя другого варианта. “Если враг не сдаётся…”

Стреляет — и возвращается в начало круга, обречённый повторить весь цикл заново. На Донбассе, в Сирии, в Ливии, в Ираке, а теперь уже и на улицах американских городов сейчас тысячи “андреев ворониных” стреляют в “андреев ворониных”. Их круг пройден — и начинается новый круг. Стругацкие закольцовывают бытие главного героя, предоставляя читателям самим решать, как бы они прожили вторую жизнь Воронина и что бы в ней поменяли.

“Град обреченный”, возможно, задумывался авторами как попытка предложить некий механизм (Эксперимент, цикл, называть можно, как угодно) для “освободливания оболваненных”.

Однако их, братьев Стругацких, писательский Эксперимент привёл к неожиданным для самих экспериментаторов результатам. Следуя неумолимой логике развития человеческого общества и вопреки логике эволюции, из гусеницы не получилось бабочки. Получилась другая гусеница — хищная, агрессивная, и выстрел Андрея в финале тому подтверждение.

Помните популярный интернет-мем “Вы сейчас здесь”? Мы сейчас стоим на пороге окончания первого круга, на границе завершающегося исторического цикла. Наша совесть взбудоражена, как никогда.

Чем закончится эта “Великая северная экспедиция”? Станет ли наша планета “Градом обреченным”, или человечество разорвёт круг и сумеет двинуться дальше? Вопросы, вопросы… Но, если нам повезёт, то ответы мы узнаем уже скоро.

Текст: Сергей Волков
Гравюры: Мауриц Корнелис Эшер

 

При копировании или перепечатке материалов активная индексируемая ссылка на сайт fitzroymag.com обязательна.

4.7 12 оценок
Оцените статью
Подписаться
Уведомление о
0 Комментариев
Inline Feedbacks
View all comments