Анатомия революции

Рецензия на книгу о самом знаменитом событии 1789 года

Писать книгу о Французской революции в наши дни выглядит, на первый взгляд, занятием сомнительным, если прямо не сказать — бесперспективным. С одной стороны, какое сегодняшней публике дело до политических дрязг и головорубки более, чем двухсотлетней давности? Франция — больше не мировая держава, революционный путь развития не выглядит привлекательным даже для коммунистов, сакраментальные “свобода, равенство, братство” всё чаще вызывают не фантазии о подвигах, а насмешку… С другой же стороны, что нового можно сказать о событиях конца XVIII столетия? В серьёзной библиотеке ознакомление с одним только каталогом литературы по этой теме может занять целый день — что уж говорить о самом содержании многочисленных книг, до которых можно так и не добраться, наскучив их перечнем. “Французская революция” звучит как “Пушкин — наше всё” или как “Мойте руки перед едой”: это нечто настолько заезженное, избитое, не оригинальное, что так и тянет воскликнуть, лишь глянув на заголовок: “Да разве не всё ещё написали по этой теме?!”.

“Нет, не всё”, — говорят авторы новой книги. “Французская революция у каждого своя” — такими словами завершают они свою работу, и с ними невозможно не согласиться. На протяжении тех двух (почти уже с половиной) веков, что нас отделяют от этой великой драмы, она всегда была не рядовым событием среди прочих, а в своём роде сакральным временем, эпохой, когда герои ходили по земле, когда добро и зло были Добром и Злом с большой буквы и когда история ещё не повторялась в виде фарса, а была первозданной, красивой и никем ещё не предсказанной трагедией. Сюжеты Французской революции, наподобие греческих мифов или библейских легенд, всегда были источником примеров беспримесной подлости или беспримесного героизма, готовым сборником фабул для романистов и живописцев. Это сюжеты из тех, о которых странно думать, что когда-то они ещё не произошли, и так же трудно поверить, что сегодня они уже завершились. Они будто всегда с нами, неизменно повторяются на разные лады в других событиях, в других странах, в другие эпохи… И в особенности с теми, кто пытается избежать своего Термидора, не стать Маратом, не повторить трагическую судьбу Людовика XVI, не отступить от принципов 1789 года…

В самом деле, не знакомый или поверхностно знакомый с событиями Французской революции читатель (а для первого знакомства с ними книга Бовыкина и Чудинова подходит лучше любой другой, ибо написана просто и внятно — насколько это вообще возможно с рассказом о столь запутанном деле) обнаружит, что в событиях этих, как в зеркале, отражаются и мелькают другие эпохи. Ближе к концу книги вас преследуют навязчивые ассоциации с Римом I века до нашей эры. В середине есть сходство с Опричниной. Если вы знакомы с революцией английской, то и с ней найдёте немало общего. Но больше всего “рифм” с историей России прошлого века: тут вам и “всесильное, потому что верное” учение, и “руководящая и направляющая партия” якобинцев, претендующая на выражение интересов всего народа, и чистки, и комиссары, и Большой террор, и “враги народа”… Начало революции, упивающееся первыми опытами парламентаризма, не чующее надвигающей катастрофы, влекущее желающего нравиться короля всё дальше и дальше путём уступок — напоминает о Перестройке. Вторая половина революции, период Директории с её политической чехардой, невиданной доселе свободой мнений, острым неравенством, экономическим кризисом и ностальгией по якобинцам — эпоха Ельцина. Забавны совпадения даже в датах: 89-й год — первые выборы и очарование демократии; 91-й — разрушение остатков авторитета прежней власти; 93-й — схватка прежних союзников и омытая кровью Конституция; 96-й — опасность левого реванша, возможно, мнимая; 99-й — усталость от той демократии, что получилась… Конечно же, найдёт читатель и моменты революции, созвучные сегодняшнему дню. Что за моменты это будут — зависит от его политических взглядов.

Столь занимательное сходство с советским и российским опытом было в своём роде предопределено тем особым местом, какое занимала Французская революция в сердцах отечественных интеллигентов.

Нет, ей-богу, ты подумай,— лежит мужчина в постели с женой и упрекает её, зачем она французской революцией не интересуется!

— жаловалась одна из героинь “Жизни Клима Самгина” Максима Горького.

Лавров написал русскую “Марсельезу”, а Временное правительство сделало её российским гимном. Большевики называли свои указы декретами и подумывали над тем, не учредить ли Конвент. Ленин считал Термидором НЭП, Зиновьев и Каменев, сидя уже в застенках НКВД, называли так сталинизм. Русские творцы истории будто бы играли во Французскую революцию, жили в ней, конструировали её из окружающей реальности. “Если в XIX веке она была нашим будущим, то в XXI веке она стала нашим прошлым”, — ловко подмечают Бовыкин и Чудинов.

Но сами они — невиданное для русских историков дело! — стремятся, быть может, впервые, писать о революции холодно, отстранённо, “без гнева и пристрастия”, как положено.

Так что покуда читатель неподготовленный будет пытаться разобраться в хитросплетениях политической борьбы, тот, для кого события XVIII века — это знакомый и, может быть, даже любимый материал, могут обнаружить под обложкой не совсем привычный образ. Французская революция у Бовыкина и Чудинова — это не романтический водоворот, не античная трагедия, увиденная нами в свете молнии. В ней нет величественности. Это лишь цепочка политических ошибок, интриг, переворотов, не особенно удачных экспериментов, а порой даже нелепостей — последнее особенно касается истории военной. Далёкие от того, чтобы идеализировать Старый режим, авторы отнюдь не представляют его и тем обречённым, нежизнеспособным чудовищем, каковым он рисовался в работах историков XIX–XX веков, навеянных представлениями самих революционеров. Отмечая, что к революции привёл ряд конкретных неверных решений, Бовыкин и Чудинов наводят на мысль о том, что её могло бы не случиться — мысль крамольную по меркам того мифологического видения её, какое господствовало в России (и не только в ней) два прошлых века.


В новой книге не танцуют на площади Бастилии, не вяжут у эшафота, не вытаскивают на улицы столы для братских обедов. Здесь нет ничего о личной жизни революционеров, хорошо известной и плотно освоенной адептами романтического видения (вокруг неё строятся, к примеру, пьесы Ромена Роллана, известный двухсерийный фильм 1989 года, популярные работы многих советских историков, творчество интернет-фанатов). Зато есть “реальная политика” — не всегда красивая, не всегда идейная и во многом зависящая от случайностей.

Тот, кто привык к “робеспьероцентричной” истории революции, будет удивлён, как мало внимания уделяют “Неподкупному” Бовыкин и Чудинов. Скупо, холодно, словно бы вскользь, без “положенного” воодушевления, но и без нагнетания ужасов пишут они о якобинской диктатуре и Терроре: то, что прежде полагалось высшей точкой революции, её сутью, предстаёт всего лишь одним годом из насыщенного революционного десятилетия; годом, когда жилось плохо, но цели казались великими; временем мрачным, но кратким.

Наряду с фанатами Робеспьера разочарованы будут и сторонники наполеоновской легенды. Корсиканский генерал представлен в книге не спасителем Франции, а лишь самым ловким “пиарщиком” самого себя: и Итальянскую армию он, как выясняется, получил не такой оборванной, как принято считать, и Аркольский мост не штурмовал, и из Египта — страшно сказать! — дезертировал. Его приход к власти 18 брюмера также рисуется не как перст судьбы, а как следствие стечения обстоятельств и продиктованных политической конъюнктурой решений.

А вот что действительно интересно Бовыкину и Чудинову — это история Термидора и Директории: той части революции, которая последовала за казнью Робеспьера и в советских учебниках представала как “нисходящая линия” или даже реакция. Рассказ об этих пяти из десяти революционных лет логично занимает около половины книги — тогда как в монографиях многих советских авторов им отводилось несколько последних страниц по остаточному принципу. Теперь это не “пустой” отрезок времени между Робеспьером и Бонапартом, а “время прагматизма, который приходит на смену идеализму, компромиссов, сменяющих нетерпимость”, первый для Франции опыт реального управления демократической республикой в соответствии с писаной конституцией.

Ещё одна тема, в которой авторы новой книги демонстрируют значительный шаг вперёд по сравнению с аналогичными изданиями XX века — это всё, что касается контрреволюции и отделяемой от неё антиреволюции — стихийного народного движения, представители которого могли не быть идейными приверженцами Старого режима, но возмутились тем, как революция нарушила традиционный уклад их жизни. Роялисты, шуаны, вандейцы и все им подобные — больше не нелепые осколки старой жизни, мешающие прогрессу, а полноценные участники крайне запутанного и неоднородного процесса трансформации страны. И чувствуется, что зачастую эти его участники-консерваторы авторам симпатичнее, чем исполнители главных ролей — революционеры.


Вообще, народ не делал революции и далеко не всегда одобрял её. Эта мысль — лейтмотив работы московских историков. На всём протяжении книги Бовыкин и Чудинов подчёркивают, что подлинными творцами событий 1789–1799 годов были представители просвещённой элиты, революционного меньшинства, не чуравшиеся того, чтобы порой манипулировать народом, благо которого они провозглашали высшей ценностью, и имевшие весьма абстрактные, оторванные от жизни представления о нём. Это, разумеется, не значит, что революция была результатом какого-то заговора. Её события разворачивались в силу закономерного хода вещей. Однако на каждом из этапов “народ выступал прежде всего объектом революционного действия, а вовсе не его субъектом”, “представители просвещённой элиты словно соревновались между собой о том, кто лучше интерпретирует реальные требования плебса в соответствии с собственными политическими целями”, а всем революционным режимам не хватало легитимности с демократической точки зрения.

Последний раздел книги посвящён культурному наследию Французской революции. В нём авторы рассказывают и о цене преобразований, и о сложности подведения итогов, и о влиянии революции на науку, образование, повседневность. И если предыдущие разделы словно бы демонтируют революцию, разоблачают мифы, связанные с ней, разбирают великий образ на приземлённые политические кусочки, то этот последний, как кажется автору этих строк, снова возвращает её, целостную, читателю. Состоящая из мечтаний, интриг, ошибок, манипуляций, несправедливостей и убийств, она всё-таки больше, чем просто сумма всех этих вещей. Французская революция — это рождение современной Европы и зеркало недавней России.

Текст: Мария Чепурина
Фотографии: Алиса Курганская

При копировании или перепечатке материалов активная индексируемая ссылка на сайт fitzroymag.com обязательна.

5 1 голос
Оцените статью
Подписаться
Уведомить о
0 Комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии

Вам также может понравиться