Анатомия революции

Рецензия на книгу о самом знаменитом событии 1789 года

Писать книгу о Французской революции в наши дни выглядит, на первый взгляд, занятием сомнительным, если прямо не сказать — бесперспективным. С одной стороны, какое сегодняшней публике дело до политических дрязг и головорубки более, чем двухсотлетней давности? Франция — больше не мировая держава, революционный путь развития не выглядит привлекательным даже для коммунистов, сакраментальные “свобода, равенство, братство” всё чаще вызывают не фантазии о подвигах, а насмешку… С другой же стороны, что нового можно сказать о событиях конца XVIII столетия? В серьёзной библиотеке ознакомление с одним только каталогом литературы по этой теме может занять целый день — что уж говорить о самом содержании многочисленных книг, до которых можно так и не добраться, наскучив их перечнем. “Французская революция” звучит как “Пушкин — наше всё” или как “Мойте руки перед едой”: это нечто настолько заезженное, избитое, не оригинальное, что так и тянет воскликнуть, лишь глянув на заголовок: “Да разве не всё ещё написали по этой теме?!”.

“Нет, не всё”, — говорят авторы новой книги. “Французская революция у каждого своя” — такими словами завершают они свою работу, и с ними невозможно не согласиться. На протяжении тех двух (почти уже с половиной) веков, что нас отделяют от этой великой драмы, она всегда была не рядовым событием среди прочих, а в своём роде сакральным временем, эпохой, когда герои ходили по земле, когда добро и зло были Добром и Злом с большой буквы и когда история ещё не повторялась в виде фарса, а была первозданной, красивой и никем ещё не предсказанной трагедией. Сюжеты Французской революции, наподобие греческих мифов или библейских легенд, всегда были источником примеров беспримесной подлости или беспримесного героизма, готовым сборником фабул для романистов и живописцев. Это сюжеты из тех, о которых странно думать, что когда-то они ещё не произошли, и так же трудно поверить, что сегодня они уже завершились. Они будто всегда с нами, неизменно повторяются на разные лады в других событиях, в других странах, в другие эпохи… И в особенности с теми, кто пытается избежать своего Термидора, не стать Маратом, не повторить трагическую судьбу Людовика XVI, не отступить от принципов 1789 года…

В самом деле, не знакомый или поверхностно знакомый с событиями Французской революции читатель (а для первого знакомства с ними книга Бовыкина и Чудинова подходит лучше любой другой, ибо написана просто и внятно — насколько это вообще возможно с рассказом о столь запутанном деле) обнаружит, что в событиях этих, как в зеркале, отражаются и мелькают другие эпохи. Ближе к концу книги вас преследуют навязчивые ассоциации с Римом I века до нашей эры. В середине есть сходство с Опричниной. Если вы знакомы с революцией английской, то и с ней найдёте немало общего. Но больше всего “рифм” с историей России прошлого века: тут вам и “всесильное, потому что верное” учение, и “руководящая и направляющая партия” якобинцев, претендующая на выражение интересов всего народа, и чистки, и комиссары, и Большой террор, и “враги народа”… Начало революции, упивающееся первыми опытами парламентаризма, не чующее надвигающей катастрофы, влекущее желающего нравиться короля всё дальше и дальше путём уступок — напоминает о Перестройке. Вторая половина революции, период Директории с её политической чехардой, невиданной доселе свободой мнений, острым неравенством, экономическим кризисом и ностальгией по якобинцам — эпоха Ельцина. Забавны совпадения даже в датах: 89-й год — первые выборы и очарование демократии; 91-й — разрушение остатков авторитета прежней власти; 93-й — схватка прежних союзников и омытая кровью Конституция; 96-й — опасность левого реванша, возможно, мнимая; 99-й — усталость от той демократии, что получилась… Конечно же, найдёт читатель и моменты революции, созвучные сегодняшнему дню. Что за моменты это будут — зависит от его политических взглядов.

Столь занимательное сходство с советским и российским опытом было в своём роде предопределено тем особым местом, какое занимала Французская революция в сердцах отечественных интеллигентов.

Нет, ей-богу, ты подумай,— лежит мужчина в постели с женой и упрекает её, зачем она французской революцией не интересуется!

— жаловалась одна из героинь “Жизни Клима Самгина” Максима Горького.

Лавров написал русскую “Марсельезу”, а Временное правительство сделало её российским гимном. Большевики называли свои указы декретами и подумывали над тем, не учредить ли Конвент. Ленин считал Термидором НЭП, Зиновьев и Каменев, сидя уже в застенках НКВД, называли так сталинизм. Русские творцы истории будто бы играли во Французскую революцию, жили в ней, конструировали её из окружающей реальности. “Если в XIX веке она была нашим будущим, то в XXI веке она стала нашим прошлым”, — ловко подмечают Бовыкин и Чудинов.

Но сами они — невиданное для русских историков дело! — стремятся, быть может, впервые, писать о революции холодно, отстранённо, “без гнева и пристрастия”, как положено.

Так что покуда читатель неподготовленный будет пытаться разобраться в хитросплетениях политической борьбы, тот, для кого события XVIII века — это знакомый и, может быть, даже любимый материал, могут обнаружить под обложкой не совсем привычный образ. Французская революция у Бовыкина и Чудинова — это не романтический водоворот, не античная трагедия, увиденная нами в свете молнии. В ней нет величественности. Это лишь цепочка политических ошибок, интриг, переворотов, не особенно удачных экспериментов, а порой даже нелепостей — последнее особенно касается истории военной. Далёкие от того, чтобы идеализировать Старый режим, авторы отнюдь не представляют его и тем обречённым, нежизнеспособным чудовищем, каковым он рисовался в работах историков XIX–XX веков, навеянных представлениями самих революционеров. Отмечая, что к революции привёл ряд конкретных неверных решений, Бовыкин и Чудинов наводят на мысль о том, что её могло бы не случиться — мысль крамольную по меркам того мифологического видения её, какое господствовало в России (и не только в ней) два прошлых века.


В новой книге не танцуют на площади Бастилии, не вяжут у эшафота, не вытаскивают на улицы столы для братских обедов. Здесь нет ничего о личной жизни революционеров, хорошо известной и плотно освоенной адептами романтического видения (вокруг неё строятся, к примеру, пьесы Ромена Роллана, известный двухсерийный фильм 1989 года, популярные работы многих советских историков, творчество интернет-фанатов). Зато есть “реальная политика” — не всегда красивая, не всегда идейная и во многом зависящая от случайностей.

Тот, кто привык к “робеспьероцентричной” истории революции, будет удивлён, как мало внимания уделяют “Неподкупному” Бовыкин и Чудинов. Скупо, холодно, словно бы вскользь, без “положенного” воодушевления, но и без нагнетания ужасов пишут они о якобинской диктатуре и Терроре: то, что прежде полагалось высшей точкой революции, её сутью, предстаёт всего лишь одним годом из насыщенного революционного десятилетия; годом, когда жилось плохо, но цели казались великими; временем мрачным, но кратким.

Наряду с фанатами Робеспьера разочарованы будут и сторонники наполеоновской легенды. Корсиканский генерал представлен в книге не спасителем Франции, а лишь самым ловким “пиарщиком” самого себя: и Итальянскую армию он, как выясняется, получил не такой оборванной, как принято считать, и Аркольский мост не штурмовал, и из Египта — страшно сказать! — дезертировал. Его приход к власти 18 брюмера также рисуется не как перст судьбы, а как следствие стечения обстоятельств и продиктованных политической конъюнктурой решений.

А вот что действительно интересно Бовыкину и Чудинову — это история Термидора и Директории: той части революции, которая последовала за казнью Робеспьера и в советских учебниках представала как “нисходящая линия” или даже реакция. Рассказ об этих пяти из десяти революционных лет логично занимает около половины книги — тогда как в монографиях многих советских авторов им отводилось несколько последних страниц по остаточному принципу. Теперь это не “пустой” отрезок времени между Робеспьером и Бонапартом, а “время прагматизма, который приходит на смену идеализму, компромиссов, сменяющих нетерпимость”, первый для Франции опыт реального управления демократической республикой в соответствии с писаной конституцией.

Ещё одна тема, в которой авторы новой книги демонстрируют значительный шаг вперёд по сравнению с аналогичными изданиями XX века — это всё, что касается контрреволюции и отделяемой от неё антиреволюции — стихийного народного движения, представители которого могли не быть идейными приверженцами Старого режима, но возмутились тем, как революция нарушила традиционный уклад их жизни. Роялисты, шуаны, вандейцы и все им подобные — больше не нелепые осколки старой жизни, мешающие прогрессу, а полноценные участники крайне запутанного и неоднородного процесса трансформации страны. И чувствуется, что зачастую эти его участники-консерваторы авторам симпатичнее, чем исполнители главных ролей — революционеры.


Вообще, народ не делал революции и далеко не всегда одобрял её. Эта мысль — лейтмотив работы московских историков. На всём протяжении книги Бовыкин и Чудинов подчёркивают, что подлинными творцами событий 1789–1799 годов были представители просвещённой элиты, революционного меньшинства, не чуравшиеся того, чтобы порой манипулировать народом, благо которого они провозглашали высшей ценностью, и имевшие весьма абстрактные, оторванные от жизни представления о нём. Это, разумеется, не значит, что революция была результатом какого-то заговора. Её события разворачивались в силу закономерного хода вещей. Однако на каждом из этапов “народ выступал прежде всего объектом революционного действия, а вовсе не его субъектом”, “представители просвещённой элиты словно соревновались между собой о том, кто лучше интерпретирует реальные требования плебса в соответствии с собственными политическими целями”, а всем революционным режимам не хватало легитимности с демократической точки зрения.

Последний раздел книги посвящён культурному наследию Французской революции. В нём авторы рассказывают и о цене преобразований, и о сложности подведения итогов, и о влиянии революции на науку, образование, повседневность. И если предыдущие разделы словно бы демонтируют революцию, разоблачают мифы, связанные с ней, разбирают великий образ на приземлённые политические кусочки, то этот последний, как кажется автору этих строк, снова возвращает её, целостную, читателю. Состоящая из мечтаний, интриг, ошибок, манипуляций, несправедливостей и убийств, она всё-таки больше, чем просто сумма всех этих вещей. Французская революция — это рождение современной Европы и зеркало недавней России.

Текст: Мария Чепурина
Фотографии: Алиса Курганская

Понравилась статья?
Поделитесь с друзьями.

Share on facebook
Share on twitter
Share on vk
Share on odnoklassniki
Share on telegram
Share on whatsapp
Share on skype

При копировании или перепечатке материалов активная индексируемая ссылка на сайт fitzroymag.com обязательна.

Вам также может понравиться

5 1 голос
Оцените статью
Подписаться
Уведомить о
0 Комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии