Учитель благодарности

В интернет я начал регулярно выходить в августе 1998 года с помощью трескучего релкомовского модема. Сетевые литераторы меня тогда не интересовали, мне просто не с чем было к ним идти; новые стихи появятся лишь два года спустя. А вот потрепаться с людьми о политике очень хотелось. Последефолтная турбулентность к этому располагала. Я уселся на ФОРУМ.МСК и стал там гавкаться с записными либералами, в основном эмигрантами. Серьёзные люди с умными разговорами обитали на конфе Полит.ру; там я не смел высказываться, только читал и пытался хотя бы что-то постичь. Тыкаясь то в одно, то в другое место малонаселённой сети, в которой ничего нельзя было погуглить, поскольку Гугла ещё не было, я набрёл и на только что появившийся сайт Доктрина.ру. С тех пор я сделался читателем Константина Крылова.

Тогда я не мечтал познакомиться с ним вживую. Он — мыслитель, я — сетевой пикейный жилет. Но в 2001 году появился “Живой журнал”, соединявший порой людей, которые никогда не встретились бы в “реальной жизни”. А летом 2002 года настала эпоха “развиртуализации”, в основном протекавшая в давно уже закрытых “Пирогах на Дмитровке”, и где-то между Ольшанским и Виттелем, между разнообразными дудочками, колючками и лимонками я познакомился и с Крыловым. Момента, когда бы он скромно протянул руку и тихо промолвил “Крылов”, я не помню. Как-то так, наверное, и было. То был почти нерасчленённый клубок общения, сгусток человеческой плазмы, из которого к началу следующего года родилось нечто невиданное и по тем временам скандальное: газета “Консерватор”.

Я не был её сотрудником, хотя в одном из последних номеров была напечатана подборка моих стихов на целую полосу. Я был другом редакции и сыном полка: надо же было мне с кем-то выпивать. С этого времени и ещё в течение нескольких лет я стал видеться с Костей довольно часто. Беседовали мы и в редакции, под сенью высотки на Котельнической, и в разных едально-питейных местах; Костя, например, очень любил “16 тонн”, где у него была хорошая скидочная карточка. Уже после того, как газета закрылась, мы нередко сидели с осколками её коллектива, в том числе и с Костей, в “Старом фаэтоне”, возле которого позже убили дедушку Хасана. Собирались мы и на квартире у таинственной тысячницы ЖЖ, юзера evva, то есть у Жени Долгиновой, около метро “Динамо”. Позже, когда Костя сел на придуманную им “фашистскую диету” и сбросил 25 кг, мы иногда встречались в дорогущей и модной тогда “Кофемании”. Да всех мест не перечислишь. Впрочем, с течением времени наше общение пересохло, виделись мы не каждый год, и только в предпоследний год его жизни нам удалось пообщаться несколько раз.

Теперь, когда Кости не стало, многие написали о нём две вещи. Во-первых, “выдающийся философ, писатель и т. п.”. Во-вторых, “я не [во всём] был согласен с его взглядами”. Я никогда не обращал особого внимания на то, согласен я с его взглядами или нет. Это отходило на второй план. Я держался собственных взглядов и высказывал их, не оглядываясь на Костю. Но я всегда понимал разницу между той мыслительной работой, которую я проделал, чтобы выработать эти взгляды, и той мыслительной работой, которую проделал Костя. Его работа была многократно объёмнее и основательнее. Я мог мимолётно увлечься мыслью, а он ею жил. Он приносил с собой ощущение присутствия интеллекта. От него исходил, вроде духов и туманов, аромат незримых мне чертогов разума. Своеобразие и независимость его мысли не были вызовом обществу, протестным “позиционированием”; казалось, он думает так, а не иначе, потому что видит и учитывает какие-то другие реальности.

Скорее именно этим, а не вторым философским дипломом, он заслужил себе репутацию философа. Строго говоря, философом он не был, да и не стремился им стать. Он не заботился о построении собственной философской системы. Но мыслителем он был всегда, даже в застолье. Он был многолик и отдавал себе отчёт в том, что состоит из субличностей. Он умел с ними управляться. Я не знаю, не рассыплется ли сейчас его наследие без него самого — той целостной личности, которая скрепляла все его ипостаси.

Кто его не видел, тот мог говорить, что Юдик Шерман, жыд-песнопевец — это его “тёмная сторона”. Но он был Юдиком, он говорил как Юдик. С такой коварной вкрадчивостью, порой доходящей до розановской скабрезности: “А скажи мне, пожалуйста, давно ли ты… / приходилось ли тебе когда-нибудь… / что ты думаешь о… ?” Он брал тему, случайно попавшую на язык, и развивал её всестороннее, превращая в готовую детальку для очередного романа Михаила Харитонова. И вместе с тем оставался Крыловым — и Крылов в нём иной раз говорил горько и гневно. А иной раз — делал что-то неожиданное и вдохновляющее: например, наизусть декламировал Катулла на латыни.

Я взаимодействовал с ним в разных его ипостасях. Вместе с Юдиком Шерманом мы издавались в одном издательстве (“Ракета” Мирослава Немирова) и участвовали в одной презентации (в галерее Марата Гельмана). На роман Харитонова я написал большую рецензию. С публицистом Константином Крыловым писал статьи для сайта АПН. А вот с политиком Константином Крыловым, по-моему, столкнулся лишь один раз. Мы сидели рядом на благотворительном вечере в пользу русских политзаключенных, и когда на сцену вышли некие гусляры в расшитых рубахах и начали наигрывать что-то очень русское, Костя поморщился и шёпотом высказал своё отвращение. Это кое-что говорит о его национализме.

Константина Крылова называли лидером русских националистов. Это не вся правда. Константин Крылов — это и был русский национализм. Он этот национализм придумал, и без него, боюсь, новый национализм придётся придумывать кому-то другому. Каков же он, национализм по Крылову?

Во-первых, Крылов избавил национализм от антисемитизма. У него были сложные отношения с еврейской темой, но от жидоедства в духе “Памяти” и “Пульса Тушина” он русское движение отучил.

Во-вторых, он выбросил на помойку традиционную идею о том, что русским, в силу их природы, нужно твёрдое самовластие. Русский идеал он видел в демократическом государстве, и это был революционный поворот.

Наконец, в-третьих, Крылов если и не в одиночку, то в числе немногих противостоял самой вредной тенденции современной русской мысли — зацикливаться на прошлом, увязать в исторических спорах и вообще строить русское будущее по той или иной модели идеализированного прошлого. Он не был “человеком фофудьи”, не устраивал ритуальных плясок вокруг царской семьи и, уважая народную православную веру, никогда не отказывался от своего зороастрийства, не боясь упрёков в недостаточной русскости. Он рассматривал будущее именно как будущее, а не как улучшенное повторение или переигровку прошлого.

Возможно, интеллектуальное лидерство Крылова не способствовало популярности его движения. Возможно, не только русскому, но и любому другому национализму пристало иметь вождя попроще, который был бы более понятен народу и льстил бы ему. Костя до такой степени не льстил своему народу, что многие считали его русофобом почище либералов.

В самом деле, с либералами Крылова объединяло неприятие русских в их наличном состоянии. Разница в том, что либералы хотели бы изменить русских так, чтобы те были удобнее другим народам, а Крылов мечтал, чтобы они изменились ради самих себя.

Он был алкогольным гурманом, одним из главных пропагандистов традиционных русских напитков, таких как полугар. Но он ненавидел русского пьяного хама, апофеозом которого для него был Ельцин. Он ненавидел русскую ограниченную мещанскую бабу, которая вечно стреножит мужика, не даёт ему развернуться. Климат русский не любил, все эти березки, слякоть, грязь, вечную зиму. Ему удалось увидеть Италию, и она ему понравилась. Совсем не ценил русскую неприхотливость. Когда были деньги, покупал продукты в “Глобус Гурмэ”, одежду в ЦУМе. Не считал зазорным разбираться в модных брендах, причём интересовался ими и тогда, когда денег не было. Да, и гусляров не любил, а любил группу “Аукцыон”.

Он хотел быть настоящим политиком. И он заслуживал место в политике. В политику его не пустили. Даже на несколько лет сделали невыездным. И если про кого-то можно сказать, что его убила нынешняя политическая система, то именно про Костю. Я думаю, что своего титанического “Буратину”, который разросся на две тысячи страниц и всё равно был далёк от завершения, Костя писал от отчаяния.

Из всего умного, смешного, непристойного, увлекательного, что я в разное время слышал от Кости, мне больше всего запомнилась одна фраза. Он как-то сказал, что главное качество человека — благодарность. С тех пор я учусь быть благодарным. Может быть, когда-нибудь у меня начнёт получаться по-настоящему.

Игорь Караулов

При копировании или перепечатке материалов активная индексируемая ссылка на сайт fitzroymag.com обязательна.

0 0 оценка
Оцените статью
Подписаться
Уведомление о
0 Комментариев
Inline Feedbacks
View all comments