Выборы-2021: перспективы для страны

Вызовы общества и ответы власти
Дума 8 созыва
Фото: nurlat-tat.ru

12 октября состоится первое заседание Госдумы Российской Федерации VIII созыва. Событие для страны знаковое. Хотя споры о фальсификациях и украденных у оппозиции голосах продолжались все три недели, прошедшие с момента парламентских выборов, итоги трёхдневного электорального марафона официально подведены и озвучены, а стало быть, являются свершившимся фактом политической истории страны. Теперь настало время поразмышлять о том, какие перспективы для России — и для каждого из нас — открываются в результате нынешнего обновления/ротации главного законодательного органа страны.

Революция отменяется

С самого начала нужно оговориться, что вопреки господствующему в либеральной среде убеждению в полной декоративности отечественных выборов, они в реальности достаточно чётко отражают настроения и запросы российского общества. То, что их официальные итоги могут быть скорректированы (порой — значительно) в интересах власти, не меняет самого факта, а только вынуждает делать поправку на “силу ветра”, т.е. масштабы использования административного ресурса.

С этой точки зрения, выборы 2021 свидетельствуют о том, что в стране усиливается стремление не столько к революционным преобразованиям (как в 2011–2012 гг.), сколько к серьёзной корректировке действующей системы. Напомним, что по результатам выборов в ГД VI созыва в декабре 2011 г. “Единая Россия” получила 49,32% голосов, КПРФ — 19,19%, “Справедливая Россия” — 13,24%, ЛДПР — 11,67%. Этот результат не устроил тогда ни общественное мнение, ни системную оппозицию, ни внесистемные оппозиционные силы. В результате началась т.н. “Снежная Революция” — период политической турбулентности, продолжавшийся до мая 2012 г. и закончившийся самыми крупными за последние 20 лет репрессиями в отношении лидеров и участников протеста.

Сейчас никаких масштабных акций протеста, никакого намёка на повторение событий десятилетней давности не произошло. Хотя результаты выборов в ГД VIII созыва удивительным образом совпадают с теми, что считались сфальсифицированными в 2011 г. — 49,82% для ЕР и 18,93% для КПРФ. При этом серьёзно “просели” две условно оппозиционные партии — эсеры и либеральные демократы — 7,46% и 7,55% соответственно. Но даже потеря почти половины электората не заставила Сергея Миронова повторить свой “бунт на коленях” времен Снежной Революции1. И всегда осторожный Геннадий Зюганов тоже поспешил выразить свою приверженность курсу президента несмотря на то, что КПРФ отказалась признавать итоги электронного голосования в Москве и даже организовала несколько небольших протестных митингов в столице.

Выборы в думу

Избирательный участок | vecher-anapa.ru

Впрочем, дело не в отдельных персоналиях, тем более что доживающие свой политический век мастодонты российского парламентаризма уже мало что решают даже в очерченном для них пространстве манёвра. Дело именно в реакции общества — а она, эта реакция, на удивление спокойна. Объяснений этому может быть много: от зачистки вождей и фронтменов протеста до страха перед пандемией, который не способствует объединению граждан в большие группы. Но главная причина, на наш взгляд, лежит в другой плоскости: в обществе, безусловно, существует запрос на перемены, но не революционные, а эволюционные, осуществляемые без обязательного слома действующей системы.

Главным и наиболее актуальным запросом остается запрос на социальную справедливость, естественный для общества, которое семьдесят четыре года провозглашало основной ценностью равенство и братство, а следующие тридцать лет выживало в условиях, когда коэффициент Джини (статистический показатель степени расслоения общества) составлял 0,40 — столько же, сколько и в США. Однако реализация этого запроса связана не столько с возрождением советского проекта — о котором молодое поколение наших соотечественников имеет сильно мифологизированное представление — сколько с формированием принципиально нового идеологического фундамента.

Триада Больших Идей

Согласно недавнему исследованию Института социологии РАН, в представлении значительной части граждан России, основу этого фундамента должна составлять триада идей: справедливости, демократии и державности. При этом доля граждан, считающих, что ключевыми ценностными ориентирами для России будущего должны стать идеи социальной справедливости выросла с 2014 по 2018 годы с 47% до 59%. Прибавилось и тех, кто считает, что основными ценностями должны выступать принципы демократии — с 27 до 37%, а среди молодёжи в возрасте 18-24 лет доля тех, кто связывает желаемый ими образ России будущего с демократической организацией общества и свободной самовыражения личности достигает 50%. Наконец, третий компонент этой триады — державность — отражает чаяния 32% опрошенных.

Может показаться, что мы имеем дело с вариантом то ли крыловской “тройки” из лебедя, рака и щуки, то ли детской загадки про волка, козу и капусту — настолько непросто соединить друг с другом все части триады. Но лишь в том случае, если считать идею социальной справедливости исключительно левой. Как справедливо указывают авторы цитируемого исследования, нынешнее поколение граждан России “связывает справедливость не только с преодолением избыточной социальной дифференциации, но и с требованием обеспечения гражданам равенства возможностей во всех сферах и областях жизни общества, и, прежде всего, их равенства перед законом”.

Таким образом, речь идёт не столько о левом (или даже лево-популистском) тренде, сколько о тренде социально-консервативном. Для ориентированных на социальный консерватизм граждан важны и традиционные моральные устои общества, и личные свободы (предпринимательства, доступа к информации, выбора профессии, перемещения, права на самооборону и т.д.). Ключевым фактором является также справедливая судебная система, обеспечивающая защиту и неприкосновенность частной жизни и собственности.

Собрание думы 8 созыва

Собрание думы 8 созыва | m.dp.ru

Этот аспект, более чем все прочие, отделяет социал-консервативный тренд от лево-популистского.

Представить себе, что выросшие в современных реалиях поколения будут ратовать за отмену частной собственности, практически невозможно: ведь, помимо всего прочего, это будет означать резкое падение уровня жизни даже по сравнению с тем, которым многие наши сограждане сейчас недовольны. Спорной остаётся и проблема пересмотра итогов приватизации 90-х годов, которая легла в основу существующего в современной России сословного общества. При том, что запрос в обществе на пересмотр итогов приватизации, безусловно, существует, практически он может быть реализован только точечно, в отношении наиболее важных для национальной безопасности страны объектов. Дело не только в очевидной опасности для власти испортить отношения с крупным бизнесом, сколько в конкретных издержках, которые подобный пересмотр может за собой повлечь ($50 миллиардов, которые Россия по решению суда в Гааге должна выплатить акционерам ЮКОСа — достаточно яркий пример). Иными словами, экономический фундамент постсоветской России в социал-консервативной модели остаётся незыблемым: возвращение назад, к социалистической системе, не может рассматриваться в качестве реального сценария.

Плюс ко всему, эта социально-консервативная модель должна существовать в рамках сильного и суверенного (во всех смыслах, в том числе, и экономически) государства.

Другой вопрос — насколько действующая политическая система способна отреагировать на существующие в обществе запросы. Простого ответа на него у нас нет.

Проблема обратной связи

Можно констатировать, что прошедшие выборы продемонстрировали ослабление позиций “Единой России” в целом ряде регионов страны (Кировская, Ярославская области, Коми, НАО, Хабаровский край, Якутия) и некоторое усиление позиций КПРФ. Кроме того, в парламенте первый раз за долгие годы появилась пятая партия — “Новые люди”. Хотя “НЛ” считается чисто политтехнологическим проектом Администрации президента, её программа разрабатывалась с учётом наиболее актуальных запросов и тенденций как российского общества, так и передовых обществ Запада (в частности, США и Франции). И если говорить о социал-консерватизме в том его варианте, который был описан выше, то ближе всего к нему из всех прошедших в Думу партий сегодня стоят именно они.

Парадоксальным образом, партия, провозглашающая цели, в основном совпадающие с той самой идеологической триадой, которую видит в качестве фундамента России будущего большинство наших сограждан, едва-едва набрала на этих выборах необходимые для прохождения в ГД 5% голосов.

Причин тому несколько. И главная из них — отсутствие, или, во всяком случае, чрезвычайно низкий уровень обратной связи между обществом и властью. По большому счету, российская власть в принципе мало обращает внимания на то, чего хочет общество — исключение составляют периоды острой политической турбулентности, на которые, хочешь не хочешь, нужно реагировать. В остальное время передача сигналов в государстве осуществляется в одном направлении: сверху вниз.

Как могла бы осуществляться такая обратная связь? Не откроем Америки, если скажем, что классическая представительская демократия до сих пор является основным каналом, по которому сигналы “снизу” (от общества) не просто идут “вверх” (к власти), но и во многом определяют конкретные формы этой власти. Но сейчас эта модель размывается на наших глазах: опробованная на референдуме за поправки к Конституции гибридная форма голосования (или, как ехидно выразился один ТГ-канал, “трёхдневные пеньковые электровыборы”) позволяет власти успешно решать свои тактические задачи, но делает её слепой и глухой в отношении реальных чаяний и желаний электората.

В результате власть использует всю мощь административного ресурса на поддержание своей “карманной” партии — ЕР, и на борьбу с “опасностью слева” (хотя в своём нынешнем виде КПРФ вряд ли может угрожать кому бы то ни было). И выигрывая чисто технологически (большинство в новой Думе по-прежнему у единороссов), проигрывает идеологически и — в перспективе — политически.

Реальная обратная связь подразумевает, прежде всего, использование классического инструментария представительской демократии (без её “гибридных” форм, позаимствованных, кстати говоря, из опыта США, где в 2020 г. Демпартия в союзе с интернет-гигантами с помощью многодневного голосования по почте свергла неугодного ей президента, заменив его на послушного маразматика). Но поскольку выборы, как правило, случаются реже, чем Рождество, а обратная связь должна функционировать постоянно, то в государстве должны существовать и перманентные механизмы, обеспечивающие прохождение информационных сигналов снизу вверх. Это и свободные СМИ (мы понимаем, разумеется, что “идеальной журналистики в вакууме” в природе не существует, и все крупные медиа так или иначе выражают интересы тех или иных финансовых и политических игроков — но речь идёт не столько об аффилированности, сколько о свободе писать на любые темы, в том числе, и неприятные для власти). Это и развитые институты гражданского общества, которые сейчас подвергаются жёсткому прессингу во имя священной политической стабильности.

Голосование на пеньках

Голосование на пеньках | Григорий Мельконьянц

Согласно господствующему в коридорах власти мнению, политическая стабильность является высшей ценностью российской государственной системы. Это было справедливо двадцать лет назад, когда память о драматических событиях “святых девяностых” кровоточила, как открытая рана. Но с тех пор прошло много времени, и мир необратимо изменился.

Общество опасно слишком долго держать в условиях искусственной стабильности, как опасно слишком долго держать пациента в искусственной коме. В какой-то момент эта стабильность превращается из защитной брони в смирительную рубашку, препятствующую всякому развитию. А запрос на эволюционное развитие, как мы заметили в начале этой статьи, на сегодняшний момент преобладает над стремлением к революционным преобразованиям.

В отличие от запросов на социальную справедливость и демократию, третий запрос общества — на сильное и могучее государство, претендующее на роль возрождённой сверхдержавы — во многом формируется при непосредственном участии самой власти.

Государственные СМИ последовательно поддерживают в массовом сознании граждан России нарратив “осажденной крепости” (вопрос о том, насколько он соответствует действительности, заслуживает отдельной статьи). Но, разумеется, одним только влиянием медиа объяснить популярность запроса на сильную государственность, суверенность, “имперскость” нельзя.

Образ Новой Империи отвечает глубинным ожиданиям тех, кто ностальгирует о временах СССР (условно — “красных”), тех, кто считает “золотым веком” русской истории империю Романовых (условно — “белых”), тех, кто мечтает о “прекрасной России будущего” (за исключением, понятно, либерального сегмента), и тех, кто исповедует идеологию “русской реконкисты”, получившую пассионарный толчок весной 2014 года. И государство, которое по изложенным выше причинам не может или не хочет удовлетворить запросы общества на социальную справедливость и демократию, охотно идёт навстречу этому обществу там, где оно способно это сделать — в традиционно развитом отечественном ВПК или на внешних контурах своей политики (Ближний Восток, Африка). Однако здесь существует опасность угодить в ловушку иллюзии решения внутренних проблем внешними действиями. Успешные действия наших ВКС в Сирии тешат национальную гордость обывателя, пока он сидит перед телевизором, но становятся раздражающим фактором, когда тот же обыватель выходит на улицу и сталкивается с неотремонтированными дорогами или беспределом мигрантов из ближнего зарубежья. Пафосные репортажи об открытии новой российской военной базы в Судане вряд ли утешат пенсионеров, обнаруживших, что услуги ЖКХ снова подорожали, а гречка стоит на 20 рублей дороже. В этом смысле власть рискует повторить печальный опыт Советского Союза — и причиной тому, опять же, оказывается драматическое отсутствие обратной связи.

Игнорирование назревших в обществе запросов на развитие, обновление и совершенствование политической системы может привести к драматическому развитию событий, при котором лево-популистская повестка внутри страны будет расти (в противовес насаждаемой с помощью административного ресурса “стабильности”). И вызвано это будет не столько невыносимой усталостью электората от не меняющихся уже третье десятилетие лиц в избирательных бюллетенях, сколько нарастающим давлением внешней среды. Торжество левой повестки (“повесточки”, как язвительно называют её в российском интернете) в США и ЕС должно стать тревожным сигналом для отечественных охранителей: ведь всё, что становится интеллектуальной модой на Западе, рано или поздно приходит к нам.

1 Сергей Миронов в январе 2012 г. заявлял: “Все требования, которые выдвигались на Болотной площади, проспекте Сахарова и других акциях протеста, прошедших в декабре во всей России, мне лично предельно понятны и близки”.

Кирилл Бенедиктов
Eugene Rene

Понравилась статья?
Поделитесь с друзьями.

Share on facebook
Share on twitter
Share on vk
Share on odnoklassniki
Share on telegram
Share on whatsapp
Share on skype

При копировании или перепечатке материалов активная индексируемая ссылка на сайт fitzroymag.com обязательна.

4.3 8 голосов
Оцените статью
Подписаться
Уведомить о
0 Комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии