Праздник Шрёдингера

Слово есть, а вот с тем, что оно должно обозначать — явные проблемы
Фото: Алексей Антонов

Изрядное число статей, посвящённых празднику 4 ноября, озаглавлено как под копирку — “Праздник, которого нет”. Дело тут не только в слабом креативе журналистов, придумывающих заголовки — просто такое определение первым приходит на ум, когда вспоминаешь о Дне народного единства. Признаюсь — мне оно тоже сначала показалось свежим и оригинальным. Но потом я решил на всякий случай погуглить — вдруг кто-то уже додумался назвать так свою колонку или статью. “Кого-то” оказалось больше десяти.

“Странно — слова нет, а жопа есть!” — возмущалась некогда советским литературным пуризмом Фаина Раневская. В случае с Днём народного единства ситуация обратная — слово есть, а вот с тем, что оно должно обозначать — явные проблемы. От самой формулировки “День народного единства” попахивает такой олдскульной стилистикой, таким советским нафталином, что всерьёз использовать её современный человек — неважно, молодой или нет — просто не может. Даже в слегка изменённой форме — “День национального единства” — она звучала бы лучше. Но тут возникают сложности иного рода: нейтральное в общем-то слово “нация” до дрожи пугает отечественных идеологов, перепрыгнувших от Карла Маркса сразу к Карлу Попперу над головой Карла Шмитта.

Хуже, однако, то, что никакого “народного единства” не было ни в 2005 году, когда этот праздник отмечали впервые, ни в нынешнем, 2019. За 14 лет существования ДНЕ что-то похожее на “народное единство” имело место, пожалуй, только в 2014–2016 годы — однако и тогда это называлось гораздо более адекватным термином “крымский консенсус”. А теперь нет и его.

Правда в том, что по-настоящему народное единство может возникнуть только в ситуации, когда у народа (нации) есть Враг. Чётко обозначенный, поименованный, узнаваемый. Так было в 1612 году, когда собравшееся на Волге русское ополчение дошло до занятой поляками космополитической Москвы и вышвырнуло Врага из столицы, а потом и из страны. Так было в 1812 году, когда русское общество сплотилось против Врага — Наполеона и его “двунадесяти языков”. Так было и в 1941–1945 годы. Так — в редуцированной форме, но всё же — было и в 2014 году, когда Россия в ходе хирургической военной операции вернула себе Крым. В крымских событиях тоже присутствовал Враг, правда, не такой страшный, как в 1941 или 1812. И хотя государственная пропагандистская машина сделала всё возможное, чтобы лишить Русскую Весну национального характера (не случайно в официальных документах она всегда именовалась не Русской, а Крымской), в массовом сознании Крым-2014 всё равно остался эпизодом войны между Русскими и их Врагами (украинцами-“бандеровцами” и стоящими за ними американцами-“пиндосами”). На этом противостоянии и возник хрупкий “крымский консенсус”, который — теоретически — можно было развернуть в стабильную общенациональную конструкцию. Сделано этого, однако, не было — напротив, власть последовательно предпринимала крайне непопулярные шаги, консенсус этот разрушившие. Достаточно вспомнить одну пенсионную реформу.

Если же попробовать разобраться в этой проблеме глубже, то обнаружится, что никакое “народное единство” в рамки современной либеральной демократии не вписывается. Больше того — оно противоречит духу этой самой либеральной демократии, потому что вызывает вполне недвусмысленные аналогии с мрачными авторитарными режимами прошлого века, которые — что уж греха таить — опирались как раз на объединённые общими целями и ценностями массы. Иными словами, на пресловутое “единство”.

Можно спорить о том, отвечает ли нынешняя российская политическая система требованиям либеральной демократии (по ряду параметров отвечает, по ряду — нет) — но с тем, что она явно тяготеет к западным образцам, спорить вряд ли кто станет. И в этом своём стремлении “догнать и перегнать” Запад российская власть прежде всего копирует отношение западных элит к “национальному единству”.

Это отношение — страх.

Несмотря на тысячи громких слов о “народном единстве”, несмотря на внедрение в общественную жизнь соответствующего праздника, система на деле черпает силу в противостояниях различных социальных групп, раскалывающих общество на несколько враждующих лагерей. “Белые” против “красных”, внуки “комиссаров в пыльных шлемах” против потомков недорезанной русской интеллигенции и раскулаченных крестьян, “либералы” против “консерваторов”, “Эхо Москвы” против “Царьграда”. Это противостояние возникло естественным путем, в силу трагических событий русской истории — но поддерживается оно вполне искусственно.

Вся искусственность этого процесса отражена в одной фотографии, на которой известный государственник Захар Прилепин обнимается с не менее известным оппозиционером Дмитрием Быковым. При взгляде на это фото становится ясно, что бюджеты, выделяющиеся на “защиту скреп” и “развал России”, примерно одинаковы, и, возможно, администрируются одними и теми же менеджерами.

modernpoetry.ru

Было бы банальностью заканчивать этот текст размышлением о том, что все мы живём в обществе спектакля, и что День народного единства — просто элемент этого не слишком-то зажигательного “капустника”. Поэтому закончу другим.

Когда-нибудь у нас снова появится Враг. Точнее, наступит момент, когда мы — включая в это понятие и власть, и пропагандистскую машину, и нас с вами — будем вынуждены признать, что Враг всё-таки есть, и что он стоит у ворот.

И вот тогда, в этот миг, для нас и наступит настоящий День национального единства. А если не наступит, то Враг перешагнёт нас, даже не заметив.

Кирилл Бенедиктов

Понравилась статья?
Поделитесь с друзьями.

Share on facebook
Share on twitter
Share on vk
Share on odnoklassniki
Share on telegram
Share on whatsapp
Share on skype

При копировании или перепечатке материалов активная индексируемая ссылка на сайт fitzroymag.com обязательна.

Вам также может понравиться

0 0 голосов
Оцените статью
Подписаться
Уведомить о
0 Комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии