19695216223.1677ed0.5e7ee8b24e274332bc9d1fc593dd00ec

Праздник Шрёдингера

Слово есть, а вот с тем, что оно должно обозначать — явные проблемы
Фото: Алексей Антонов | Fitzroy Magazine

Изрядное число статей, посвящённых празднику 4 ноября, озаглавлено как под копирку — “Праздник, которого нет”. Дело тут не только в слабом креативе журналистов, придумывающих заголовки — просто такое определение первым приходит на ум, когда вспоминаешь о Дне народного единства. Признаюсь — мне оно тоже сначала показалось свежим и оригинальным. Но потом я решил на всякий случай погуглить — вдруг кто-то уже додумался назвать так свою колонку или статью. “Кого-то” оказалось больше десяти.

“Странно — слова нет, а жопа есть!” — возмущалась некогда советским литературным пуризмом Фаина Раневская. В случае с Днём народного единства ситуация обратная — слово есть, а вот с тем, что оно должно обозначать — явные проблемы. От самой формулировки “День народного единства” попахивает такой олдскульной стилистикой, таким советским нафталином, что всерьёз использовать её современный человек — неважно, молодой или нет — просто не может. Даже в слегка изменённой форме — “День национального единства” — она звучала бы лучше. Но тут возникают сложности иного рода: нейтральное в общем-то слово “нация” до дрожи пугает отечественных идеологов, перепрыгнувших от Карла Маркса сразу к Карлу Попперу над головой Карла Шмитта.

Хуже, однако, то, что никакого “народного единства” не было ни в 2005 году, когда этот праздник отмечали впервые, ни в нынешнем, 2019. За 14 лет существования ДНЕ что-то похожее на “народное единство” имело место, пожалуй, только в 2014–2016 годы — однако и тогда это называлось гораздо более адекватным термином “крымский консенсус”. А теперь нет и его.

Правда в том, что по-настоящему народное единство может возникнуть только в ситуации, когда у народа (нации) есть Враг. Чётко обозначенный, поименованный, узнаваемый. Так было в 1612 году, когда собравшееся на Волге русское ополчение дошло до занятой поляками космополитической Москвы и вышвырнуло Врага из столицы, а потом и из страны. Так было в 1812 году, когда русское общество сплотилось против Врага — Наполеона и его “двунадесяти языков”. Так было и в 1941–1945 годы. Так — в редуцированной форме, но всё же — было и в 2014 году, когда Россия в ходе хирургической военной операции вернула себе Крым. В крымских событиях тоже присутствовал Враг, правда, не такой страшный, как в 1941 или 1812. И хотя государственная пропагандистская машина сделала всё возможное, чтобы лишить Русскую Весну национального характера (не случайно в официальных документах она всегда именовалась не Русской, а Крымской), в массовом сознании Крым-2014 всё равно остался эпизодом войны между Русскими и их Врагами (украинцами-“бандеровцами” и стоящими за ними американцами-“пиндосами”). На этом противостоянии и возник хрупкий “крымский консенсус”, который — теоретически — можно было развернуть в стабильную общенациональную конструкцию. Сделано этого, однако, не было — напротив, власть последовательно предпринимала крайне непопулярные шаги, консенсус этот разрушившие. Достаточно вспомнить одну пенсионную реформу.

Если же попробовать разобраться в этой проблеме глубже, то обнаружится, что никакое “народное единство” в рамки современной либеральной демократии не вписывается. Больше того — оно противоречит духу этой самой либеральной демократии, потому что вызывает вполне недвусмысленные аналогии с мрачными авторитарными режимами прошлого века, которые — что уж греха таить — опирались как раз на объединённые общими целями и ценностями массы. Иными словами, на пресловутое “единство”.

Можно спорить о том, отвечает ли нынешняя российская политическая система требованиям либеральной демократии (по ряду параметров отвечает, по ряду — нет) — но с тем, что она явно тяготеет к западным образцам, спорить вряд ли кто станет. И в этом своём стремлении “догнать и перегнать” Запад российская власть прежде всего копирует отношение западных элит к “национальному единству”.

Это отношение — страх.

Несмотря на тысячи громких слов о “народном единстве”, несмотря на внедрение в общественную жизнь соответствующего праздника, система на деле черпает силу в противостояниях различных социальных групп, раскалывающих общество на несколько враждующих лагерей. “Белые” против “красных”, внуки “комиссаров в пыльных шлемах” против потомков недорезанной русской интеллигенции и раскулаченных крестьян, “либералы” против “консерваторов”, “Эхо Москвы” против “Царьграда”. Это противостояние возникло естественным путем, в силу трагических событий русской истории — но поддерживается оно вполне искусственно.

Вся искусственность этого процесса отражена в одной фотографии, на которой известный государственник Захар Прилепин обнимается с не менее известным оппозиционером Дмитрием Быковым. При взгляде на это фото становится ясно, что бюджеты, выделяющиеся на “защиту скреп” и “развал России”, примерно одинаковы, и, возможно, администрируются одними и теми же менеджерами.

modernpoetry.ru

Было бы банальностью заканчивать этот текст размышлением о том, что все мы живём в обществе спектакля, и что День народного единства — просто элемент этого не слишком-то зажигательного “капустника”. Поэтому закончу другим.

Когда-нибудь у нас снова появится Враг. Точнее, наступит момент, когда мы — включая в это понятие и власть, и пропагандистскую машину, и нас с вами — будем вынуждены признать, что Враг всё-таки есть, и что он стоит у ворот.

И вот тогда, в этот миг, для нас и наступит настоящий День национального единства. А если не наступит, то Враг перешагнёт нас, даже не заметив.

Кирилл Бенедиктов

Добавить комментарий

Оставлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.

Вход

Вступить в клуб