Срочно в номер 18.03.2020

Урок вечной молодости

Умер Эдуард Лимонов. В принципе дальше можно не продолжать, всё сказано этими тремя словами, из которых первое плохо сочетается с двумя другими.

Умер Эдуард Лимонов, и это меня лично задело, хотя, признаться, я редко оплакиваю почивших знаменитостей в общем хоре. Но Лимонов был не из тех переживших своё время VIP-персон, смерть которых — лишь долгожданный повод о них вспомнить. 

Лимонов до последнего момента жил с нами, жил ярче и значительнее нас. Вот ещё вчера он ругался с Захаром Прилепиным, до этого ещё с кем-то ругался, что-то доказывал, от чего-то открещивался, скитался, сходился и расходился с женщинами, издавал книгу за книгой… словом, жил безостановочно, как будто только разогнался жить, и казалось, что число “77”, обозначавшее его текущий возраст, ничего особо не значит, что это просто сочетание двух счастливых цифр.

Умер последний русский писатель, который мог бы с полным правом претендовать на Нобелевскую премию. Причём даже не по уровню своей беллетристики — “тонких стилистов” у нас пруд пруди, — а по масштабу своей личности. Он и только он был ровней предыдущим отечественным нобелиатам. Да он и сам, не страдая ложной скромностью, так себя мыслил. После Бродского и Солженицына, говорил он, остался я один. 

Нельзя назвать случайностью то, что все трое были эмигрантами. Русский писатель — это судьба, а судьба — это путь, дальняя дорога. Впрочем, обильные механические перемещения по миру до эпохи коронавируса были доступны многим писателям и неписателям, но это не придавало им лимоновского масштаба. Но Лимонов, помимо разъездов между городами, странами и фронтами — Харьков — Москва — Нью-Йорк — Париж — Югославия — Приднестровье — Абхазия и далее везде, — проделал свой внутренний путь, и этот путь был куда грандиознее.

Просто сравните фотографии. Лимонов последних лет, тот Лимонов, к которому мы привыкли — пожилой мыслитель с бородкой, напоминающий Троцкого. Лимонов героического периода девяностых — уличный вожак с жёсткими чертами лица и выбритыми висками. А молодой Лимонов — личность совсем не героическая, в круглых очках, с богемной волнистой шевелюрой и мягким взглядом. По виду — не компаньон для похода в разведку. В этом Лимонове был виден ровесник Пола Маккартни. Вот кому бы создать русский The Beatles. “Ахматовские сироты” — Бродский, Рейн, Найман, Бобышев — были четвёркой, но они не был битлами. Лимонов был битлом, но он был один. В литературе он был и остался одиночкой.

Обманчивость Лимонова в том, что он прежде всего поэт, хотя стихов написал гораздо меньше, чем прозы. Но он и в прозе тоже поэт. Ему не было интересно придумывать персонажей. Ему было достаточно того, что он придумал себя — вернее, своего лирического героя. Между ним и лирическим героем, конечно же, была трудно определимая дистанция. Был Венедикт Ерофеев — и Веничка. Был Эдуард Лимонов — и Эдичка. Но “Москва — Петушки” прямо называется поэмой, а “Это я, Эдичка” поэмой не называется, из-за чего один эпизод оттуда так навсегда и остался главным предметом обывательских пересудов об авторе. 

Но в Эдичке, духовном наследнике сэлинджеровского Холдена Колфилда, трудно было увидеть “Деда” нацболов, уж больно велико расстояние между этими персонажами. Эдичка, конечно, бунтарь, но он бунтарь в свою пользу, циничный субпассионарий, индивидуалист, желающий удовольствий, славы и денег. В сущности, в годы перестройки Эдуард Лимонов, один из авторов зажигательного, матерного и циничного журнала “Мулета”, тайными тропами проникавшего в Советский Союз, воспринимался в контексте той силы, которая неумолимо разрушала страну — ведь многие герои первоначального накопления тоже были субпассионариями, по-своему обаятельными разбойниками.

И вдруг в 1993 году мы увидели Лимонова во главе им самим придуманного, абсурдного по звучанию “национал-большевизма”. Название движения как будто бы было нарочно составлено из двух идеологических слов, наиболее ненавидимых победившей силой. И в этот момент возникает загадка, которую, впрочем, каждый волен разгадывать как пожелает: НБП — это был политический проект или художественный? Это результат эволюции взглядов Лимонова на политику как нечто внешнее по отношению к его писательству или эволюции его внутреннего представления о своих литературных задачах? 

Примерно так же люди гадают: Онегин у Пушкина стал бы или не стал бы декабристом? Но “разность” между Онегиным и его автором всё же больше, чем между Эдичкой (“молодым негодяем”, подростком Савенко) и Эдуардом Вениаминовичем Савенко-Лимоновым. Никакой Онегин не вытащил бы самого Пушкина на площадь. Повзрослевший Эдичка — вытащил и своего автора, и множество пошедших за ним молодых людей.

Я бы сказал, что в своем развитии литературная деятельность Лимонова в какой-то момент переросла его собственное “я”, и автор принялся создавать литературу не только из букв, но и из сограждан. Это опасное для писателя дело: Габриэле д’Аннунцио и Юкио Мисима не дадут соврать. Лимонова часто упрекали в том, что ради своего то ли политического, то ли скорее художественного замысла он подводил очарованных им юношей под тюремные сроки. Он оправдывался тем, что и сам сидел. Отсидка за политику — это, конечно, не индульгенция, но (так уж устроена наша литература) это ещё один белый шар в пользу несостоявшейся нобелевки “Деда” — и его состоявшегося бессмертия. 

Да, “больше, чем поэт” — это по-прежнему важно для русских. И тем более важно это было для самого Лимонова, не жаловавшего “чистое искусство”. Как ни относись к НБП, Лимонов — это писатель, создавший целую молодежную субкультуру. Много ли таких писателей? Навскидку я могу назвать Аркадия Гайдара и Владислава Крапивина. Но эхо НБП в русской идеологии и культуре звучит и в обозримом будущем будет звучать гораздо громче. 

Мне не очень ловко писать про Лимонова. Когда-то он был андерграундным, потом эмигрантским тусовщиком, затем стал политиком и публицистом. Во всех его ипостасях с ним общалось великое множество людей, а я его практически не знал. Пару раз случалось сидеть с ним за одним столом — и только. Правда, есть у нас общий отрезок биографии: в течение трёх лет я вместе с Лимоновым — самим Лимоновым! — сотрудничал в газете “Известия”. Мы с ним пришли туда почти одновременно, в конце 2012 года, и были вычищены из состава авторов день в день, в феврале 2016 года. Мы оба сражались пером за Новороссию; конечно, Лимонов делал это гораздо пламеннее. И по большому счёту проиграл, как и все мы. 

Да, Лимонов как практический политик — это сплошная неудача. И нацболы, прогремев, ничего толком не добились, и союз с Каспаровым и Касьяновым в рамках “Другой России” был довольно нелеп для него, и “Стратегия-31” быстро превратилась в нечто унылое. Лимонов-оппозиционер проигрывал раз за разом. Но и Лимонов-лоялист в итоге не вписался в систему — и тем ещё прочнее утвердил себя как поэта. 

Двадцатилетний Лимонов написал стихотворение, в котором он как будто бы прорицает собственную дряхлость, вживается в неё — и в самом деле, здесь угадана интонация старого, заговаривающегося человека:

В совершенно пустом саду
собирается кто-то есть
собирается кушать старик
из бумажки какое-то кушанье

Половина его жива
(старика половина жива)
а другая совсем мертва
и старик приступает есть

Он засовывает в полость рта
перемалывает десной
что-то вроде бы творога
нечто будто бы творожок

Он не успел стать таким стариком. Он ушёл от нас, сохранив свой молодой дух, оставшись для нас уроком вечной молодости. А вот мир вокруг него постарел и уже не в силах пережёвывать свои всегдашние кушанья. И в последние свои дни Эдуард Лимонов увидел, как этот мир разваливается на куски. Думаю, он очень хотел посмотреть, что будет дальше. Придётся досматривать за него.

Игорь Караулов

Комментарии

0 комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии