Срочно в номер 29.11.2021

Не проходит бесследно: памяти Александра Градского

Время чтения: 3 минуты.

Это было 50 лет назад. Группа “Скоморохи” стала лауреатом фестиваля политической песни “Юность обличает империализм”, а на фестивале молодёжных ансамблей “Серебряные струны — 1971” в закрытом городе Горьком получила шесть из восьми призов. Гран-при за вокал заслуженно достался Александру Градскому, к которому в то время трудно было относиться равнодушно. Его напористую манеру или принимали, или напрочь отторгали. Так начиналось официальное признание певца, которого уже тогда называли “отцом советской рок-музыки”. Отцом — несмотря на очевидную молодость. Ведь ещё в юности он написал свой “Синий лес” — одну из первых песен на русском языке в новых ритмах. “Скомороший” период был, быть может, самым плодотворным для Градского-композитора. Он постоянно экспериментировал: это был свободный полёт в мелодиях, стихах и вокальных экзерсисах — то нервных, то меланхоличных.


Александр Градский
Александр Градский

Лёгкий жанр в советские времена, по сравнению с соседними странами, выглядел серьёзнее и взрослее. В этом было особое обаяние, над советской эстрадой сияли несомненные вершины, но часть публики тосковала по взрыву, по бунту, по чему-то оглушительно новому. И предводителем всех бунтарей на музыкальной сцене в конце 1960‑х стал Александр Градский. О бунтарстве он в позднейшие годы вспоминал с иронией, а песни остались.

То, что из того поколения молодых мятежников “худсовет” (в широком смысле слова) выбрал именно его — это знаменательно. Он был нечастым гостем на телеэкранах, но всё-таки там появлялся, несмотря на буйную шевелюру, которая действовала на руководство как мощнейший раздражитель. Но когда к длинным волосам прилагался талант — это другое дело. Уже в юности Градский показал себя талантливым профессионалом — и в этом жанре до сих пор у нас совсем немного образцов, равных тем “скоморошьим” песням.

Голос Градского сопровождал золотые годы советского кино и мультипликации. В 1973 году Андрон Кончаловский пригласил его в фильм “Романс о влюблённых” — композитором, а по существу — соавтором всей картины. Это попытка рок-оперы на советский лад — и по фактуре, и по духу. И многое, очень многое у Градского в “Романсе о влюблённых” получилось. И сочинял, и пел он в те годы неистово. И именно это требовалось молодой аудитории! Новый музыкальный язык, усиленный звук, усиленная патетика. У Градского это вышло на славу и на совесть. Некоторые из тех песен так и остались непревзойдёнными в его творчестве: “Только ты и я”, “Любовь”. Всё это звучало резко, неожиданно. Музыка, думаю, оказалась сильнее и долговечнее фильма. Он потом продолжал эту линию — и в рок-опере “Стадион”, и в вокальной сюите на русские темы, и в песнях на стихи Николая Рубцова и Саши Чёрного.

Песня “Как молоды мы были” появилась, когда самому Градскому было далеко до осени. Ему исполнилось только 25. А настроение этой баллады — чувства человека, которому под пятьдесят. Александре Пахмутовой и Николаю Добронравову было кому предложить эту песню. Замечательных певцов в возрасте “за сорок” тогда хватало. Но они рискнули, сделали ставку на Градского, на его надтреснутый голос, на его темперамент и эксцентрику.

И вскоре уже полстраны ему подпевало: “Пер-рвый тайм мы уже отыграли…”. Певцу удалось преодолеть сопротивление возраста, молодёжного стиля — и его вопль по “юности ушедшей” не выглядел фальшиво. Он что-то важное нашёл в самом себе, не просто выпевал фразы, а понимал, о чём рассказывает. Потом Градский пел эту песню всю жизнь, наполняя её новым опытом и смыслом. Она стала даже слишком популярной, во многом заслонив другие его работы, в том числе — композиторские. Так уж сложилось.

Ему вообще удавались “песни советских композиторов”. Среди самых больших побед Градского — “Жил-был я” и “Джоконда” Давида Тухманова, “Любимая, спи” и “Ничей” Юрия Саульского. Тончайшая работа — “Сонет”, который замечательный композитор Евгений Крылатов написал на стихи Градского. Эта песня звучит в фильме “С любимыми не расставайтесь”. А панорамная баллада о корабле из фильма “Свой среди чужих, чужой среди своих”? Эту композицию Эдуарда Артемьева и Натальи Кончаловской, наверное, мог по-настоящему исполнить только он — мужественно и эксцентрично, в духе фильма.

Где патетика — там и эксцентрика. Так нередко бывает с неуёмными. Он легко перевоплощался в Кощея, в рыбу-пилу и добряка-моряка из детских сказок. В этих работах Градский — актёр уровня Олега Анофриева… Он просто, как правило, не брался за то, чего не мог исполнить с изюминкой. Было одно исключение. На мой взгляд, в середине 1980‑х певец неожиданно с головой ушёл в эстетику и даже мелодику Владимира Высоцкого. А повторять Высоцкого — дело заведомо проигрышное. Этот период зонгов под акустическую гитару помог Градскому что-то найти в поэзии. Но как музыканта, композитора он себя в то время обкрадывал. Таких изящных песен, как “Южная прощальная” 1980 года, в бардовском духе он не создал. И даже в вокальной сюите “Монте-Кристо” многие мелодии слишком явно напоминают “оригинал”.

Да, некоторые из зонгов в то время звучали смело, их демонстрировали в программе “Взгляд”:

Нас из страха сделал Сталин,

А Ильич — из кумача…

Всё это слишком напоминало Высоцкого — только на перестроечный лад. Вторичные получились песни. Градский стал одним из глашатаев перемен — правда, в первый ряд “прорабов Перестройки”, к счастью, не попал. Считается, что именно он придумал слово “совок” — правда, тогда оно имело прикладной музыкантский смысл. Но в 1991 году, когда возник проект “Прощание с гимном Советского Союза” — явно издевательский, Градский не просто отказался в этом участвовать, но и осудил это хамоватое начинание.

А то, во что превратилась страна в 1992 году, ему сразу не приглянулось. Слишком бросалась в глаза деградация культуры. Что предложила новая эпоха? Для мужчин — худшие образцы кабацкого жанра, для женщин — латиноамериканские сериалы во всей их пластмассовой красе. Так отвлекали от политики идеологи времён царя Бориса.

Мне вспоминается встреча с участниками ГКЧП в телевизионном “Пресс-клубе”. Поверженные, подсудимые, подконвойные, они вышли в эфир — Олег Бакланов, Валентин Павлов, Олег Шенин… И журналисты — из тогдашнего либерального большинства — решили превратить эту встречу в избиение ослабленного противника. Воистину: нет ничего омерзительнее разрешённой смелости. И только один человек встал на защиту чести и достоинства, заставил негодяя извиниться, постарался прекратить балаган — это Александр Градский, который не симпатизировал ГКЧП, но хамства не принимал безоговорочно. Он показал, что и в коммерческое время можно сохранять независимую позицию. Именно тогда у Градского (а он был мастером на неологизмы) вырвалось слово: “журналюги”. Их становилось всё больше. И Градский на много лет отгородился от этого мира, жил наособицу, в своей музыке. Сочинял и записывал “Мастера и Маргариту”, иногда давал ворчливые и мудрые интервью.

C годами он стал добродушнее. Таким его узнали в последние годы миллионы телезрителей и тех, кто наблюдал в интернете за перипетиями шоу “Голос”. Ученики Градского неизменно первенствовали, но дело даже не в этом. Градский, превратившись в мэтра, оказался на удивление искренним, тактичным и справедливым джентльменом, по-прежнему влюблённым в музыку. Он подчас выглядел даже не белой вороной, а просто человеком среди кукол и масок. Его присутствие, собственно говоря, и придавало смысл всему этому телевизионному действу.

В “Голосе” он никому себя не противопоставлял, держался корректно по отношению к коллегам — по крайней мере, более корректно, чем можно было ожидать от вечного возмутителя спокойствия. Но — “льва видно по когтю”. И весь современный шоу-бизнес — пёстрый, шумный и скучный — оказался в его тени. Он знал и ценил десяток музыкальных жанров, умел “включать” и разум, и сердце — по необходимости. Конечно, нельзя сказать, что молодая аудитория приняла его безоговорочно. В лёгком жанре даже самые серьёзные фигуры быстро превращаются в динозавров. Но поклонников Градского, которые находили в интернете его старенькие записи, за последние годы стало на порядок больше. Знаю, что сегодня они от души скорбят — и это ценное чувство. И для них самих, и для памяти об Александре Борисовиче. Он оказался талантливым (и потому часто — трогательным) педагогом, настоящим. И выглядел осколком канувшей — не только у нас, во всем мире — утончённой цивилизации.

Вся его жизнь была творческим поиском: он прислушивался к нотам, сомневался, познавал… И стихи Семёна Кирсанова из цикла “Больничная тетрадь”, звучавшие как завещание, пел со всё более глубоким пониманием:

Встань. Сбрось сон.

(Не смотри, не надо…)

Сон не жизнь.

(Снилось и забыл).

Сон как мох

в древних колоннадах.

(Жил-был я…)

Вспомнилось, что жил.

И часто ещё нам вспомнится, как он жил и пел.

Вечная память Вам, Александр Борисович!

Арсений Замостьянов

Автор — заместитель главного редактора журнала “Историк”

Специально для Fitzroy Magazine

Комментарии

0 комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии